РВБ: Вяч. Иванов. Прижизненные издания. Версия 1.0 от 9 марта 2010 г.

ВЯЧЕСЛАВЪ ИВАНОВЪ.

ЭПОСЪ ГОМЕРА.

МОСКВА.
1912.

ЭПОСЪ ГОМЕРА.

Вступительный очеркъ.

I. Гомеръ и эллинство; Гомеръ и гуманизмъ.— II. Гомеровскій вопросъ. — III. Эолійское начало въ іонійскомъ эпосѣ. — IV. Ѳессалійскія былины. — V. Догомеровское многобожіе и почитаніе героевъ. — VI. Утрата мѣстныхъ культовъ и новыя вѣрованія. — VII. Микенское преданіе. — VIII. Эпосъ до Гомера. — IX. Аэды. — X. Peлигiя аэдовъ. — XI. Пріемы творчества. — XII. Аэды и народное міросозерцаніе. — XIII. Хронологія великихъ поэмъ. — XIV. Составъ и начало Иліады.— XV. Побѣды ахейцевъ безъ участія Ахилла (Иліада, пѣсни II—VII). — XVI. Второй день битвы, посольство и Долонія (пѣсни VIII—X). — XVII. Третій день битвы и одолѣніе ахейцевъ (пѣсни XI—XV). — XVIII. Патроклея (пѣсни XVI—XVII). — XIX. Собственная Ахиллеида и конецъ Иліады (пѣсни XVIII—XXIV). — XX. Эпоха и характеръ Одиссеи. — XXI. Герой младшей поэмы. — XXII. Составъ и образованіе Одиссеи. — XXIII. Пра-Одиссея. — XXIV. Эпосъ послѣ Гомера.

I.
Гомеръ  и эллинство

Каждый народъ древней и самобытной образованности имѣетъ стародавнее, изъ глуби вѣковъ идущее, но долго не отвердѣлое и не устойчивое, видоизмѣняемое и умножаемое поэтическое преданіе, которое мало-по-малу онъ научается оберегать отъ дальнѣйшихъ перемѣнъ, какъ неприкосновенное наслѣдіе первоначальныхъ откровеній, ниспосланныхъ людямъ богами. Такъ пріобрѣтаетъ народъ священные тексты, изученіе коихъ воспитываетъ поколѣнія и даетъ первые поводы къ развитію науки о словѣ и искусства словеснаго, исторіи, религіознаго вѣроученія и философскаго умозрѣнія.

Таково было и значеніе Гомеровыхъ поэмъ въ Греціи. Онѣ знаменовали, для всего раздробленнаго на многія политическія тѣла эллинскаго міра, общенародную связь, сознаніе и овеществленіе которой было насущною нуждою націи, не объединенной союзомъ государственнымъ; почему издавна отдѣльные города, законодательнымъ путемъ, вводятъ публичное провозглашеніе отрывковъ изъ Гомера декламаторами-рапсодами въ обязательный кругъ праздничнаго обряда и съ VI вѣка запасаются, для храненія въ государственныхъ архивахъ, удостовѣренными списками Иліады и Одиссеи. На Гомерѣ, изъ рода въ родъ, учились эллины съ малолѣтства — и дома, и въ школѣ, и на площади — тому,что такое эллинство, какъ высокій строй старинной рѣчи и ея «священный» ладъ, исконный нравъ и завѣтный обычай, знаніе объ отеческихъ богахъ и память о родимыхъ герояхъ. Изъ Гомера, стихи котораго въ теченіе долгихъ вѣковъ затверживались наизусть, пристально изслѣдовались,

II

разносторонне истолковывались,— развили эллины и свою поэзію (позднѣйшій эпосъ, хоровую лирику, наконецъ — трагедію), и грамматику родного языка, и первыя начала этики, поэтики, діалектики, риторики, и свою священную исторію, и пластическіе идеалы изобразительнаго искусства (такъ, въ V вѣкѣ знаменитыя строки первой пѣсни Иліады, ст. 528—530, опредѣлили художественный замыслъ Фидія при созданіи олимпійской статуи Зевса и навсегда установили иконографическій типъ вседержителя-отца боговъ и людей),— пока наступила, наконецъ, пора критической мысли и на томъ же старомъ Гомерѣ ученое остроуміе и эстетическая взыскательность впервые испытали свои силы и изощрились до полной независимости отъ освященнаго вѣками преданія. Тогда слѣпой старецъ, вдохновляемый божественными Музами, превратился въ одного изъ образцовыхъ, «каноническихъ», или «классическихъ», поэтовъ, въ простодушнаго, «добраго» Гомера, въ художника подъ стать другимъ авторамъ книжной словесности, искуснаго необычайно, хотя во многомъ еще не совершеннаго, одареннаго несравненною силою генія, но вовсе не непогрѣшимаго и подчасъ оскорбляющаго изысканный вкусъ.

Гомеръ и гуманизмъ.

Уже древняя филологія намѣтила этотъ путь сопоставленій Гомера съ творцами искусственнаго эпоса,— путь, по которому пошла и новая европейская мысль съ XIV вѣка, co временъ Петрарки и Боккачьо, когда Гомеръ, извѣстный средневѣковью лишь по наслышкѣ, какъ старшій, великій братъ вѣщаго пророка и волшебника Вергилія на поэтическомъ Парнассѣ, предсталъ въ болѣе осязательныхъ очертаніяхъ, вслѣдствіе перваго ознакомленія съ eгo поэмами, отчасти уже въ подлинникѣ, по стариннымъ спискамъ, разбираемымъ съ помощью заѣзжихъ ученыхъ грековъ, а потомъ — и по первопечатнымъ книгамъ; ибо въ 1488 г., во Флоренціи, просвѣтительная дѣятельность византійскихъ эмигрантовъ-гуманистовъ, уже второго поколѣнія, увѣнчалась, между прочимъ, и первымъ изданіемъ Гомеровыхъ поэмъ, подъ редакціей грека Димитрія Халкондилы.

Только представленіе объ органическомъ характерѣ культурно-историческаго процесса, забрезжившее впервые y Джіованни-Баттиста Вико въ концѣ XVII столѣтія, и, въ частности, объ органическомъ ростѣ народной поэзіи, развитое въ XVIII вѣкѣ Гердеромъ, заставило положить рѣзкую грань между эпосомъ искусственнымъ (каковы, напр., поэмы Вергилія, Данта, Аріоста, Тассо, Камоэнса) и народнымъ эпосомъ, y грековъ — эпосомъ Гомера.

II.
Гомеровскій вопросъ.

Фридрихъ Августъ Вольфъ (Prolegomena ad Homerum, 1795), идя по слѣдамъ нѣсколькихъ предшественниковъ (изъ коихъ особенная заслуга принадлежитъ, вмѣстѣ съ Вико, писателю XVII вѣка, аббату д̉Обиньи), съ энергіей провозгласилъ мнѣніе о невозможности предположить планомѣрное эпическое творчество въ столь раннюю эпоху, какъ эпоха созданія гомеровскихъ поэмъ, еще не знавшая письменности, и о необходимости разсматривать ихъ какъ сводъ разнородныхъ былинныхъ сказовъ, собранный и приведенный въ болѣе или

III

менѣе стройный порядокъ только въ VI в. до Р. X., ученою коммиссіей правщиковъ, по распоряженію аѳинскаго тирана Писистрата.

Это ученіе произвело необычайный переполохъ во всемъ образованномъ мірѣ и нашло какъ восторженныхъ приверженцевъ, такъ и горячихъ противниковъ. Шиллеръ съ досадою недоумѣвалъ, какъ можетъ такой великій поэтъ, какъ Гете, благосклонно относиться къ этому ученію, проглядѣвшему живой ликъ Гомера-поэта; впрочемъ, Гете мало-по-малу вернулся къ вѣрѣ въ историческую реальность Гомера. Начался знаменитый «гомеровскій вопросъ»; и ближайшею (1837 г.) стадіей въ развитіи намѣченнаго Вольфомъ воззрѣнія на Гомера, какъ на легендарный образъ, подъ чьей личиной скрывается множество разноликихъ пѣвцовъ, была теорія Лахмана о распаденіи Иліады, при внимательномъ изученіи, на рядъ необширныхъ по объему пѣсенъ-былинъ, или балладъ, которыя этотъ ученый болѣе или менѣе произвольно пытался выдѣлить изъ связи цѣлаго и разграничить.

Съ конца XVIII вѣка воспреобладало представленіе о Гомерѣ, какъ простомъ символѣ народнаго пѣвца-сказителя, и о древнемъ эпосѣ вообще какъ о творчествѣ безыменномъ, безличномъ, безъискусственномъ, органически-всенародномъ. Этотъ взглядъ держался на двухъ предпосылкахъ, которыя были двумя преувеличеніями: древность гомеровскаго міра была признаваема древностью первобытной, и eгo культура болѣе цѣльной и одностихійной, менѣе расчлененной и разносоставной, чѣмъ какою она оказалась при позднѣйшемъ историческомъ изученіи. Это была отвлеченная идеологія, лелѣявшая идеалъ «эпохи органической», золотой, младенческой поры наивнаго и почти безсознательнаго эпоса, который, какъ писалъ философъ Шеллингъ, отвѣчаетъ «такому общему состоянію, гдѣ нѣтъ противорѣчія между личной свободой и естественнымъ ходомъ вещей, гдѣ всѣ человѣческія отношенія входятъ въ одну колею историческаго процесса». Впечатлѣніе отъ перваго знакомства съ народнымъ эпосомъ другихъ странъ, въ особенности съ сербскими эпическими пѣснями, исполнителями которыхъ являются слѣпые пѣвцы съ гуслями или бандурой, такъ живо напоминающіе традиціоннаго слѣпого Гомера съ eгo «киѳарой» или «формингой» (небольшой, примитивной лирой), соблазняло усматривать и въ гомеровскомъ творчествѣ безпримѣсное выраженіе патріархально-эллинскаго, простодушно-яснаго воззрѣнія на міръ, непосредственное проявленіе племенного поэтическаго генія, созданіе народной стихіи, еще не выдѣлившей изъ себя ни своеобразно творящей личности, ни даже культурно обособленной группы.

