КОНСТАНТИН СЛУЧЕВСКИЙ

1837-1904

К. Случевский (1900)
К. Случевский (1900)

Поэзия Константина Константиновича Случевского принадлежит двум эпохам. Его дебют в «Современнике» в 1860 г., восторженно встреченный Ап. Григорьевым, Тургеневым, был осмеян прогрессивной критикой. Случевский надолго уходит из литературы, изучает философию и естественные науки, служит в Главном управлении по делам печати, в министерстве государственных имуществ; он приближен ко двору, имеет чин камергера. В свите великого князя путешествует по северу и северо-западу России и оставляет живо написанные, богатые фактами очерки.

С 80-х годов Случевский вновь выступает как поэт, в 1898 г. выходят в свет его сочинения в шести томах стихов и прозы. На переломе веков он уже признанный мэтр, окруженный учениками и почитателями; среди постоянных посетителей его «пятниц» молодые Брюсов, Бальмонт. Символисты охотно печатают Случевского в своих альманахах. В «Северных цветах» И. Коневской дает восторженную характеристику Случевскому — «единственному в своем роде из русских поэтов по буйной яркости, размаху и причудливой изощренности своей живописи»; Брюсов пишет о нем статью, назвав ее «Поэт противоречий». В 1902 г. выходит сборник стихов «Песни из “Уголка”». Последние циклы стихов — «Загробные песни» и «В том мире» («Русский вестник», 1902—1903).

Темы Случевского — безвременье, жизнь-сон «пролгавшихся людей» с окаменевшей, «убывающей» душой. Содержанием его поэзии становится состояние дисгармонии и разлада. Он определяет себя как поэта диссонансов («смех в рыдании и тихий плач в веселии»). Точная предметная деталь соседствует со свободной фантазией, а фантастические видения обладают вещественной пластичностью. Прозаическую, обиходную речь сменяет размашистая метафоричность. При этом ему свойственны печальная искренность и «тон какого-то своеобразного простодушия» (Вл. Соловьев). Характерная черта поэзии Случевского — материализация духовного, оплотнение невещественного, ощущение неба, тумана, облаков, ветра как плотной материальной среды (даже тени «лежат, навалившись одни на других»).

Случевского привлекает состояние «переходности». Он фиксирует грани сна и яви, ясного сознания и безумия, фантазии и реальности, ночи и утра, наконец, жизни и смерти, пытаясь разгадать, «в чем смысл срединного мгновенья» («Но неизведанная тайна, / Потемки — самый переход»). К этой пограничной ситуации, «между жизнью и смертью» поэт подходит аналитически, соединяя шестидесятнический рационализм и доверие к науке с верой в потустороннее бытие. Цикл стихов «Загробные песни» для Случевского — выполнение своего рода нравственной задачи: «...облегчить, насколько возможно, странствования мятущегося духа человека, именно в наше глубоко безотрадное время».

Тревожась о хаотичности и дисгармоничности мира, он хаос, однако, не принимает как неизбежность, но верит в конечное торжество красоты, добра, поэзии:

А Ярославна всё-таки тоскует
В урочный час на каменной стене.

Изд.: Случевский К. Стихотворения. Поэмы. Проза. М., 1988.

59

* * *

Ты не гонись за рифмой своенравной
И за поэзией — нелепости оне:
Я их сравню с княгиней Ярославной,
С зарею плачущей на каменной стене.

Ведь умер князь, и стен не существует,
Да и княгини нет уже давным-давно;
А всё как-будто, бедная, тоскует,
И от нее не всё, не всё схоронено.

Но это вздор, обманное созданье!
Слова — не плоть... Из рифм одежд не ткать!
Слова бессильны дать существованье,
Как нет в них также сил на то, чтоб убивать...

Нельзя, нельзя... Однако преисправно
Заря затеплилась; смотрю, стоит стена;
На ней, я вижу, ходит Ярославна,
И плачет, бедная, без устали она.

