ВСЕВОЛОД КУРДЮМОВ

1892—1956

Всеволод Валерьянович Курдюмов причислял себя к «поэтической школе» Кузмина; действительно, он примерно так же вульгаризировал поэтику Кузмина, как, например, Северянин поэтику Бальмонта. Салонная эротика, бытовые реалии («переулок Эртелев» в рифме), сложные стиховые эксперименты в сочетании с языковыми небрежностями, вряд ли даже нарочитыми, — постоянные черты его поэзии. «Бесшабашный эстетический снобизм», — отзывался Гумилев о его программной книжке «Пудреное сердце» (СПб., 1913). «Пудреному сердцу» предшествовал сборник «Азра» (1911, заглавие из Гейне), а следовали за ним малотиражные, не для продажи, брошюры «Ламентации мои» (1914), «Свет двух свечей», «Зимою зори», «Прошлогодняя синева» (1915). От псевдо-кузминской игривой безмятежности автор постепенно двигался к неврастенической резкости, в последнем из приводимых стихотворений слышно влияние даже «Конца клерка» Т. Чурилина. Сын профессора путей сообщения, Всеволод Курдюмов учился филологии в Петербурге и Мюнхене, в 1916—1924 гг. служил в царской и затем Красной армии, с 1922 г. писал агитационные пьесы и рассказы и до последних лет работал преимущественно драматургом (в частности, для кукольного театра).

* * *

Мы убаюканные дети
Застывших хороводов звезд,
Но через пропасти столетий
Мы перекинем зыбкий мост.

Мы одиноки в тесном склепе
Рожденных строчек наших книг.
Никто не знает наши цепи
Незримых режущих вериг.

Мы пленены далеким краем,
Как беспечальный пилигрим.
Что недосказано — мы знаем,
Что знаем — не договорим.

1911

ИЗ ЦИКЛА
«ЖЕНЩИНЫ С ПОДВЕДЕННЫМИ ГЛАЗАМИ»

Я полюбил твой белый страус
На зыбкой пряже лунных клякс:
Затем, что в безуханный хаос
Ты брызгала опопонакс.

717

Затмила дочерей вельможей
— Наследье синеватых жил —
Своей напудренною кожей
Без геральдических белил.

Несуществующих династий
Влача фамильный горностай,
Кружи же кружевом ненастий
И закружившею — растай.

Сейчас мечта скупа на ретушь:
Гася бенгальские огни,
Меня захлестывает ветошь —
Неподмалеванные дни.

1912—1913

ЧУДНЫЙ РЫЦАРЬ

Людмиле Гольштейн

Чудный рыцарь, сорви мне фиалок,
Темных, лиловых фиалок.
Я люблю фиалки, сорванные рыцарем,
Рыцаря, фиалки сорвавшего.

Чудный рыцарь, приходи ко мне вечером,
Душным, лунным вечером.
Я люблю вечера, проведенные с моим рыцарем,
Рыцаря, в вечер пришедшего.

Чудный рыцарь, поцелуй мои руки,
Мои тонкие, цепкие руки.
Я люблю мои руки, поцелованные рыцарем,
Рыцаря, мои руки поцеловавшего.

Чудный рыцарь, ты уйдешь, моей лаской отравленный,
Насмерть отравленный.
Я люблю мои ласки, вымоленные рыцарем,
Рыцаря, отравленного моими ласками.

1911

ИЗ ЦИКЛА «ЗИМОЮ ЗОРИ»

Но вечера — те не забыты,
Забыты лишь названья дней;
И этот лунный серп — отбитый,
Он тоже кажется бледней.

718

Он всё чахоточней и тоньше
— Таким его мы видим днем.
Его ли раньше я покончу
Иль буду вспоминать о нем?

Он самый страшный мой свидетель,
Он никому не рассказал,
Как много я намылил петель
И только к утру развязал.

1915

* * *

С чужого голоса пою
Мою печаль, мою беду,
Мою чужую жизнь веду,
Не узнаю ее — мою.

Моя чужая никогда,
Когда приду, не ждет семья
Меня; не ждет жена моя,
Моя чужая — навсегда.

И я мой голос перевью,
Со всей тоской в моем краю
Пою печаль, беду пою
С чужого голоса — мою.

<1917>

719

Воспроизводится по изданию: Русская поэзия «серебряного века». 1890-1917. Антология. Москва: «Наука», 1993.
© Электронная публикация — РВБ, 2017. Версия 2.0 от 4 августа 2017 г.