Но все же филологамъ-книжникамъ, свободнымъ отъ такихъ общихъ предпосылокъ, занятымъ прежде всего не установленіемъ широкихъ перспективъ, а точнымъ разслѣдованіемъ подлежащаго изученію словеснаго памятника, было ясно, что передъ ними не безформенное нагроможденіе сказовъ и былей, а строго продуманное эпическое единство, являющее несомнѣнные слѣды сознательной и искусной обработки. Убѣжденіе, что гомеровскія поэмы представляютъ собою художественное цѣлое, что онѣ суть твореніе законченное, ложится въ основу консервативнаго направленія въ спорахъ о Гомерѣ. Eгo защитники, подобно античнымъ ученымъ александрійскаго періода, хотѣли бы ограничиться обнаруженіемъ и устраненіемъ отдѣльныхъ позднихъ вставокъ, исказившихъ мѣстами Гомеровъ подлинникъ. Такъ, Нитчъ (G. W. Nitzsch, выступившій впервые съ своей защитой традиціи

IV

въ тридцатыхъ годахъ прошлаго вѣка) считаетъ Гомера истиннымъ авторомъ обѣихъ приписанныхъ ему великихъ поэмъ, изъ коихъ подлежатъ исключенію лишь по особеннымъ въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ причинамъ заподозрѣнныя частности; работа Гомера состояла въ художественномъ сліяніи и восполненіи всего дошедшаго до него эпическаго матеріала болѣе ранней поры; широко и свободно пользуясь былиннымъ преданіемъ, онъ отчасти компилировалъ eгo, отчасти самостоятельно видоизмѣнялъ и обогащалъ.

Уже Г. Германъ, родоначальникъ новѣйшей филологіи, намѣтилъ (въ 1831 г.) третью точку зрѣнія: сложная и многообъемлющая эпопея могла разростись изъ первоначальнаго простого эпическаго зерна. Задачею изслѣдованія становилось поэтому — раскрытіе въ Иліадѣ первой Иліады, въ Одиссеѣ — исконной Одиссеи. Вмѣстѣ съ тѣмъ, необходимо было выяснить, какъ развивалось это ядро, какія послѣдовательныя отложенія оставляли на немъ, какъ бы слоями, новыя эпохи, какъ приведены были въ связь съ кореннымъ составомъ иныя повѣствованія, прежде ему чуждыя.

На этой принципіальной основѣ зиждется истолкованіе роста Иліады изъ сравнительно небольшой поэмы «о гнѣвѣ Ахилла», или «Ахиллеиды», данное англичаниномъ Гротомъ въ eгo классической «Исторіи Греціи» (1846 г.). Попытка Грота оказалась чрезвычайно плодотворной; компромиссъ, имъ предложенный,— согласиться на допущеніи, что Гомеръ, авторъ Ахиллеиды, самъ же расширилъ ее до размѣровъ Иліады,— удовлетворить, конечно, никого не могъ; но дѣло шло не столько о творцѣ, сколько о сотвореніи гомеровскаго эпоса, о eгo возникновеніи и eгo превращеніяхъ, о чистыхъ линіяхъ первоначальнаго зодческаго плана въ загроможденномъ пристройками и перестройками колоссальномъ зданіи. Изслѣдователи принялись за поиски «пра-Иліады»; всевозможные критеріи были примѣняемы для различенія болѣе древнихъ отъ болѣе позднихъ элементовъ въ наличномъ составѣ эпопеи. Б. Низе (въ книгѣ «о развитіи гомеровской поэзіи», 1882) свелъ гомеровскій вопросъ къ проблемѣ преемственнаго цехового творчества пѣвцовъ, которое показалъ существенно различнымъ отъ творчества народнаго. А. Фиккъ (1881 г. и позднѣе) отважился снять съ Гомера eгo іонійскій нарядъ и поэмы, записанныя на іонійскомъ діалектѣ, объявить распространенными пересказами исконныхъ Иліады и Одиссеи, сложенныхъ эолійцами по-эолійски. К. Робертъ («Studien zur Ilias», 1901) своеобразно использовалъ новѣйшія данныя археологіи для опредѣленія относительной древности составныхъ частей Иліады по типу оружія, въ нихъ упоминаемаго, исходя изъ противоположности между старо-микенскими памятниками воинскаго быта и остатками болѣе поздней культуры; не безъ нѣкотораго самообольщенія стройностью добытыхъ этимъ методомъ результатовъ, Робертъ старался доказать, что археологическіе признаки древности подтверждаются преобладаніемъ эолійскихъ элементовъ въ языкѣ,— что даетъ ему возможность возстановить основную «пѣснь объ Ахиллѣ»; и нельзя отрицать, что эта eгo гипотетическая реставрація, будучи сжатымъ извлеченіемъ изъ Иліады, переложеннымъ на эолійскій говоръ, производитъ неожиданное, цѣльное и яркое впечатлѣніе своею нагою простотой, лирическимъ тономъ былины и сосредоточенною трагическою энергіей. Многіе ученые, однако, не убѣжденные ни одною изъ ряда попытокъ критическаго остроумія разрѣшить «гомеровскій вопросъ», остались при

V

томъ мнѣніи, что послѣдній вообще неразрѣшимъ и что, помимо частныхъ результатовъ, вся работа надъ нимъ не привела ни къ какому общему выводу, достойному стать на мѣсто античнаго преданія о Гомерѣ, творцѣ Иліады и Одиссеи.

Что касается Одиссеи, представлявшей менѣе поводовъ къ заподозрѣнію ея цѣльнаго состава и художественнаго единства, чѣмъ Иліада,— она сдѣлалась предметомъ глубокаго критическаго изученія лишь полвѣка тому назадъ, когда А. Кирхгофъ («Гомеровская Одиссея», 1859, переизд. въ 1879), занявшись разоблаченіемъ въ ней «пра-Одиссеи», пришелъ къ выводу о ея возникновеніи изъ древнѣйшей спайки двухъ по существу различныхъ исконныхъ сказовъ, подвергшихся дальнѣйшему послѣдовательному расширенію, съ привнесеніемъ новыхъ, первоначально чуждыхъ ея кругу, эпичеокихъ элементовъ. На почвѣ разысканій Кирхгофа возникли посвященныя Одиссеѣ «Гомеровскія изслѣдованія» Виламовица-Меллендорффа (1884). Обзоръ гомеровскаго вопроса, какимъ онъ представляется въ наши дни, и разностороннюю критику всѣхъ высказанныхъ по этому вопросу мнѣній читатель найдетъ во 2-мъ изданіи книги П. Кауэра «Основные вопросы гомеровской критики» *.

Въ общемъ, можно сказать, что идущая отъ Германа теорія расширеній заняла прочное мѣсто въ исторіи гомеровскаго вопроса, и донынѣ открытаго, хотя и нельзя утверждать, что усиліямъ ученыхъ удалось съ полною достовѣрностью и точною опредѣленностью установить относительную давность всѣхъ составныхъ частей гомеровскаго эпоса въ отдѣльности и представить несомнѣнную картину образованія наличныхъ поэмъ изъ ихъ древнихъ и простыхъ первообразовъ.

III.
Эолійское начало въ
іонійскомъ эпосѣ.

Такъ новѣйшее изученіе неизбѣжно ограничиваетъ уже устарѣлую доктрину о всецѣло народномъ характерѣ гомеровской поэзіи. Между двумя крайностями — приравненіемъ Гомера къ творцамъ искусственныхъ эпопей и представленіемъ объ авторахъ Иліады и Одиссеи, какъ о простыхъ пересказчикахъ того, что, мало-по-малу, въ силу какого-то природнаго процесса, стихійно возникало въ безличномъ, всенародномъ творчествѣ,— между этими двумя крайностями установляется третья возможность, имѣющая за себя всѣ признаки исторической и филологической вѣроятности,— возможность видѣть въ поэмахъ Гомера творчество во многомъ еще близкое къ народному, но уже отъ него отличное,


* Р. Gauer, «die Grundfragen der Homerkritik», 2. Aufl., Leipz. 1909.— На русскомъ языкѣ гомеровскому вопросу посвящены изслѣдованіе Ѳ. Соколова, 1868 года, «Гомеровскій вопросъ» (Труды Ѳ. Ѳ. Соколова, Спб. 1910, стр. 1—148) и двухтомное сочиненіе Шестакова «О происхожденіи поэмъ Гомера» (Казань, 1892—1899). Изъ литературы о Гомерѣ на русскомъ языкѣ назовемъ еще переводную работу Джебба («Гомеръ. Введеніе къ Иліадѣ и Одиссеѣ», 1892) и оригинальную историка Д. М. Петрушевскаго «Общество и государство y Гомера».— Среди изложеній гомеровскаго вопроса въ общихъ руководствахъ по исторіи греческой литературы наиболѣе содержательна и соотвѣтственна современному состоянію научнаго изслѣдованія глава объ эпосѣ Гомера въ книгѣ В. Криста (W. Christ, «Geschichte der griechischen Litteratur», 5. Auflage, bearb. von W. Schmid, München 1908, Ss. 24—85,— въ 7 томѣ «Handbuch der klass. Alterthums-Wissenschaft» Ивана Мюллера).

