ФЕДОР СОЛОГУБ

1863—1927

Ф. Сологуб, 1907
Ф. Сологуб, 1907

Когда Сологуб (псевдоним Федора Кузмича Тетерникова) был наряду с Горьким, Л. Андреевым и Куприным одним из самых известных писателей, его часто называли русским Бодлером. Лестное сравнение имело в виду не только оценку вклада в символизм; многие считали, что «цветы зла» — лучшее определение смысла творчества Сологуба. В его произведениях декадентство приобрело настолько впечатляющий облик, что тогда возникал вопрос: не его ли славословия смерти вызвали волну самоубийств, прокатившуюся по России? Противников у поэта было немало — от Горького, боровшегося с «сологубовщиной» в литературе, до петербургского прокурора, возбудившего дело против автора «оскорбляющих нравственность» романов «Мелкий бес» и «Навьи чары». Однако и те, кто не принимал сути лиризма Сологуба (например, Горький), ценили его большой дар. Хотя, как писал К. Чуковский, Сологуб в своих созданиях был неровным: «Наряду с чудесными стихами, классически прекрасными по форме, он написал целые сотни плохих».

«Стихов пишу больше, чем это нужно для людей, и в этом несчастье мое», — говорил поэт. Но привычка писать была спасением для его болезненно ранимой души. Детские стихи Сологуба возникали как плач из-за бесконечных порок и оскорблений, ставших уделом сына прислуги в богатом петербургском доме. Любимая и любящая мать била и унижала его, даже взрослого; будучи учителем в глуши, он просил разрешения начальства ходить на уроки босым — по бедности. За 10 лет жизни в провинции, послужившей «натурой» для «Мелкого беса», где запечатлен «ужас житейской пошлости» (Блок), Сологуб убедился в том, что зло всеобъемлюще и многогранно. Знакомство с философией пессимизма Шопенгауэра, популярной в годы становления поэта и близкой ему внутренне, довершило его формирование.

«Предмет его поэзии, — считал высоко ценивший Сологуба Блок, — скорее душа, преломляющая в себе мир, а не мир, преломленный в душе». Лирика Сологуба поражает цельностью: устойчивое пессимистическое настроение, узкий круг тем, повторяющиеся образы-символы. Один приходили из созданных автором мифов, выражавших его концепцию мира: злое начало бытия — Солнце-Дракон, Змий; избавительница от царящего зла — подруга-Смерть; урочища мечты — Земля Ойле, Звезда Маир. Другие символы шли от литературы (безобразная Альдонса, превращаемая в Дульцинею) и от впечатлений фольклора, обретавших необычайную вещественность (Лихо, Недотыкомка). Даже обыденные образы (качели, паутина) становились символами переживаний.

Сказанное не означает, что Сологуб не писал о другом и по-другому. Он откликался на важнейшие общественные и политические события. В цикле «Соборный благовест» (1904) дал образцы гражданской лирики, в стихах 1905—1906 гг. с болью писал о жертвах полицейского террора, высмеивал в сатирических журналах власть и духовенство.

Доступность поэзии возводилась Сологубом в эстетический принцип. Ее форма аскетически проста: ямб или хорей, неяркие рифмы, минимум эпитетов, четкам композиция. Лапидарность языка сочеталась с удивительной интонационной выразительностью, музыкальностью, что заставляло современников вновь и вновь восхищаться «магией» солгубовского стиха.

Поначалу Сологуба оценили только символисты. Его произведения, появившиеся в 1890-е годы в «Северном вестнике» и подписанные псевдонимом, придуманным в редакции, были замечены критикой, но одобрения не вызвали, равно как и сборник «Стихи. Книга первая» (СПб., 1896). Известность пришла постепенно: только после отдельного издания романа «Мелкий бес» (1907) и сборника стихов «Пламенный круг» (М., 1908) их автор становится знаменит. Отслужив 25-летний учительский

201

срок, уходит в отставку, женится ни писательнице, заводит салон, выпускает собрание сочинений, вместо стихов все больше пишет прозу и пьесы. «Женившись и обрившись, Сологуб разучился по-сологубовски любить Смерть и ненавидеть Жизнь», — заметил Блок в дневнике. «Очарования земли» (1914) — так назывался очередной сборник Сологуба. На войну 1914 г. он отозвался ура-патриотическими, очень слабыми стихами.

