КОНСТАНТИН ЛИПСКЕРОВ

1889—1954

Константин Абрамович Липскеров, сын газетного издателя, по образованию художник, к литературе приобщился в брюсовском московском Литературно-художественном кружке, первые ученические стихи напечатал в 1910 г. «Открыл себя» он, совершив поездку в Туркестан (до Бухары и Оша). Стихи, привезенные из этой поездки, составили сборники «Песок и розы» (М., 1916) и «Туркестанские стихи» (М., 1922). Восток Липскерова условный, традиционный, напоминающий то старинные миниатюры, то картины Верещагина, но художническая точность взгляда придает им наглядность и яркость. Восточными реалиями он не злоупотребляет (Гарун-аль-Рашид и его телохранитель-палач Масрур знакомы каждому по «1001 ночи»; «ферадже» — паранджа, женское покрывало); восточными стихотворными формами тоже; газеллы (вроде нижеприводимой) у него редки. Наоборот, он охотно применяет к восточному материалу западные твердые формы: картинки вписывает в сонеты, напоминающие Эредиа («Ночь»), лирику — в триолеты («Сокровища жизни»), расширенным триолетом можно назвать и стихотворение «Азия». В позднейших его стихах к темам мусульманского Востока прибавляются темы библейского Востока («Мы скользили над синими волнами...») и даже индийского. После революции числится в группе «неоклассиков», с середины 1920-х годов перестает печататься как лирик и лишь во множестве переводит восточных поэтов. Первое, восьмое (с любопытным влиянием Кузмина) и девятое стихотворения нашей подборки печатаются впервые по рукописям (ЦГАЛИ).

Изд.: Липскеров К. День шестой. М.; П., 1922; Он же. Золотая ладонь. М., 1922.

* * *

Из стихов мы не выстроим до́ма,
Не добудет жилища сонет,
Нам обычное незнакомо,
И дохода спокойного нет.

Истрепавши подошвы, в руки
Взявши палки, мы ищем вновь
Все дороги и все разлуки,
Все созвездья и всю любовь.

И читателям нужной прозы
Мы должны быть ненужней снов,
Глуше ветра, напрасней розы,
Бесполезнее облаков.

<1914>

706

* * *

Зачем опять мне вспомнился Восток!
Зачем пустынный вспомнился песок!
Зачем опять я вспомнил караваны!
Зачем зовут неведомые страны!
Зачем я вспомнил смутный аромат
И росной розы розовой наряд!

Как слитно-многокрасочен Восток!
Как грустен нескончаемый песок!
Как движутся размерно караваны!
Как манят неизведанные страны!
Как опьяняет юный аромат
И росной розы розовой наряд!

Моей мечты подобие — Восток,
Моей тоски подобие — песок,
Моих стихов подобье — караваны,
Моих надежд — неведомые страны,
Моей любви подобье — аромат
И росной розы розовой наряд!

Вот почему мне помнится Восток,
Вот почему мне видится песок,
Вот почему я слышу караваны,
Вот почему зовут скитаться страны,
Вот почему мне снится аромат
И росной розы розовой наряд.

<1915>

АЗИЯ

Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы...
Азия — розовых роз купы над глиной оград...
Азия — кладбище Битв, намогилье сыпучее Славы...
Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы,
Голубая мечеть, чьи останки, как смерть, величавы,
Погребенный святой и времен погребальный обряд; —

Азия — розовых роз купы над глиной оград...
Азия — жёлтый песок и колючие травы,
Узких улиц покой, над журчащими водами сад...
Азия — розовых роз купы над глиной оград,

707

Многопестрый базар, под чалмою томительный взгляд,
Аромат истлеваний и ветер любовной отравы; —
Азия — жёлтый песок и колючие жёлтые травы...
Азия — розовых роз купы над глиной оград...

<1915>. Самарканд

НОЧЬ

Синеет ночь над розами Багдада,
И к Тигру месяц клонится уже.
Чернеет на разбойничьем ноже
Кровь путника. Вздымается прохлада.

Среди ковров, как жемчуг лучший клада,
Таятся жены, снявши ферадже.
На кровле раб грустит о госпоже.
Синеет ночь. Безмолствует ограда.

В тьме узкий свет. Там весело наверно.
Звучит сааз лениво и размерно...
Вот в тишине собак далекий вой...

Вот на тюрбан сквозь щель упали светы:
То сам Гарун, купцом переодетый,
Скользит с Масруром улицей кривой.