VI

не похожее ни нo своимъ пріемамъ, ни по своимъ поводамъ и задачамъ на плоды искусственной письменности и поэтическаго индивидуализма, но все же уже разсчитанное на эстетическую оцѣнку слушателей и сознательно преслѣдующее опредѣленныя цѣли культурно-нравственнаго воздѣйствія на общество. Уже нельзя сказать: поэтъ Гомеръ не мыслимъ; онъ только не доказанъ, какъ историческое лицо, ибо нѣтъ ни одного сколько-нибудь достовѣрнаго свидѣтельства о eгo личности въ ряду позднихъ разсказовъ и баснословій о странствующемъ слѣпцѣ-рапсодѣ. Ho такъ какъ само твореніе свидѣтельствуетъ о творцѣ, то имя Гомера справедливо открываетъ и для насъ списки эллинскихъ поэтовъ; только ликъ eгo какъ бы двоится и множится для насъ, и мы не знаемъ — да и никогда, повидимому, не узнаемъ,— носилъ ли имя Гомера слагатель первоначальной Ахиллеиды, или также геніальный и уже являющій болѣе чертъ индивидуальнаго дарованія создатель нѣкоторыхъ частей Иліады, принадлежащихъ несомнѣнно эпохѣ болѣе поздней, или, наконецъ, послѣдній собиратель и устроитель дошедшаго до насъ свода? Отцовъ гомеровскаго эпоса было нѣсколько въ нѣсколькихъ поколѣніяхъ, а само имя «Гомеръ» остается загадочнымъ и почти только символическимъ.

Что Гомеровы поэмы не чистое народное творчество, хотя, еъ другой стороны, и не творчество единоличное, а, напротивъ, совокупное и постепенное, станетъ ясно изъ условій возникновенія и преемственной передачи древнѣйшаго эллинскаго эпоса. He подлежитъ сомнѣнію, что родиною великихъ поэмъ были іонійскія колоніи въ Малой Азіи; эти поэмы — творенія іонійскаго генія, художественно-воспріимчиваго, универсально-разносторонняго, умственно гибкаго и подвижнаго, полнаго стройности, граціи и чувства мѣры; и діалектъ ихъ — діалектъ древне-іонійскій. Ho языкъ поэмъ удивляетъ изслѣдователя обиліемъ вкрапленныхъ въ него эолизмовъ, т.е. особенностей эолійскаго говора. Прибавимъ къ этому, что герой, прославленію котораго посвящена Иліада,— Ахиллъ — есть герой эолійскій, первоначально чуждый іонійскому племени. Отсюда мнѣніе, что исконная Иліада — пѣснь о гнѣвѣ Ахилла — была племенною былиной пылкихъ и воинственныхъ, мужественно-прямодушныхъ, лирически-задушевныхъ эолійцевъ и что сложена была она на эолійскомъ діалектѣ; отсюда же и попытки приблизиться къ впечатлѣнію, которое должна была производить эта исконная былина, путемъ переложенія дошедшихъ до насъ іонійскихъ гексаметровъ въ эолійскіе. Этому мнѣнію и этимъ попыткамъ противорѣчитъ, между прочимъ, то обстоятельство, что эолизмы разсыпаны въ Иліадѣ болѣе или менѣе равномѣрно, тогда какъ они должны были бы отсутствовать въ частяхъ болѣе поздняго происхожденія, и что стихи наличнаго текста не образуютъ сами собой стиховъ эолійскихъ, такъ что переводъ на эолійское нарѣчіе сопряженъ съ нѣкоторыми видоизмѣненіями въ текстѣ, съ eгo преднамѣреннымъ приноровленіемъ къ эолійскому складу.

Итакъ, вѣроятнѣе другой взглядъ, по которому Иліада возникла въ мѣстности, гдѣ прежде сидѣли эолійцы, а потомъ сѣли іонійцы, такъ что языкъ мѣстныхъ пѣвцовъ былъ болѣе или менѣе смѣшаннымъ. Въ своемъ дальнѣйшемъ развитіи эпосъ сохранилъ первоначальныя особенности говора древнѣйшихъ аэдовъ: на много вѣковъ языкъ эпической поэзіи остался своеобразною діалектическою разновидностью, условною поэтическою рѣчью, отличною отъ живой рѣчи іонійскаго племени. Это

VII

историческое заключеніе изъ наблюденія надъ языкомъ совершенно соотвѣтствуетъ наиболѣе достовѣрному изъ преданій о родинѣ Гомера, котораго, соревнуя и споря между собою, считали своимъ землякомъ и гражданиномъ семь греческихъ городскихъ общинъ. Именно, въ Смирнѣ находимъ мы, какъ разъ, тѣ историческія условія, о которыхъ говорили: прежде чѣмъ іонійцы окончательно вытѣснили изъ нея эолійцевъ, оба племени перебивали одно y другого прекрасный приморскій городъ въ ту отдаленную эпоху, когда совершалась колонизація малоазійскаго побережья, восходящая своимъ началомъ къ XI вѣку до Р. X.

IV.
Ѳессалійскія былины.

Нo съ очевидностью вытекаетъ уже изъ вышесказаннаго, что тѣ пѣсни о славахъ героевъ, что легли первою основой въ зданіе медленно сотворяемой Иліады, были пѣсни эолійскія. Ихъ принесли съ собой въ Малую Азію племена, жившія первоначально въ Ѳессаліи, на югъ отъ горы Олимпа, которая осталась и для переселенцевъ горою боговъ. На ней всѣ боги имѣютъ свои дома; на ней и y ея подножій, въ Піеріи, обитаютъ и Музы, услаждающія пѣньемъ боговъ и напоминающія пѣвцамъ старинныя были. Знали ѳессалійскіе эолійцы и среброногую морскую богиню, Ѳетиду — супругу Пелея (первоначально бога горы Пеліона), и издавна привыкли оплакивать горестную участь Ѳетидина сына — прекраснаго Ахилла (онъ же, по отчеству — Пелидъ), которому суждена краткая жизнь, полная подвиговъ несравненной славы, но отравленная горькими утратами и обреченная пресѣчься послѣ того, какъ Ахиллъ одолѣетъ другого богатыря — Гектора.

Новѣйшія изслѣдованія вскрыли присутствіе, въ мѣстныхъ ѳессалійскихъ культахъ и героическихъ преданіяхъ, цѣлаго ряда героевъ, собранныхъ y Гомера подъ стѣнами или въ стѣнахъ осажденной Трои. Вещественная наличность, въ историческую эпоху, издревле прославленныхъ гробницъ служитъ достовѣрнымъ признакомъ, по которому мы можемъ судить о мѣстѣ исконнаго почитанія героя и о родинѣ связаннаго съ нимъ миѳа. Гробъ Гектора, главнаго богатыря Трои и опаснѣйшаго непріятеля грековъ по Гомеру, еще во времена Павсанія, оставившаго намъ описаніе своего путешествія по Греціи (II в. по Р. X.), былъ одною изъ почитаемыхъ городскихъ святынь семивратныхъ Ѳивъ въ Бэотіи. Кажется, что Гекторъ въ древнѣйшихъ эпическихъ сказахъ, запечатлѣвшихъ y эолійцевъ, на родинѣ, память объ ихъ воинственныхъ передвиженіяхъ съ сѣвера, изъ Ѳессаліи, въ среднюю Грецію, въ долину рѣки Сперхея, игралъ роль защитника Ѳивъ противъ ѳессалійскихъ пришельцевъ и въ этихъ войнахъ былъ убитъ. По одному извѣстію, сохраненному Плутархомъ, изъ аттическихъ генеалогій Истра, вообще историка ненадежнаго, но въ данномъ случаѣ, очевидно, записавшаго старинную мѣстную легенду,— Александръ, коего имя въ Ѳессаліи было Парисъ, былъ осиленъ въ бою, y рѣки Сперхея, Ахилломъ и Патрокломъ. И на этомъ примѣрѣ мы видимъ, что разсказы гомеровскаго эпоса о битвахъ подъ стѣнами Трои оказываются миражнымъ отраженіемъ междуплеменныхъ битвъ, происходившихъ въ европейской Греціи еще до выселенія колонистовъ въ Малую Азію. И если y Гомера Александръ-Парисъ сражается только

VIII

съ ѳессалійцами, и если, по легендѣ, онъ палъ отъ руки ѳессалійца, Филоктета, то здѣсь наглядно сказывается вѣрность поздняго эпоса eгo изначальнымъ источникамъ, эолійскимъ героическимъ пѣснямъ, черезъ много времени послѣ того, какъ лица и событія были оторваны отъ родной почвы и перенесены въ чуждый имъ, полуидеальный міръ. Равно и приморскія Ѳивы въ Малой Азіи, разрушенный Ахилломъ городъ Андромахи (Ил. VI, 397), есть не болѣе, какъ проекція города Ѳивъ въ области Фтіотидѣ; Андромаха также принадлежитъ древне-эолійскому кругу эпическихъ преданій, а Елена, какъ богиня, была предметомъ религіознаго культа въ Ѳессаліи.

Съ такимъ запасомъ мѣстныхъ преданій о богахъ и родныхъ герояхъ, во главѣ которыхъ стоялъ, рядомъ съ своимъ другомъ Патрокломъ, обреченный на преждевременную гибель Ахиллъ, пришли эолійскіе переселенцы въ Малую Азію, гдѣ ждали пришлецовъ новыя условія жизни и новыя культурныя вліянія.

V.
Догомеровское многобожіе.

Главная перемѣна въ сферѣ религіозныхъ представленій, опредѣлившая общій сдвигъ міросозерцанія и создавшая новыя основы для эпическаго творчества, естественно вытекала изъ самаго факта переселенія: это была утрата мѣстныхъ культовъ,— вѣрованій и обрядовъ, непосредственно обусловленныхъ значеніемъ издревле-заповѣдныхъ мѣстъ и ихъ вещественныхъ святынь.