Февральскую революцию Сологуб встретил восторженно (сб. «Алый мак». М., 1917). Октябрьскую не принял, хотел уехать, но после смерти жены это намерение угасло. В 1920—1921 гг. вышло около десяти его сборников, в основном переиздания старых стихов. Литературный заработок ему давали переводы для «Всемирной литературы». Бо́льшая часть его поздней лирики, окрашенной просветленной печалью, посвящена памяти жены. «Бедный, слабый воин Бога, /Весь истаявший, как дым, /Подыши еще немного /Тяжким воздухом земным», — говорилось в предсмертном стихотворении поэта.

Изд.: Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1975. («Б-ка поэта». Большая серия).

* * *

Я — бог таинственного мира,
Весь мир в одних моих мечтах,
Не сотворю себе кумира
Ни на земле, ни в небесах.

Моей божественной природы
Я не открою никому.
Тружусь, как раб, а для свободы
Зову я ночь, покой и тьму.

28 октября 1896

* * *

Живы дети, только дети, —
Мы мертвы, давно мертвы.
Смерть шатается на свете
И махает, словно плетью,
Уплетенной туго сетью
Возле каждой головы.

Хоть и даст она отсрочку —
Год, неделю или ночь,
Но поставит всё же точку
И укатит в черной тачке,
Сотрясая в дикой скачке,
Из земного мира прочь.

202

Торопись дышать сильнее,
Жди — придет и твой черед.
Задыхайся, цепенея,
Леденея перед нею.
Срок пройдет — подставишь шею, —
Ночь, неделя или год.

15 апреля 1897

* * *

В поле не видно ни зги.
Кто-то зовет: «Помоги!»
Что я могу?
Сам я и беден и мал,
Сам я смертельно устал,
Как помогу?

Кто-то зовет в тишине,
«Брат мой, приблизься ко мне!
Легче вдвоем.
Если не сможешь идти,
Вместе умрем на пути,
Вместе умрем!»

18 мая 1897

ЗВЕЗДА МАИР

2

На Ойле далекой и прекрасной
Вся любовь и вся душа моя.
На Ойле далекой и прекрасной
Песней сладкогласной и согласной
Славит всё блаженство бытия.

Там, в сияньи ясного Маира,
Всё цветет, всё радостно поет.
Там, в сияньи ясного Маира,
В колыханьи светлого эфира,
Мир иной таинственно живет.

Тихий берег синего Лигоя
Весь в цветах нездешней красоты.
Тихий берег синего Лигоя —
Вечный мир блаженства и покоя,
Вечный мир свершившейся мечты.

22 сентября 1898

203

* * *

Недотыкомка серая
Всё вокруг меня вьется да вертится, —
То не Лихо ль со мною очертится
Во единый погибельный круг?

Недотыкомка серая
Истомила коварной улыбкою,
Истомила присядкою зыбкою, —
Помоги мне, таинственный друг!

Недотыкомку серую
Отгони ты волшебными чарами,
Или наотмашь, что ли, ударами,
Или словом заветным каким.

Недотыкомку серую
Хоть со мной умертви ты, ехидную,
Чтоб она хоть в тоску панихидную
Не ругалась над прахом моим.

1 октября 1899

* * *

В село из леса она пришла, —
Она стучала, она звала.
Ее страшила ночная тьма,
Но не пускали ее в дома.
И долго, долго брела она,
И темной ночью была одна,
И не пускали ее в дома,
И угрожала ночная тьма.
Когда ж, ликуя, заря взошла,
Она упала — и умерла.

25 июня 1902

* * *

В тихий вечер на распутьи двух дорог
Я колдунью молодую подстерег,
И во имя всех проклятых вражьих сил
У колдуньи талисмана я просил.
Предо мной она стояла, чуть жива,

204

И шептала чародейные слова,
И искала талисмана в тихой мгле,
И нашла багряный камень на земле,
И сказала: «Этот камень ты возьмешь, —
С ним не бойся, — не захочешь, не умрешь.
Этот камень всё на шее ты носи
И другого талисмана не проси.
Не для счастья, иль удачи, иль венца, —
Только жить, всё жить ты будешь без конца.
Станет скучно — ты веревку оборвешь,
Бросишь камень, станешь волен, и умрешь».

7 июля 1902

* * *

Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,
Спаси, помилуй, — я тону.

Не дай погибнуть раньше срока
Душе озлобленной моей, —
Я власти темного порока
Отдам остаток чёрных дней».

И Дьявол взял меня и бросил
В полуистлевшую ладью.
Я там нашел и пару весел,
И серый парус, и скамью.

И вынес я опять на сушу,
В больное, злое житие,
Мою отверженную душу
И тело грешное мое.

И верен я, отец мой Дьявол,
Обету, данному в злой час,
Когда я в бурном море плавал
И ты меня из бездны спас.

Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю,
И, соблазняя, соблазню.