Сгони ее! Довольно ей пророчить!
Уйми все песни, все! Вели им замолчать!
К чему они? Чтобы людей морочить
И нас, то здесь — то там, тревожить и смущать!

Смерть песне, смерть! Пускай не существует!
Вздор рифмы, вздор стихи! Нелепости оне!..
А Ярославна всё-таки тоскует
В урочный час на каменной стене...

1898

* * *

Высоко гуляет ветер,
Шевелит концы ветвей...
Сильф воздушный, сильф прекрасный,
Вей, красавец, шибче вей!

Там тебе простор и воля;
Всюду, всюду — светлый путь!
Только книзу не спускайся,
Не дыши в людскую грудь.

60

Станешь ты тоскою грузен,
Станешь вял, лишишься сна;
Грудь людская, будто улей,
Злых и острых жал полна...

И тебя, мой сильф воздушный,
Не признать во цвете лет;
Побывав в болящей груди,
Обратишься ты в скелет;

Отлетев, в ветвях застрянешь
Сочлененьями костей...
Не спускайся наземь, ветер,
Вей, мой сильф, но выше вей!..

1898

* * *

Не померяться ль мне с морем?
Вволю, всласть души?
Санки крепки, очи зорки,
Кони хороши...

И несчитанные версты
Понеслись назад,
Где-то, мнится, берег дальний
Различает взгляд.

Кони шибче, веселее,
Мчат во весь опор...
Море места прибавляет,
Шире кругозор.

Дальше! Кони утомились,
Надо понукать...
Море будто шире стало,
Раздалось опять...

А несчитанные версты
Сзади собрались
И кричат, смеясь, вдогонку:
«Эй, остановись!»

Стали кони... Нет в них силы,
Клонят морды в снег...
Ну, пускай другой, кто хочет,
Продолжает бег!

61

И не в том теперь, чтоб дальше...
Всюду — ширь да гладь!
Вон как вдруг запорошило...
Будем умирать!

1898

* * *

Пред великою толпою
Музыканты исполняли
Что-то полное покоя,
Что-то близкое к печали;

Скромно плакали гобои
В излияньях пасторальных,
Кружевные лились звуки
В чудных фразах музыкальных...

Но толпа вокруг шумела:
Ей нужны иные трели!
Спой ей песню о безумье,
О поруганной постели;

Дай ей резких полутонов,

Тактом такт перешибая,
И она зарукоплещет,
Ублажась и понимая...

1900

* * *

Вконец окружены туманом прежних дней,
Всё неподвижней мы, в желаньях тяжелей;
Всё у́же горизонт, беззвучнее мечты,
На всё спускаются завесы и щиты...

Глядишь в прошедшее, как в малое окно;
Там всё так явственно, так всё озарено,
Там светят тысячи таинственных огней;
А тут — совсем темно и, что ни час, темней...

Весь свет прошедшего как бы голубоват.
Цвет взглядов юности! Давно погасший взгляд.
И сам я освещен сиянием зари...
Заря в свершившемся! Любуйся и смотри!..

62

Как ясно чувствую и как понятно мне,
Что жизнь была полней в той светлой стороне!
И что за даль видна за маленьким окном —
В моем свершившемся, чарующем былом!

Ведь я там был в свой час, но я не сознавал.
И слышу ясно я — мне кто-то прошептал:
«Молчи! Довольствуйся возможностью смотреть!
Но, чтоб туда пройти, ты должен умереть!»

1900

* * *

В чудесный день высь неба голубая
Была светла;
Звучали с церкви, башню потрясая,
Колокола...

И что ни звук, то новые виденья
Бесплотных сил...
Они свершали на землю схожденье
Поверх перил.

Они, к земле спустившись, отдыхали
Вблизи, вдали...
И незаметно, тихо погасали
В тенях земли...

И я не знал под обаяньем звона:
Что звук, что свет?
Для многих чувств нет меры, нет закона
И прозвищ нет!..