Религія эпохи, предшествовавшей переселенію, состояла изъ почитанія разнствующихъ по славѣ и силѣ боговъ, сонмъ которыхъ терялся на низшихъ ступеняхъ въ хаотическомъ множествѣ переполнявшихъ міръ стихійныхъ, но почти всегда точно локализованныхъ демоновъ,— и изъ почитанія героевъ. Это многобожіе было по преимуществу разнобожіемъ; центробѣжныхъ силъ было въ немъ болѣе, нежели силъ центростремительныхъ. Даже такія исконно-общія всему эллинству и выросшія изъ до-эллинскихъ корней религіозныя представленія, какъ представленіе о верховномъ Зевсѣ, или Діѣ, были столь нетожественны y разныхъ племенъ и родовъ, что объединяло ихъ развѣ лишь имя божества, идущее изъ самой колыбели арійской расы. Ho такъ какъ различіе обрядовъ вело съ собою и творчество новыхъ, обрядомъ установляемыхъ, именъ, на которыя разно откликались боги и которыя потребны были въ значительномъ количествѣ, чтобы настойчиво привлекать божественную помощь, отвращать угрозу и всячески воздѣйствовать на сверхъестественныя могущества заговорною силою, лежащею въ словѣ и въ имени,— то многоименность божествъ и многообразіе обозначеній, прилагаемыхъ къ одному и тому же религіозному понятію, служили новымъ толчкомъ къ расчлененію и раздробленію коренного единства религіозныхъ основоположеній. Отсюда проистекло затемненіе первоначальнаго значенія многихъ предметовъ частно-племенного вѣрованія; мало-по-малу забылось, напримѣръ, что имя «Амфитріонъ» было нѣкогда лишь мѣстнымъ наименованіемъ Зевса, eгo культовымъ прозвищемъ, и почитатели Амфитріона, ставъ впослѣдствіи

IX

поклонниками общеэллинскаго Зевса, сохранили память объ Амфитріонѣ уже только какъ о полубогѣ, героѣ, наконецъ — просто какъ объ издревле чтимомъ земномъ отцѣ героя Геракла (у римлянъ — Геркулеса), небеснымъ родителемъ котораго былъ объявленъ Зевсъ, при чемъ споръ обоюдныхъ притязаній на реальное отчество такъ и остался не рѣшеннымъ.

Ho, кромѣ того, многочисленныя божества, ставшія потомъ обще-эллинскими, вначалѣ являются исключительнымъ достояніемъ отдѣльныхъ племенъ. Такъ, существовавшій съ незапамятной древности, «отъ пеласговъ» идущій, культъ Зевсова пророческаго дуба и Матери-Земли въ Додонѣ (Ил. XVI, 234; Од. XIV, 327 и XIX, 296), сохранилъ свой мѣстный, эпиротскій, характеръ и послѣ того, какъ завоевалъ, уже въ эпоху Гомера, общее признаніе эллинскаго міра, какъ колыбель древнѣйшаго и священнѣйшаго изъ оракуловъ; мѣстный характеръ имѣетъ почитаніе Матери-Земли и въ бэотійскихъ Ѳеспіяхъ; владычица Гера есть изначала и по преимуществу богиня аргивскихъ ахейцевъ и т. д. Этотъ пестрый матеріалъ мѣстнаго богопочитанія долженъ былъ подвергнуться медленному процессу собиранія, постепеннаго объединенія въ грандіозную систему національной религіи, которая, впрочемъ, никогда не достигла въ Греціи полнаго догматическаго и обрядоваго единообразія и даже въ періодъ завершенія объединительной работы сохранила въ своемъ гармоническомъ и устроенномъ цѣломъ достаточную независимость и какъ бы самоуправленіе отдѣльныхъ мѣстныхъ религій.

Въ этой объединительной работѣ первый этапъ былъ пройденъ рука объ руку съ развитіемъ эпической поэзіи въ малоазійскихъ колоніяхъ и подъ ея непосредственнымъ вліяніемъ: іонійскіе пѣвцы были первыми собирателями эллинской вѣры. Послѣ нихъ, огромное значеніе пріобрѣли могущественные центры жречества, въ особенности дельфійскій оракулъ и нѣкоторыя другія мѣстныя храмовыя общины, напр., община въ Ѳеспіяхъ; эта послѣдняя оказала ближайшее воздѣйствіе на вторую великую эпическую школу Греціи — бэотійскую школу Гесіода, существенно дополнившую вѣроученіе іонійской, гомеровской школы привнесеніемъ въ него множества исконныхъ вѣрованій и идей религіозно-метафизическаго порядка, оставленныхъ безъ вниманія гомеровскою школой или ей чуждыхъ и неизвѣстныхъ. «Отецъ исторіи», Геродотъ (V в.), безъ сомнѣнія правъ, выражая общее мнѣніе націи о роли эпоса въ созданіи національной религіи слѣдующими словами: «Гомеръ и Гесіодъ научили эллиновъ богамъ; они распредѣлили священныя имена, принадлежащія каждому изъ боговъ, и свойственную каждому часть владычества, и подобающій каждому видъ почитанія; они наглядно описали образъ каждаго божества».

Неудивительно поэтому, что первыя исканія новаго религіознаго сознанія, первые поиски религіозныхъ истинъ болѣе духовныхъ и нравственно-возвышенныхъ, начинаются полемикой съ вѣроученіемъ Гомера и — въ меньшей мѣрѣ — Гесіода. Такъ, рапсодъ-философъ Ксенофанъ Колофонскій (V в.) бросаетъ Гомеру и Гесіоду упрекъ, что «много ложнаго приписали они богамъ, много взвели на нихъ такого, что по справедливости считается y людей позорнымъ и достойнымъ порицанія». Съ другой стороны, нельзя отрицать и основательности взгляда Аристотеля, который называетъ первымъ эллинскимъ «богословомъ» Гесіода:

X

y Гомера мы не находимъ систематическаго ученія о богахъ. Онъ ничего не знаетъ и о божественной космогоніи (срв. однако Ил. XIV, 201, гдѣ Океанъ названъ theôn génesis, «родителемъ боговъ»,— мысль, въ которой древніе усматривали подтвержденіе Ѳалесова ученія о влажной первоосновѣ вселенной); міръ существуетъ для него однажды даннымъ, статически опредѣленнымъ; какъ онъ возникъ, какъ былъ сотворенъ,— пѣвцу безразлично. И не существо боговъ занимаетъ eгo, а ихъ вмѣшательство въ людскія дѣла, ихъ историческое взаимодѣйствіе съ людьми: все, что онъ сообщаетъ о нихъ, подсказано прагматизмомъ повѣствованія объ участяхъ героевъ; мимоходомъ открываетъ онъ о нихъ нужное для слушателя героическихъ «славъ». Ho то, что онъ открываетъ, важно и опредѣлительно для судебъ всей религіи, оно напечатлѣвается на ея незастывшей поверхности неизгладимыми линіями,— и пѣвецъ знаетъ, что онъ напечатлѣваетъ, потому что eгo сознательно поставленная цѣль и послѣдовательно разрѣшаемая задача — многое въ отдѣльности утвердить и ввести въ народное сознаніе на всѣ вѣка.

Почитаніе героевъ.

Рядомъ съ выше охарактеризованнымъ многобожіемъ и необычайно развитою демонологіей, опредѣлявшей весь бытъ и требовавшей отъ человѣка, при каждомъ eгo дѣйствіи, особенной предусмотрительности по отношенію къ невидимымъ силамъ, этимъ дѣйствіемъ затронутымъ, и особенной, магической значительности каждаго поступка,— содержаніе первоначальной религіи племенъ, тѣснившихся въ европейской Греціи до колонизаціи, составляли героическіе культы. Мы уже видѣли, какъ вырабатывалось понятіе героя чрезъ затемненіе лика первоначальнаго божества. По мнѣнію нѣкоторыхъ ученыхъ, всѣ героическіе культы выросли изъ этого корня: всѣ герои суть забытые, развѣнчанные боги. По мнѣнію другихъ, напротивъ, герои суть обожествленные предки. Во всякомъ случаѣ, само низведеніе боговъ въ разрядъ героевъ мыслимо лишь на основѣ уже существующаго культа предковъ, къ которому вообще сводится множество явленій первобытной религіозной жизни и культуры. Вѣроятнѣе всего, что обѣ спорящія стороны нравы,— что нѣкоторые герои суть прежніе боги, низведенные въ борьбѣ съ своими же двойниками, утвердившимися въ общенародномъ вѣрованіи подъ инымъ именемъ, до ступени подземныхъ сильныхъ, другіе же герои суть стародавніе родичи родового и племенного преданія, прославленные предки незапамятныхъ былей, подземные сильные, могущіе вредить изъ-подъ земли живымъ и посылающіе имъ изъ подземья чадородіе и обиліе земныхъ плодовъ. Жертвъ требуютъ, какъ боги, такъ и герои; но обрядъ существенно различаетъ эти два рода жертвъ, придавая жертвамъ въ честь героевъ характеръ приношеній на тризнѣ, посылаемыхъ внизъ, въ подземное царство, совершаемыхъ не на алтаряхъ, а на «очагахъ» и на гробницахъ. Отличительна для героическихъ культовъ ихъ непосредственная и непремѣнная связь съ мѣстомъ погребенія легендарныхъ богатырей-родичей; вотъ почему можно сказать, какъ мы уже выше сказали, что герой y себя дома тамъ, гдѣ сохранились въ памяти преданія, какъ вещественная прикрѣпа культа, eгo гробъ, курганъ или пещера.

XI

VI.
Утрата мѣстныхъ культовъ.

Ясно, что переселенцы, покидая родину, оторвались и религіозно отъ ея почвы, ибо покинули родныя могилы, связанныя съ почитаніемъ родичей. Старый культъ героевъ долженъ былъ для этихъ выходцевъ умереть, какъ конкретная часть религіозной жизни, а сонмъ героевъ, оторванныхъ отъ родныхъ пепелищъ, стать лишь идеальнымъ достояніемъ племенной памяти, неустойчивой и смутной. Эта память сберегла лишь ихъ имена, нѣсколько основныхъ чертъ ихъ родовой характеристики, да еще все то, что успѣло отлиться въ форму пѣсенъ (ôimai) о славахъ (kléa) стародавнихъ доблестныхъ мужей.

