ЛЕОНИД СЕМЕНОВ

1880—1917

Современники Леонида Дмитриевича Семенова Тянь-Шанского были захвачены не столько его творчеством, сколько яркой и трагической судьбой: он был одним из тех, кто осуществил проповедовавшийся народниками, толстовцами, некоторыми символистами «уход» из «цивилизации» в народ. Внук знаменитого географа, студент-«белоподкладочник» историко-филологического факультета Петербургского университета с репутацией «академиста» и монархиста, приверженец символистической поэзии, он пережил катастрофический духовный перелом после Кровавого воскресенья 1905 г., свидетелем которого ему довелось стать. Семенов резко изменил жизнь, стал революционным агитатором, депутатом I Государственной думы, был дважды арестован, зверски избит жандармами. Вскоре отошел от революционной деятельности к толстовству, сблизился с сектантами. В 1908 г. окончательно ушел не только из литературы, но и из своего социально-культурного круга; батрачил, получив в наследство хутор, хозяйствовал там. Был убит бандитами в декабре 1917 г. в своей усадьбе.

Рассказы Семенова высоко ценил Л. Толстой. Дебютировав как поэт одновременно с Блоком в студенческом сборнике в 1903 г., Семенов остался автором единственной книги стихов (Собрание стихотворений, СПб., 1905), в которой варьировал общесимволистские мотивы грядущего обновления мира, Смерти-Воскресения. В 1907 г. в журнале «Трудовой путь» печатал обличительные стихи; они оказались для Семенова последними.

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

У старухи всё одно,
всё жужжит веретено.
Песнь уныла, и скучна,
бесконечно нить длинна.

Развивается клубок:
вот геройство, вот порок;
стар — жених, она — юна,
хил — отец, семья — бедна.

Вот цари и короли
делят жребии земли,
разгорается война,
хлещет алая волна...

И опять — любовь, порок,
затемняется поток,
и угрюма и страшна
вековая тишина.

281

А над нею всё одно,
всё жужжит веретено.
Песнь уныла, и скучна,
бесконечно нить длинна.

Развивается клубок:
вот геройство, вот порок:
стар — жених, она — юна,
хил — старик, семья — бедна...

et cetera in perpetuum.

1903

ИЗ ЦИКЛА «ЗЕМЛЯ»

1

В небе серебряном звон колокольный,
утренний воздух прохладен и тих;
с неба сойдет ко мне светлый, безбольный,
солнце — мой муж, мой жених...

Паром овеянная,
потом взлелеянная,
вся ли я прах?
Хлебом засеянная
вся в бороздах.

Солнечность, солнечность, в лоно
свято ко мне низойди!
Утро весеннее так благовонно,
буйно-томительный день впереди!

1904

ИЗ ЦИКЛА «ЦАРЕВИЧ»

2

Но я — один, о, я неживый!
Мне не подняться, не вздохнуть!
На мир их страшный и красивый
тяжелых вежд не разомкнуть!

Еще я помню — утро, землю,
мальчишек игры во дворе;
сквозь сон звон колокола внемлю
и шёпот мамок о царе.

282

И он ко мне подходит тихо,
на ожерельице глядит.
Стучало сердце, чуя лихо...
Я злобно глянул, — он молчит.

И кровь застыла, ноги стали...
Был ужас, крик, и свет, и мгла,
кругом бежали и кричали.
Завеса красная легла.

И стало всё вдруг сном, небывшим,
но явью стал далекий сон.
Так явно в отроке почившем
очнулся Вечный... Я ли Он?

1905

* * *

Священные кони несутся...
Разнуздан их бешеный бег.
Их гривы, как голуби вьются,
их пена белеет, как снег.

Вот гнутся макушками елки,
и пыль поднялась на полях.
Над лесом косматые челки,
подковы сверкают в лучах.

Как моря взволнованный ропот,
несется их ржанье с полей.
Всё ближе, всё ближе их топот
и фырканье гордых ноздрей!

Спасайся, кто может и хочет!
Но свят, кто в пути устоит:
он алою кровью омочит
священную пыль от копыт!

<1905>

283

Воспроизводится по изданию: Русская поэзия «серебряного века». 1890-1917. Антология. Москва: «Наука», 1993.
© Электронная публикация — РВБ, 2017. Версия 1.0 от 30 июня 2017 г.