1900

* * *

Как? Опять Страшный суд! мне вослед, по пятам!
Но ведь это совсем невозможно!
Я в земле не лежал на поживу червям?
Это страшно, ужасно, безбожно...
А воскресшие шли от начальных начал,
От конечных концов приходили:
Громкий благовест в небе пылавшем звучал,
Солнца пели и звезды звонили!
И не видел я вовсе страдальческих лиц,

63

Что, бывало, в гробах поражали:
Все в молитвенном шествии падали ниц!
И, поднявшись, на небо взирали.
Грохот слышался всюду от глыб земляных,
Что валились в пустые могилы;
Треск от царских гробниц, в разрушении их
Повеленьем неведомой силы...
Разрушалась и Смерть. В ней погасла алчба,
Слух погас, затуманилось зренье,
Постигала ее каждой жизни судьба —
Прикоснулось всесильное тленье!
Проходили вблизи ее сонмы людей,
Шел и я, все мы вдаль уходили...
Боль затихла в груди... Прежде было больней...
Но зачем вы глаза мне закрыли?
Ведь я вижу сквозь медь... Слышу говор людской...
Что-то жгучее дали мне! жгите!!!
А я всё-таки буду опять сам собой...
Да! Я выпорхну! Ну-ка! Ловите!

1902

* * *

Умер я! Есть ощущения:
Не понять их, не познав
Новость первого мгновения!
Я окреп, нетленным став...
Ночь!.. Вдали земля туманная,
Мать всех в мире матерей,
Мне в былом обетованная
И очаг души моей!
Полуночница усталая,
Без меня несешься ты,
Вся больная, захудалая,
В стогнах вечной немоты...
А путям твоим и следу нет!
Но, кому бессмертным стать,
На тебе родиться следует,
На тебе и умирать!
Умер я... Там, в темной темени,
Ты мелькаешь огоньком...
Там есть смерть! Там царство времени!
Там родные мне, мой дом!
Уносись же, горе-странница,
Как корабль среди зыбей,

64

В мириадах звезд избранница
И очаг души моей.
Я отпетый, я отчитанный,
Молча вслед тебе смотрю,
И в трудах, в скорбях воспитанный,
Смерть пройдя, — благодарю...

1902

РЕЦЕПТ МЕФИСТОФЕЛЯ

Я яд дурмана напущу
В сердца людей, пускай их точит!
В пеньку веревки мысль вмещу
Для тех, кто вешаться захочет!

Под шум веселья и пиров,
Под звон бокалов, треск литавров
Я в сфере чувства и умов
Вновь воскрешу ихтиозавров!

У передохнувших химер
Займу образчики творенья,
Каких-то новых, диких вер
Непочатого откровенья!

Смешаю я по бытию
Смрад тленья с жаждой идеала;
В умы бездумья рассую,
Дав заключенье до начала!

Сведу, помолвлю, породню
Окаменелость и идею,
И праздник смерти учиню,
Включив его в Четьи-Минею.

1903

БЫТЬ ЛИ ПЕСНЕ?

Какая дерзкая нелепость
Сказать, что будто бы наш стих,
Утратив музыку и крепость,
Совсем беспомощно затих!

65

Конечно, пушкинской весною
Вторично внукам, нам, не жить:
Она прошла своей чредою
И вспять ее не возвратить.

Есть вёсны в людях, зимы глянут
И скучной осени дожди,
Придут морозы, бури грянут,
Ждет много горя впереди...

Мы будем петь их проявленья
И вторить всем проклятьям их;
Их завыванья, их мученья
Взломают вглубь красивый стих...

Переживая злые годы
Всех извращений красоты, —
Наш стих, как смысл людской природы,
Обезобразишься и ты;

Ударясь в стоны и рыданья,
Путем томления пройдешь.
Минуешь много лет страданья —
И наконец весну найдешь!

То будет время наших внуков,
Иной властитель дум придет...
Отселе слышу новых звуков
Еще не явленный полет.

1903

66

Воспроизводится по изданию: Русская поэзия «серебряного века». 1890-1917. Антология. Москва: «Наука», 1993.
© Электронная публикация — РВБ, 2017. Версия 2.0 от 4 августа 2017 г.