Если Иліада изобилуетъ эолизмами, это свидѣтельствуетъ прежде всего о томъ, что въ основу ея легли эолійскія пѣсни-славы. Усвоенныя въ скоромъ времени и сосѣдями іонійцами, которые боролись съ эолійцами изъ-за новыхъ мѣстъ, вытѣсняли ихъ и были ими вытѣсняемы, смѣшивались съ ними до частичнаго смѣшенія говоровъ,— пѣсни эти внесли въ начавшееся новое эпическое творчество свое легендарно-историческое содержаніе крайне искаженнымъ, до неузнаваемости измѣненнымъ. Образы Ахилловъ, Патрокловъ, Гекторовъ, Александровъ были даны въ пѣсенномъ преданіи какъ бы висящими въ воздухѣ, характерно очерченными, но призрачными, бездомными тѣнями; ихъ можно было прикрѣпить къ инымъ мѣстамъ дѣйствія, ввести въ иную связь событій, болѣе близкихъ къ переживаемой жизни. А жизнь эта была полна событіями: только что закончилась такъ называемая тевѳранская война, въ которой новые пришельцы должны были пядь за пядью отвоевывать мѣста для своихъ поселеній y коренныхъ жителей страны; ея перипетіи тотчасъ же слились съ легендарнымъ наслѣдіемъ старинныхъ сказовъ, воспоминанія о ней украсились именемъ Ахилла и умножили собой число подвиговъ староотеческаго героя. Весь этотъ составъ сказовъ, съ прибавленіемъ другихъ ѳессалійскихъ, каковы былины о Пириѳоѣ, Дріантѣ и Ѳесеѣ, вступавшихъ въ бой съ лютыми чадами горъ, Лапиѳами и Кентаврами (Ил. I, 263; срв. XII, 127—194), а также ѳиванскихъ, какъ сказаніе о походѣ семи богатырей противъ Ѳивъ (Ил. IV, 376 сл., 405 сл.), этолійскихъ, какъ миѳъ о Мелеагрѣ и Калидонской охотѣ (Ил. IX, 529 сл.) и многихъ иныхъ,— былъ принятъ іонійскимъ геніемъ, которому дано было какъ бы расплавить eгo въ своемъ горнилѣ и перелить eгo въ новое, стройное единство,— при чемъ, конечно, легенды чужого племени, и безъ того уже зыбкія и измѣнившія свои первоначальныя очертанія, съ еще большею свободою и меньшею памятью о первообразахъ, были использованы въ цѣляхъ установленія общеэллинскаго свода героическихъ славъ и общеэллинской картины божественнаго міроустройства.

Новыя вѣрованія.

Ho не только, съ уходомъ отъ старинныхъ святынь, утратилась осязательность героическаго преданія, прервалась обрядовая жизнь въ области героическихъ культовъ, стерлись опредѣленные очерки героевъ, но еще и цѣлый рядъ чужеземныхъ вліяній въ корнѣ измѣнилъ староотеческую вѣру. Такъ,— и это было главнѣйшимъ событіемъ наступившей новой эпохи религіознаго сознанія,— въ прежній соборъ боговъ вступилъ новый могущественный пришлецъ, малоазійскій богъ, изъ «страны свѣта» — Ликіи,— Аполлонъ,— грозный, гнѣвный богъ съ юнымъ обликомъ, золотыми кудрями до плечъ и серебрянымъ лукомъ

XII

за плечами, страшно звучащимъ,— богъ стрѣловержецъ, мѣтко попадающій издали въ людей и животныхъ своими смертоносными стрѣлами, жестоко мстящій тѣмъ, кто не уважаетъ принадлежащихъ ему угодій и святынь, насылающій моровую язву, умилостивляемый жертвами и особенными обрядовыми пѣснопѣніями, заклинающими моръ и призывающими здоровье — «пэанами»,— столь грозный богъ, что по очень древнему гимну, созданному пѣвцами гомеровской школы, всѣ боги встаютъ съ мѣстъ и дрожатъ при появленіи пришлеца, кромѣ одного отца боговъ, Зевса, да еще матери Аноллоновой, Лет̀о (Лато, рим. Латона), которая одна умѣетъ eгo умирить.

Сношенія съ коренными жителями и общеніе между разноплеменными эллинскими колонистами вообще облегчили обмѣнъ религіозныхъ обрядовъ и представленій. Такъ, поселенцы узнали ѳракійскаго (а, слѣдовательно, не чуждаго и родственнымъ фригійцамъ) экстатическаго бога вихрей и зимнихъ бурь, яростнаго Ареса, или Арея, требующаго кровавыхъ жертвъ, бога смерти и разрушенія, признаннаго поэтому за бога крови и войны. Узнали поселенцы и чужеземный, семитическій обликъ единой богини, владычицы надъ производящею силою природы, въ лицѣ царицы любви Афродиты, давно утвердившей свое владычество на островахъ Кипрѣ и Критѣ. Какъ усваивались эллинами и мелкіе культы и обряды, найденные ими на новыхъ мѣстахъ, видно изъ описанія хорового плача, «лина»*: жалобная заплачка — «âiline, âiline»,— повидимому, заимствованная y финикійцевъ, сочеталась, какъ оргійный моментъ экстатической скорби, съ восторгами веселыхъ празднествъ винограднаго сбора и представленіемъ о безвременно погибшемъ нѣкоемъ богѣ-младенцѣ, имя и образъ котораго мы встрѣчаемъ въ собственной Греціи въ мѣстныхъ аргивскихъ легендахъ.

Ho, между тѣмъ какъ эллины усваивали себѣ столь многое изъ мало-азійскихъ религій, въ еще большемъ числѣ случаевъ они ревниво ограждали самобытность родного обычая и обряда отъ чужеземныхъ новшествъ, и сознаніе этой культурной противоположности сыграло немаловажную роль въ образованіи поэтической концепціи о борьбѣ между союзнымъ греческимъ воинствомъ и неэллинской, «варварской» Троей. Такъ, эллины гомеровскаго эпоса чуждаются духовой музыки, межъ тѣмъ какъ троянцы знаютъ и любятъ звукъ фригійскихъ и лидійскихъ флейтъ (Ил. X, 13). Прибавимъ, наконецъ, что новыя условія болѣе богатой и разносторонней жизни должны были на новыхъ мѣстахъ приморской осѣдлости способствовать убыли демонологическаго и росту раціоналистическаго элемента въ составѣ народной религіи.


* Ил. XVIII, 569 сл.— Переводъ этихъ стиховъ y Гнѣдича нуждается въ исправленіи; смыслъ греческаго текста приблизительно таковъ:

Въ кругѣ пляшущихъ отрокъ по звонкорокочущей лирѣ
Сладко перстами бряцалъ, припѣвая голосомъ тонкимъ:
«Линъ прекрасный!» Они же, кружась въ хороводѣ, запѣву
Пѣньемъ и вскриками въ ладъ, и топотомъ ногъ отвѣчали.

Ho слова Гомера могутъ быть истолкованы и иначе, а именно: «припѣвая голосомъ тонкимъ линъ прекрасный»; при чемъ «линъ» (linos) принимается въ значеніи опредѣленнаго вида хорового плача («ѳреноса», thrênos). Bo всякомъ случаѣ, символика древнѣйшаго «дѣйства» требуетъ признать поющаго отрока за объектъ плача: онъ изображаетъ въ обрядѣ того бога или героя, котораго хоръ оплакиваетъ; если плачъ зовется по припѣву «линомъ», то самъ отрокъ — Линъ, и круговой хоръ правитъ «страсти» Лина, какъ впослѣдствіи сикіонскій круговой хоръ правилъ «страсти» Адраста и Діониса.

XIII

VII.
Микенское преданіе.

Наконецъ, греческіе переселенцы нашли въ Малой Азіи уже до нѣкоторой степени сложившимся и цѣлый національно-эллинскій эпосъ, родной ахейскому племени выходцевъ изъ пелопоннесской Арголиды. Это было,— вѣроятно, уже запечатлѣвшееся въ пѣсняхъ,— преданіе о войнѣ царя Аргоса и Микенъ, Агамемнона, съ городомъ Иліономъ, или Троей.