<1915>

СОКРОВИЩА ЖИЗНИ

Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни,
Надо шатер приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.
Многое надо терять нам, печаль надо ведать на тризне,
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни.
Чтобы отчизну любить — в далях надо грустить об отчизне,
Чтобы уста полюбить — прикасаться к ним надо не мочь.
Чтобы в шатре бытия полюбить все сокровища жизни,
Надо шатер приподнять и взглянуть на мгновение в ночь.

<1915>

ГАЗЕЛЛА ВТОРАЯ

Неудача иль удача, всё — равно.
День ли смеха, день ли плача, всё — равно.

Выходи ж навстречу вихрю, если он
Встанет, гибель обознача: всё — равно.

708

Верь и птахам, что лукавят над тобой,
О любви опять судача: всё — равно.

Наши судьбы упадают на весы,
Ничего для них не знача: всё — равно.

Как принять тебе и радость, и печаль?
Разрешимая задача: всё — равно.

<1916—1921>

* * *

Всё душа безмолвно взвесила
В полуночной, звездной мгле.
Будем петь о том, что весело
На морях и на земле.

Мир объемлет нас обманами —
Он туман людского сна.
Будем петь мы, как над странами
Мира — царствует Весна.

Счастья мига быстрокрылого
Что короче? О поэт,
Будем петь о том, что милого
Стана — сладостнее нет.

Смерть играет жизнью нашею.
Что ж? Поднять безмолвья щит?
Будем петь, как жизни чашею
Смело юноша стучит.

Чаша пенится. Расколота
Будет временем она.
Будем петь, что чаша золота
Будет выпита до дна.

За душой, что звезды взвесила,
Боги шлют вожатых к нам.
Будем петь, что души весело
Возвращаются к богам.

<1916—1921>

709

* * *

Может быть, это только злые дети,
Злые дети злого бога
Присели поиграть на минутку.
Они построили землю и небесную дорогу,
А мы живем на свете
И думаем, что это не в шутку.

Может быть, когда мы любим и нам больно, —
Это только господние дочери
Вонзают в нас по очереди
Полушутя, полуневольно
Длинные иглы, которыми
Они расшивают полуночи звездоузорами.
Почему же и нам горем и радостью не поиграть немного?

Ведь кому-то смешон наш стон и плач.
Поглядите на луну.
Разве это не футбольный мяч
Голоногого бога?

1915

* * *

Во тьме на запасном пути
Вагон с раздавленным остался.
Чтоб нас в полуночь унести,
Со свистом поезд закачался.

Змеею сумрачной и злой
Дым падал тягостно на склоны.
Гремящей, чёрною стрелой
Промчались встречные вагоны, —

И там, в провалах вышины,
Над визгом поезда, высоко
Катастрофической луны
Открылось пристальное око.

1916. Воскресенск

* * *

Мы скользили над синими волнами
В тишине возле каменных глыб,
Мы носили корзинами полными
По селеньям серебряных рыб.

710

Дети малые пальцами карими
Рыб насущных ласкали узор,
И у встреченных жен на динарии
Мы сменяли добычу озер.

И, годами идя обычайными,
Мы не знали, что всходит гроза.
Но от нас, мрея робкими тайнами,
Что-то встречных просили глаза.

И в тиши с золотого прибрежия
Мы заслышали дивную речь,
Словно вихри провеяли свежие
По загару натруженных плеч:

«Сети выбросьте на берег, рыбари!
Бросьте рыбами полный намет».
Кто промедлит мгновение в выборе,
Если правда его позовет?

1917

* * *

Иду вдаль Кузнецкого моста.
Об асфальт ударяет трость.
Ах, луна, всё на свете просто!
Вековечная в ветре злость.

Говорят, что сегодня в город,
В стройный город вступает враг.
Ветер мой раздувает ворот,
Проходящего звонок шаг.

Вспоминаю о прошлом лете.
Где-то друг мой и где-то сны?
Как всё просто на этом свете;
Судьбы сердца, судьба страны.

И не той ли луны бездомной
Свет струился двоим, двоим?
И не той ли, — когда огромный
Распадался на царства Рим?

Как земная стара дорога!
Я иду — я тихо пою.
И грущу я о всех немного
И о тех — погибших в бою.

<1916—1921>

711

Воспроизводится по изданию: Русская поэзия «серебряного века». 1890-1917. Антология. Москва: «Наука», 1993.
© Электронная публикация — РВБ, 2017. Версия 2.0 от 4 августа 2017 г.