23 июля 1902

205

* * *

Свободный ветер давно прошумел
И промчался надо мною,
Долина моя тиха и спокойна, —
А чуткая стрела
Над гордою башнею возвышенного дома
Всё обращает свое тонкое острие
К далекой и странной области
Мечты.
Уже и самые острые,
Самые длинные
Лучи
Растаяли в мглистом безмолвии.
Туман поднимается
Над топкими берегами реки.
Усталые дети чего-то просят
И плачут.
Наступает
Моя последняя стража.
Дивный край недостижим, как прежде,
И Я, как прежде, только я.

19 июня 1904

* * *

Высока луна Господня.
Тяжко мне.
Истомилась я сегодня
В тишине.

Ни одна вокруг не лает
Из подруг.
Скучно, страшно, замирает
Всё вокруг.

В ясных улицах так пусто,
Так мертво.
Не слыхать шагов, ни хруста,
Ничего.

Землю нюхая в тревоге,
Жду я бед.
Слабо пахнет на дороге
Чей-то след.

206

Никого нигде не будит
Быстрый шаг.
Жданный путник, кто ж он будет —
Друг иль враг?

Под холодною луною
Я одна.
Нет, невмочь мне, — я завою
У окна.

Высока луна Господня,
Высока.
Грусть томит меня сегодня
И тоска.

Просыпайтесь, нарушайте
Тишину.
Сестры, сестры! войте, лайте
На луну!

Февраль 1905

ВЕСЕЛАЯ НАРОДНАЯ ПЕСНЯ

(На четыре голоса)

Что вы, старцы, захудали,
Таковы невеселы,
Головы повесили?
«Отошшали!»

Что вы, старые старухи,
Таковы невеселы,
Головы повесили?
«С голодухи!»

Что вы, парни, тихи стали,
Не играете, не скачете,
Всё ревете, плачете?
«Тятьку угнали!»

Что вы, детки, приуныли,
Не играете, не скачете,
Всё ревете, плачете?
«Мамку убили!»

4 декабря 1905

207

* * *

Я спешил к моей невесте
В беспощадный день погрома.
Всю семью застал я вместе
Дома.

Все лежали в общей груде...
Крови темные потоки...
Гвозди были вбиты в груди,
В щеки.

Что любовью пламенело,
Грубо смято темной силой...
Пронизали гвозди тело
Милой...

22 июня 1906

ЛУННАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Я не знаю много песен, знаю песенку одну.
Я спою ее младенцу, отходящему ко сну.

Колыбельку я рукою осторожною качну.
Песенку спою младенцу, отходящему ко сну.

Тихий ангел встрепенется, улыбнется, погрозится шалуну,
И шалун ему ответит: «Ты не бойся, ты не дуйся, я засну».

Ангел сядет к изголовью, улыбаясь шалуну,
Сказки тихие расскажет отходящему ко сну.

Он про звездочки расскажет, он расскажет про луну,
Про цветы в раю высоком, про небесную весну.

Промолчит про тех, кто плачет, кто томится в полону,
Кто закован, зачарован, кто влюбился в тишину.

Кто томится, не ложится, долго смотрит на луну,
Тихо сидя у окошка, долго смотрит в вышину, —

Тот поникнет, и не крикнет, и не пикнет, и поникнет в глубину,
И на речке с легким плеском круг за кругом пробежит волна в волну.

208

Я не знаю много песен, знаю песенку одну,
Я спою ее младенцу, отходящему ко сну.

Я на ротик роз раскрытых росы тихие стряхну,
Глазки-светики-цветочки песней тихою сомкну.

20 марта 1907

* * *

Всё было беспокойно и стройно, как всегда,
И чванилися горы, и плакала вода.
И булькал смех девичий в воздушный океан,
И басом объяснялся с мамашей грубиян.
Пищали сто песчинок под дамским башмаком,
И тысячи пылинок врывались в каждый дом.
Трава шептала сонно зеленые слова.
Лягушка уверяла, что надо квакать ква.
Кукушка повторяла, что где-то есть куку,
И этим нагоняла на барышень тоску,
И, пачкающий лапки играющих детей,
Побрызгал дождь на шапки гуляющих людей.
И красили уж небо в берлинскую лазурь,
Чтоб дети не боялись ни дождика, ни бурь,
И я, как прежде, думал, что я — большой поэт,
Что миру будет явлен мой незакатный свет.

24 марта 1907

ЧЁРТОВЫ КАЧЕЛИ

В тени косматой ели
Над шумною рекой
Качает чёрт качели
Мохнатою рукой.