Ходили ли микенцы, дѣйствительно, походомъ въ М. Азію еще задолго до эолійской и іонійской колонизаціи малоазійскаго побережья, или же колонисты привязали воспоминанія о своихъ герояхъ — не только ѳессалійскаго, но и аргивскаго цикла — къ смутной памяти о войнахъ вокругъ стѣнъ Иліона, уже лежавшаго въ развалинахъ? Эдуардъ Мейеръ, наиболѣе выдающійся изъ живущихъ нынѣ историковъ, убѣжденъ (Gesch. d. Alt. II, перераб. изд. 1909), что война между Микенами и Иліономъ — историческій фактъ, и мы не видимъ, чтобы эта столь убѣдительная по своей внутренней вѣроятности гипотеза была поколеблена недовѣріемъ ея скептическихъ противниковъ. Въ самомъ дѣлѣ, нѣтъ основаній сомнѣваться, что могущество «обильныхъ золотомъ» Микенъ, о величіи которыхъ за двѣнадцать вѣковъ до Р. X. мы можемъ судить по даннымъ Шлимановыхъ раскопокъ, могло возрасти до грандіозныхъ попытокъ заморскихъ завоеваній. Во всякомъ случаѣ, не объяснимо иначе то значеніе, какое гомеровскій эпосъ придаетъ Микенамъ и Аргосу, и аргивской богинѣ Герѣ, и царю Аргоса и Микенъ, Агамемнону. Гера, супруга Зевса, великая міровая владычица, господствующая въ сонмѣ богинь, была главнымъ божествомъ въ Арголидѣ; другимъ греческимъ племенамъ было чуждо такое ея почитаніе, и Паллада, Артемида, Афродита,— каждая въ своей географической области,— рѣшительно притязали на значеніе первенствующей, если не единственной, небесной царицы. Царь Агамемнонъ играетъ въ эпосѣ нѣсколько странную роль: разсказать о eгo доблести эпосъ, этотъ сводъ національныхъ героическихъ славъ, почти ничего не имѣетъ; кромѣ того, Агамемнонъ враждебенъ любимому герою Ахиллу; и все же эпосъ относится къ нему съ величайшимъ почтеніемъ; онъ — первый изъ «пастырей народовъ», изъятый изъ общаго уровня царственныхъ вождей греческаго воинства, вождь и глава всего союза; а во второй пѣсни Иліады священный и непререкаемый характеръ eгo монархической власти, святыня eгo родового скиптра прославлены съ такимъ паѳосомъ и представлены въ такихъ размѣрахъ, какіе вовсе не соотвѣтствуютъ обычному для Гомера изображенію царской власти, существенно ограниченной какъ аристократіей, такъ и народнымъ собраніемъ. Подъ этими явленіями чувствуется реальная историческая основа: дѣйствительное владычество старыхъ микенскихъ царей въ эпоху войнъ подъ стѣнами Иліона, въ ту уже отошедшую въ прошлое эпоху до колонизаціи, когда еще употребительно было старое микенское оружіе, перемежающееся въ повѣствованіи Гомера, при постоянномъ допущеніи анахронизма, съ болѣе легкимъ оружіемъ позднѣйшей поры,— когда власть тѣхъ царей, чьи золотыя погребальныя маски были найдены въ новѣйшее время въ Микенахъ, была еще не тѣмъ, чѣмъ она стала въ собственно гомеровскомъ мірѣ, въ мірѣ общественныхъ отношеній, сложившихся по утвержденіи въ М. Азіи колоніальныхъ городовыхъ общинъ.

XIV

Скептическое отношеніе къ самому факту историческаго существованія Трои, съ одной стороны, и современной Иліону Микенской державы — съ другой, было господствующимъ до раскопокъ, предпринятыхъ въ 1870 г. геніальнымъ Шлиманомъ, наивно вѣровавшимъ, въ своемъ воодушевленіи гомеровскими поэмами, въ реальную правду героическихъ былей, изображенныхъ во второмъ, по времени, послѣ индійскихъ Ведъ, письменномъ памятникѣ индоевропейской семьи народовъ. Лопата археолога, дѣйствительно, обнажила подъ курганами Гиссарлика, въ Троадѣ, на малоазійскомъ побережьѣ Дарданеллъ, принадлежащія глубокой древности развалины, но не одного, а цѣлыхъ девяти наслоенныхъ одинъ на другомъ городовъ, изъ коихъ каждый вырасталъ какъ бы на могилѣ своего предшественника. Самый глубокій слой, сохранившій остатки перваго города, являетъ признаки глубокопервобытной культуры; но второй, такъ называемый «сожженный городъ»,— типическій образчикъ бронзоваго вѣка — показался Шлиману уже близкимъ къ изображаемому Гомеромъ быту, древность котораго онъ преувеличил. Въ настоящее время установлено, что гомеровскій Иліонъ есть тотъ, гораздо болѣе обширный и хорошо укрѣпленный городъ, который по счету оказывается шестымъ снизу и по характеру своихъ остатковъ совершенно соотвѣтствуетъ порѣ микенскаго могущества, какимъ представляется оно по раскопкамъ Шлимана въ Микенахъ и Тиринѳѣ. Верхній пластъ (девятый городъ) представляетъ собою развалины «новаго Иліона» римской эпохи.

Открытіе микенской культуры было въ области историческихъ наукъ своего рода открытіемъ Америки: намъ предсталъ дотолѣ непредугадываемый міръ новыхъ формъ, имѣющихъ мало общаго съ формами античной Эллады и ея искусства,— даже того, какимъ оно было въ періодъ архаическій. Античная древность эпохи расцвѣта и упадка, какъ и новая Европа, видѣли въ гомеровскомъ первообразѣ простыя и чистыя линіи того же «классическаго» стиля, который въ Греціи и Римѣ еще жилъ и, равно проникая своимъ внутреннимъ закономъ и ритмомъ художество и ремесло, духовную жизнь и бытовой укладъ, сообщалъ удивительное формальное единство всей культурѣ, а новой Европѣ былъ знакомъ, особенно съ эпохи Возрожденія, по архитектурнымъ и пластическимъ памятникамъ, изъ коихъ малѣйшій свидѣтельствовалъ о совершенной и недосягаемой гармоніи цѣлаго, чьимъ обломкомъ или только грубымъ слѣпкомъ онъ являлся. Ho микенская эпоха оказалась по своимъ формамъ существенно иною; и нужно обратиться, если не къ самимъ ея остаткамъ, обогатившимъ европейскіе музеи, въ особенности же археологическія коллекціи Аѳинъ и Берлина, то къ археологической литературѣ *, чтобы имѣть наглядное понятіе о внѣшней обстановкѣ жизни, о домахъ, утвари, оружіи, художественныхъ идеалахъ воскрешаемой Гомеромъ эпохи **. Превосходная


* Назовемъ изъ нея: W. Dörpfeld, Troja und llion, 1902; Schuchhardt, Schliemann's Ausgrabungen, 1891; W. Heibig, Das homerische Epos aus den Denkmälern erläutert, 1887.

** Иллюстраціи, украшающія настоящее изданіе, представляютъ интересъ исключительно художественный и вмѣстѣ даютъ понятіе о томъ, какъ художники, вдохновлявшіеся Гомеромъ, воображали формы гомеровскаго міра въ первой половинѣ прошлаго вѣка. Художественныхъ композицій, иллюстрирующихъ Гомера съ соблюденіемъ научнаго принципа археологической строгости, донынѣ еще нѣтъ.

XV

монографія Дрерупа «Гомеръ» *, наиболѣе успѣшно, на нашъ взглядъ, выполняетъ задачу легкаго и разносторонняго введенія читателя въ область изученій Гомера и въ гомеровскій міръ вообще, при чемъ серьезно считается и съ новѣйшими завоеваніями археологіи, сосредоточившей для данной эпохи свои усилія на изслѣдованіи острова Крита.

За послѣднее десятилѣтіе наши археологическія перспективы еще расширились до возможности болѣе точнаго различенія періодовъ развитія въ самой микенской культурѣ и до ознакомленія съ предшествовавшими ей, въ географическихъ предѣлахъ эллинскаго міра, культурными эпохами, благодаря не менѣе поразительнымъ, по богатству и неожиданности результатовъ, раскопкамъ на островѣ Критѣ, культурныя вліянія котораго на малоазійскихъ іонійцевъ въ эпоху созданія гомеровскихъ поэмъ замѣтны по многимъ признакамъ (представителемъ Крита въ Иліадѣ является герой Идоменей) и по слѣдамъ религіознаго общенія (см. описаніе критскаго танца, извѣстнаго подъ названіемъ «Лабиринѳа» и связаннаго несомнѣнно съ исконно критскимъ культомъ бога «двойного топора», святилищемъ котораго служилъ раскопанный нынѣ храмъ-дворецъ — Лабиринѳъ въ Кноссѣ, на Критѣ: Ил. XVIII, 590 сл.). Приблизительныя хронологическія измѣренія культурныхъ эпохъ на основаніи археологическихъ данныхъ приводятъ насъ, какъ это ни удивительно, къ выводу о времени паденія Трои, совпадающему съ датою, установленною еще въ античномъ преданіи при помощи искусственныхъ выкладокъ, отнюдь не пригодныхъ по методу: вмѣстѣ съ древними мы должны предположить, что нѣкая большая война окончилась разрушеніемъ Иліона въ началѣ XII вѣка (традиціонная дата — 1184 г.) до Р. X.

VIII.
Эпосъ до Гомера.

Возвратимся къ процессу образованія эпоса. Кто былъ носителемъ первоначальнаго эпическаго преданія? Отвѣтъ на этотъ вопросъ кажется на первый взглядъ простымъ: народные пѣвцы, которыхъ мы издавна привыкли воображать безыменными и какъ бы безличными пересказчиками старинныхъ былей, голосомъ и устами коллективно творящаго миѳъ и вспоминающаго достославное былое народа. Между тѣмъ, многозначительныя указанія y Гомера представляютъ намъ самихъ героевъ поющими, при сопровожденіи струннаго инструмента, славы своихъ богатырскихъ родичей. Такъ, въ IX пѣсни Иліады, посольство, отряженное изъ ахейскаго стана къ Ахиллу, находитъ eгo сидящимъ y палатокъ, съ драгоцѣнною лирой въ рукахъ: «лирой онъ духъ услаждалъ, воспѣвая славы героевъ». Герой Ахиллъ — искусный лирникъ: учился онъ лирной игрѣ, какъ повѣствуетъ позднѣйшій миѳъ, y ѳессалійскаго кентавра Хирона. Когда Александръ Македонскій вошелъ въ стѣны современной ему Трои, жители поднесли ему древнюю лиру, которая, по преданію, слыла лирою Александра-Париса (итакъ, и Парисъ былъ лирникомъ; срв. Ил. III, 54); но македонскій завоеватель, считавшій себя какъ бы воскресшимъ Ахилломъ,


* Е. Drerup, Homer — изъ Weltgeschichte in Charakterbilden, Münchern 1903; новая обработка съ иллюстраціями, по-итальянски: «Omero, le origini della civiltà ellenica», Bergamo 1910.

XVI

потребовалъ y троянцевъ лиру Ахилла. Пріамовъ сынъ Анхисъ, пастухъ стадъ, посвящаетъ свои досуги бряцанью на лирѣ (по гомеровскому гимну къ Афродитѣ, ст. 80). Если другіе герои Гомера не представлены лирниками и сказителями, то все же нѣкоторые изъ нихъ, въ особенности старцы, какъ Несторъ, видѣвшій многія поколѣнія людей и помнящій древнихъ богатырей сверхчеловѣческой силы, совершавшихъ подвиги, какіе не по плечу eгo молодымъ современникамъ,— или Фениксъ, болѣе позднее созданіе эпоса, коему приданы многія черты Нестора,— столь словоохотливо, искусно и эпично вспоминаютъ героическое преданіе, что кажутся прямыми и естественными eгo носителями. Отсюда позволительно заключить, что въ древнѣйшую пору эпосъ еще не былъ какъ бы монополіей тѣхъ цеховыхъ пѣвцовъ,— «каликъ перехожихъ» эллинскаго міра,— которыхъ мы знаемъ подъ именемъ аэдовъ изъ самихъ пѣсенъ Гомера. Поэтическое преданіе о славахъ родичей, тѣсно связанное съ родовымъ культомъ отшедшихъ предковъ, было естественнымъ достояніемъ и религіозною обязанностью прославленныхъ родовъ.

Здѣсь умѣстно припомнить воззрѣнія нашего великаго филолога, покойнаго Александра Веселовскаго, на происхожденіе поэзіи вообще. По ученію Веселовскаго, обособленному эпосу предшествовала эпоха «синкретическаго» искусства, когда роды поэзіи еще не были обособлены, но элементы эпоса, лирики и драмы одновременно присутствовали въ первоначальномъ дѣйствѣ, включавшемъ въ себя къ тому же и пляску, и пѣніе съ музыкальнымъ сопровожденіемъ. Путемъ изученія явленій, кажущихся литературными пережитками, и заключеній отъ позднѣйшихъ формъ къ забытымъ раннимъ, логически обусловившимъ развитіе позднѣйшихъ, изслѣдователь приходитъ къ необходимости предположить вышеопредѣленную стадію еще не расчлененнаго, слитнаго, таящаго въ себѣ заразъ данными всѣ зародыши и возможности будущихъ формъ и несомнѣнно тѣсно связаннаго съ религіознымъ обрядомъ единаго музыкально-поэтическаго творчества. Однимъ изъ ближайшихъ eгo признаковъ является, по Веселовскому, «амебейность» (responsio), т.е. распредѣленіе пѣснопѣнія или речитатива между участниками на антифонныя партіи, въ видѣ ли отвѣчающихъ другъ другу полухорій (какъ въ нашей старинной обрядовой хоровой пѣснѣ, относящейся къ чарованіямъ при засѣвѣ полей: «А мы просо сѣяли, сѣяли»), въ видѣ ли эподраматическаго діалога между разсказчиками или исполнителями отдѣльныхъ ролей. Это чередованіе голосовъ («versibus alternis», Hor. epist. II, 1, 146) было, напримѣръ, характерною чертой древнѣйшей римской поэзіи.

Примѣняя эти общія предпосылки къ изученію гомеровскаго эпоса, мы можемъ позволить себѣ нѣкоторыя гипотетическія соображенія о догомеровскомъ періодѣ героическихъ сказовъ и славъ. Само прославленіе героя было практическою религіозною потребностью: предокъ долженъ былъ быть «воспѣтъ», какъ y насъ покойникъ отпѣтъ,— и періодически воспѣваемъ, какъ y насъ поминаемъ. «Вѣчная память» была олицетворена въ образѣ Мнемосины-Памяти, матери Музъ, «напоминающихъ» пѣвцамъ древнія были. Земная жизнь казалась настолько зависящею отъ ушедшихъ въ землю предковъ, что тризны и поминки были первымъ изъ насущныхъ дѣлъ. Намъ не кажется слишкомъ смѣлою догадка, что Музы, поминальщицы и плакальщицы, были нѣкогда конкретно представлены въ поминальномъ дѣйствѣ женщинами,

XVII

знавшими искусство причитаній и заплачекъ, слагательницами пѣсенъ и вѣщуньями, являвшимися въ нарядѣ и обличьяхъ водныхъ богинь, ключевыхъ нимфъ (Музы, подобно римскимъ Каменамъ, суть и нимфы ключей): такъ ихъ поминанія связывались и съ обрядовыми возліяніями. Обращенія къ Музамъ въ родѣ: «Муза, воспой мнѣ...» или: «Мнѣ вы повѣдайте нынѣ,— Музы, Олимпа богини (éspete nýn moi, Mûsai, Olympia dômat̉ éohûsai)!»— нѣкогда, повидимому, понимались и осуществлялись буквально.

Что Музы поютъ поочередно, отвѣчая одна другой — «антифонно» или «амебейно» (ameibómenai),— мы узнаемъ изъ Ил. I, 604; что въ такомъ чередованіи оплакиваютъ онѣ на тризнѣ героя,— изъ Од. XXIV, 60: «Музы, всѣ девять, смѣняяся (ameibómenai), голосомъ сладостнымъ пѣли гимнъ похоронный». То же дѣло, и въ томъ же порядкѣ, исполняютъ на похоронахъ Гектора (Ил. XXIV, 723—776) женщины eгo дома: супруга, мать и невѣстка, каждая въ свой чередъ, поднимаютъ голосъ для заплачки, которая по формѣ похожа на отдѣльную строфу одного сложнаго «ѳреноса»,— и «зачинаютъ плачъ» (exêrche góoio). Примѣчательно, что здѣсь же упоминаются «пѣвцы»— не въ смыслѣ хоревтовъ, а какъ «зачинатели плача», «запѣвалы ѳреноса» (ст. 721), запѣвы которыхъ подхватываетъ женскій хоръ. Пѣвцы «аэды», повидимому, стремятся завладѣть безраздѣльно и этою областью поэтическаго творчества — областью похоронной лирики или эполиры; но въ ней женщины отстаиваютъ свое стародавнее господство (срв. Ил. VI, 499 сл.). Характерно, что реальныхъ плакальщицъ,— не Музъ,— мы встрѣчаемъ въ Троѣ, т.-е. въ царствѣ не струнной музыки, перешедшей y эллиновъ въ вѣдѣніе аэдовъ, а въ царствѣ флейтъ; плачъ съ сопровожденіемъ флейтъ даетъ начало элегіи, на первыхъ ступеняхъ развитія которой соучастіе женщинъ оставило явные слѣды.

Поэтическое творчество и изступленное пророчествованіе было, по многочисленнымъ и несомнѣннымъ признакамъ, въ первобытную эпоху преимущественнымъ, если не исключительнымъ, достояніемъ женщинъ. He даромъ по легендѣ самъ «героическій стихъ», священный гексаметръ, былъ изобрѣтеніемъ женщины, миѳической Фемонои (т.-е. «разумѣющей славы»); легенда, конечно, исходитъ изъ представленія о дельфійской пиѳіи, вѣщанія (оракулы) которой издревле облекались въ форму гексаметровъ; но пиѳія, какъ культурно-историческій типъ и явленіе религіозной жизни, древнѣе самого дельфійскаго святилища, и первымъ поводомъ къ созданію прочнаго стиха была несомнѣнно потребность облеченія слова въ заклинательную формулу, магически дѣйственную въ сношеніяхъ съ демонами и божествами. «Пѣснію (carmine — въ смыслѣ напѣвнаго чарованія заклинательныхъ, священныхъ словъ)», говоритъ Горацій (Посл. II, 1, 138),— «пѣснію вышніе боги утишены, пѣснію Маны (т.-е. боги подземные и души умершихъ)».

Самый гексаметръ, стихъ гомеровскихъ поэмъ, косвенно подтверждаетъ, съ другой стороны, гипотезу «амебейности». Гексаметръ (шестистопный дактилическій стихъ) есть ритмическая строка, гдѣ долгіе или ударные слоги, перемежаемые то парою краткихъ, неударяемыхъ, то, въ замѣнъ ихъ, однимъ неударяемымъ долгимъ слогомъ, образуютъ шесть звуковыхъ волнъ, или повышеній голоса, замыкаясь однимъ неударяемымъ слогомъ, по схемѣ: . При этомъ гексаметръ всегда распадается, при помощи цезуры (или разсѣченія, образующаго родъ паузы), на двѣ (а порой и три) звуковыя группы, напр.: «Гнѣвъ, богиня, воспой || Ахиллеса, Пелеева сына». Цезуры

XVIII

въ гексаметрѣ бываютъ разныхъ типовъ, но древнѣйшею изъ нихъ кажется «цезура послѣ третьяго хорея», какъ въ стихахъ:

Кто жъ отъ боговъ безсмертныхъ || подвигъ ихъ къ враждебному спору?
Сынъ Громовержца и Леты, || Фебъ, царемъ прогнѣвленный...
Мнѣ вы повѣдайте нынѣ, || Музы;
Олимпа богини...

Эта цезура дѣлитъ, какъ видимъ, гексаметръ на двѣ равныя симметрическія части. По основательному мнѣнію филологовъ, гексаметръ возникъ изъ парнаго сочетанія двухъ короткихъ строчекъ, образовавшихъ впослѣдствіи полустишія; цезура какъ бы сохраняетъ слѣдъ шва, или спайки, между двумя первоначальными короткими стихами (дактилическими триподіями). Подобная же спайка замѣтна и въ римскомъ «Сатурновомъ стихѣ», и въ стихѣ Нибелунговъ. Итакъ, моментъ антифоннаго соотвѣтствія присутствуетъ въ самомъ строеніи стиха, который изначала былъ пригоденъ для произнесенія двумя отвѣтствующими одинъ другому голосами.