Качает и смеется,
Вперед, назад,
Вперед, назад.
Доска скрипит и гнется,
О сук тяжелый трется
Натянутый канат.

209

Снует с протяжным скрипом
Шатучая доска,
И чёрт хохочет с хрипом,
Хватаясь за бока.

Держусь, томлюсь, качаюсь,
Вперед, назад,
Вперед, назад,
Хватаюсь и мотаюсь,
И отвести стараюсь
От чёрта томный взгляд.

Над верхом темной ели
Хохочет голубой:
«Попался на качели,
Качайся, чёрт с тобой».

В тени косматой ели
Визжат, кружась гурьбой:
«Попался на качели,
Качайся, чёрт с тобой».

Я знаю, чёрт не бросит
Стремительной доски,
Пока меня не скосит
Грозящий взмах руки,

Пока не перетрется,
Крутяся, конопля,
Пока не подвернется
Ко мне моя земля.

Взлечу я выше ели,
И лбом о землю трах.
Качай же, чёрт, качели,
Все выше, выше... ах!

14 июня 1907

* * *

Беспредельно утомленье,
Бесконечен темный труд.
Ночь зарей полночной светит.
Где же я найду терпенье,
Чтоб до капли выпить этот
Дьявольский сосуд?

210

Посмотрите, — поседела
У меня уж голова.
Я, как прежде, странник нищий,
Ах, кому ж какое дело
До того, что мудрый ищет
Вечные слова!

18 июня 1910, ночь
Удриас-Корф

ИЗ ЦИКЛА «ТРИОЛЕТЫ»

21

Неживая, нежилая, полевая, лесовая, нежить горькая и злая,
Ты зачем ко мне пришла, и о чем твои слова?
Липнешь, стынешь, как смола, не жива и не мертва.
Нежилая, вся земная, низовая, луговая, что таишь ты, нежить злая,
Изнывая, не пылая, расточая чары мая, темной ночью жутко лая,
Рассыпаясь, как зола, в гнусных чарах волшебства?
Неживая, нежилая, путевая, пылевая, нежить темная и злая,
Ты зачем ко мне пришла, и о чем твои слова?

10 июня 1913
Тойла

26

Будетлянка другу расписала щеку,
Два луча лиловых и карминный лист,
И сияет счастьем кубо-футурист.
Будетлянка другу расписала щеку
И, морковь на шляпу положивши сбоку,
Повела на улицу послушать свист.
И глядят, дивясь, прохожие на щеку —
Два луча лиловых и карминный лист.

7 октября 1913
Жлобин—Гомель. Вагон

211

* * *

Пробегают грустные, но милые картины,
Сотни раз увиденный аксаковский пейзаж.
Ах, на свете всё из той же самой глины,
И природа здесь всегда одна и та ж!

Может быть, скучает сердце в смене повторений,
Только что же наша скука? Пусть печалит, пусть!
Каждый день кидает солнце сети теней,
И на розовом закате тишь и грусть.

Вместе с жизнью всю ее докучность я приемлю,
Эти речки и проселки я навек избрал,
И ликует сердце, оттого что в землю
Солнце вновь вонзилось миллионом жал.

5 октября 1916
Люблинская—Омск. Вагон

* * *

Я испытал превратности судеб
И видел много на земном просторе.
Трудом я добывал свой хлеб,
И весел был, и мыкал горе.

На милой, мной изведанной земле
Уже ничто теперь меня не держит,
И пусть таящийся во мгле
Меня стремительно повержет.

Но есть одно, чему всегда я рад
И с чем всегда бываю светло-молод, —
Мой труд. Иных земных наград
Не жду за здешний дикий холод.

Когда меня у входа в Парадиз
Суровый Петр, гремя ключами, спросит:
«Что сделал ты?» — меня он вниз
Железным посохом не сбросит.

Скажу: «Слагал романы и стихи,
И утешал, но и вводил в соблазны,
И вообще мои грехи,
Апостол Петр, многообразны.

212

Но я — поэт». И улыбнется он,
И разорвет грехов рукописанье,
И смело в рай войду, прощен,
Внимать святое ликованье.

Не затеряется и голос мой
В хваленьях ангельских, горящих ясно.
Земля была моей тюрьмой,
Но здесь я прожил не напрасно.

Горячий дух земных моих отрав,
Неведомых чистейшим серафимам,
В благоуханье райских трав
Вольется благовонным дымом.

8 апреля 1919

213

Воспроизводится по изданию: Русская поэзия «серебряного века». 1890-1917. Антология. Москва: «Наука», 1993.
© Электронная публикация — РВБ, 2017. Версия 2.0 от 4 августа 2017 г.