He менѣе явные слѣды чередованія голосовъ, въ построеніи цѣлыхъ пѣсенъ, являетъ гомеровскій діалогъ. Повѣствованіе отъ лица поэта постоянно прерывается словами дѣйствующихъ лицъ, приводимыми въ прямой рѣчи, при чемъ всѣ говорятъ съ неумѣстною подчасъ обстоятельностью и словоохотливостью, какъ будто бы это были рѣчи, произносимыя co сцены; большею частью обмѣниваются рѣчами двое собесѣдниковъ, и обычная формула смѣны говорящаго лица гласитъ: «отвѣтствуя (или смѣняя eгo), къ нему возговорилъ...» (ton d̉apomeibomenos prosephê,— откуда и слово «амебейность», отъ глагола «обмѣниваться, говорить поперемѣнно, отвѣтствовать» — ameibesthai). Этотъ пріемъ поперемѣннаго высказыванія дѣйствующими лицами вызванныхъ обстоятельствами мыслей въ прямой рѣчи позволяетъ предположить, что передъ нами пережитокъ драматическаго обряда, имѣвшаго мѣсто въ первоначальномъ синкретическомъ поминальномъ дѣйствѣ,— оно же, по всей вѣроятности, было и лицедѣйствомъ: столь огромное значеніе имѣла въ первобытное время маска, столь широко и постоянно было ея употребленіе въ обрядѣ, столь тѣсно связана была она, какъ установлено сравнительною этнографіей, съ почитаніемъ умершихъ, тризнами и поминками. Рѣчи Ахилловъ и Агамемноновъ звучали изъ устъ личинъ, ихъ представлявшихъ, какъ еще въ историческомъ Римѣ актеры, въ маскахъ умершаго и eгo предковъ, изображали на похоронахъ ушедшихъ родичей ожившими и дѣйствующими сообразно исторіи каждаго. Если эти гипотезы соотвѣтствуютъ стародавней, задолго до Гомера миновавшей дѣйствительности, понятнымъ становится, что древнѣйшее произведеніе греческой поэзіи, Иліада, есть уже трагедія, не только по духу и паѳосу, какъ училъ Аристотель, но и по содержанію (какъ повѣсть о страстной участи Ахилла), и что послѣ развившаяся трагедія была, въ глазахъ древняго зрителя, лишь выведеніемъ на сцену въ вещественныхъ олицетвореніяхъ и священныхъ гробовыхъ маскахъ тѣхъ же старыхъ героевъ эпоса.

Мы видѣли, что родовое эпическое преданіе первоначально имѣло своими носителями родичей. Должно предположить, что постепенно героическая пѣсня (oimê) обособилась отъ общаго обрядоваго дѣйства, но сохранялась въ лонѣ рода и что только мало-по-малу сложился общественный классъ пѣвцовъ, обратившихъ эту пѣсню въ междуродовое, общеплеменное достояніе.

XIX

IX.
Аэды.

Существовали ли уже въ Ѳессаліи и другихъ областяхъ собственной Греціи, до заселенія малоазійскаго побережья, такіе пѣвцы, которые, обходя твердыни древнихъ родовъ, исполняли въ каждой ту часть своего пѣсеннаго запаса, въ коей наиболѣе нуждался мѣстный родъ,— мы не знаемъ. Въ М. Азіи это было уже такъ: родовой эпосъ сдѣлался междуродовымъ, выдвинулась на первый планъ eгo обще-племенная основа, хранилищемъ исторической памяти оказалось братство пѣвцовъ, аодовъ или аэдовъ (aôidoi), поприщемъ дѣятельности аэдовъ — пиршественное собраніе, въ большой храминѣ для мужей, гдѣ горѣлъ огонь на священномъ очагѣ дома. Если въ древнѣйшія времена, какъ можно догадываться, колыбелью эпоса была тризна, то въ эту эпоху онъ сдѣлался частью пиршества. Пиръ до позднихъ временъ сохраняетъ слѣды религіознаго обряда; eгo правятъ по уставному чину, не только для веселья и бесѣды, но и для поминовенія предковъ. Питье и возліяніе вина въ честь умершихъ составляетъ часть греческой попойки (симпосіона) и послѣ того, какъ пиръ измѣнилъ свой прежній характеръ введеніемъ въ обиходъ цвѣточныхъ вѣнковъ и флейтъ. Почетное положеніе аэдовъ при дворахъ племенныхъ воеводъ объясняется религіознымъ значеніемъ пѣвца на пиршествѣ, гдѣ онъ является какъ бы священнослужителемъ предковъ.

Двухъ такихъ пѣвцовъ мы знаемъ изъ Одиссеи. Одинъ зовется Фемій, отъ слова phêmê — «молва», «слава», какъ голосъ и уста народной славы, сказитель того, что слыветъ и славится; другой — Демодокъ, сынъ Терпія, т.-е. Народомыслъ, сынъ Сладослава. Итакъ, пѣвцы какъ бы лишены личныхъ именъ и именуются по своему веселому, сладкогласному, выражающему мысль и мнѣніе народа, ремеслу. Санъ и призваніе аэдовъ опредѣляются въ слѣдующихъ мѣстахъ Одиссеи:

Всѣми высоко честимы пѣвцы; ихъ сама научила
Пѣнію Муза; ей мило пѣвцовъ благородное племя.
(Од. VIII, 481, пер. Жук.)
Славы героевъ воспѣть надоумила Муза аэда,—
Славы той пѣсни, о коей молва до широкаго неба
Въ оные дни достигала...
(Од. VIII, 73, пер. авт.)

Почетный участникъ пиршества, аэдъ, часто слѣпой, какъ Демодокъ, пользуется обильнымъ угощеніемъ : гостепріимство, ему оказываемое, составляетъ главный источникъ eгo пропитанія. Не принадлежа ни къ жрецамъ, ни къ воинамъ, ни къ купечеству, ни къ земледѣльцамъ, свободные пѣвцы зачисляются по своему общественному положенію въ сословіе ремесленниковъ («деміурговъ»), какъ вольные художники; но эти ремесленники веселаго ремесла — ремесленники не подъ стать другимъ. Какъ говорится въ первомъ изъ двухъ только что приведенныхъ свидѣтельствъ (въ буквальной передачѣ подлинника), они «получили въ удѣлъ честь (timê) отъ людей и стыдъ (aidôs)», т.-е., по смыслу послѣдняго слова y эллиновъ, къ нимъ относятся съ религіознымъ уваженіемъ, они составляютъ предметъ особеннаго, соединеннаго co страхомъ божіимъ, бережнаго вниманія и обрядоваго почитанія: вѣдь ихъ устами говоритъ сама Муза, внушающая священный трепетъ своимъ въ нихъ присутствіемъ(срв. «praesentia numina sentit» y Горація,

XX

Посл. II, 1, 134); она научила ихъ, какъ сказано тамъ же, завѣтнымъ пѣснямъ о стародавнихъ быляхъ (oimê); драгоцѣннѣйшее наслѣдіе святой старины ввѣрено ихъ храненію и поручено ихъ управленію; какъ достойныхъ опекуновъ надъ этимъ народнымъ сокровищемъ, «возлюбила Муза племя пѣвцовъ».

Такъ образуютъ пѣвцы особенное общество внутри историческаго общества, и среди союза родовъ — свой родъ и свое племя. Оттого ихъ положеніе — какъ бы междуродовое и между-племенное; они не суть ничьи данники, ничьи подданные. Пѣвецъ Фемій сопровождаетъ въ Одиссеѣ «жениховъ», молодыхъ сосѣдей-феодаловъ, занявшихъ въ отсутствіе Одиссея eгo замокъ; Одиссей, вернувшись, вступаетъ съ ними въ борьбу и истребляетъ ихъ; но ихъ пѣвецъ не только пощаженъ, но и почтенъ чужимъ ему по мѣстнымъ и бытовымъ связямъ побѣдителемъ.

Если цеховой союзъ пѣвцовъ представляется не только обособленнымъ и какъ бы выдѣленнымъ изъ общаго уклада жизни, но и многозначительно называется особымъ и своеобразнымъ «родомъ-племенемъ», то, съ другой стороны, встрѣчаемся мы, въ нѣсколько болѣе позднюю эпоху іонійскаго эпоса, съ поэтическою школой гомеровскаго преданія, члены которой именуютъ себя «Гомеридами», т.-е. потомками Гомера, при чемъ къ той же школѣ прилагается опредѣленіе: «родъ (génos) Гомера». Это обстоятельство было бы не вполнѣ яснымъ, если бы мы вообще не знали, что древнѣйшіе религіозные и полурелигіозные союзы и общины подражали въ своей организаціи родовому строю и при помощи религіозно-юридической фикціи утверждали и именовали себя «родами». Такъ какъ въ древности родъ опредѣлялся не только генеалогическою памятью, но и преемственностью особеннаго, данному роду издревле свойственнаго культа и такъ какъ родичами считались всѣ лица, допущенныя къ участію въ этомъ культѣ, хотя бы они не были связаны съ родомъ узами крови, а только, напримѣръ, общественною связью личной зависимости,— то устройство общины по образцу рода было возможнымъ при наличности исключительно этой общинѣ ввѣренныхъ или за нею упроченныхъ святынь; генеалогическая же связь, повидимому отсутствовавшая, легко восполнялась генеалогическимъ миѳомъ, подсказаннымъ самимъ богослужебнымъ преданіемъ. Миѳическій основатель культа, преемственное отправленіе котораго не прекратилось, оказывался родоначальникомъ eгo носителей и участниковъ, а эти послѣдніе, поскольку они примыкали къ культовой общинѣ co стороны, а не въ силу семейнаго родства, считались генеалогически связанными съ нею путемъ усыновленія. Отсюда воззрѣніе на посвященныхъ въ элевсинскія мистеріи, какъ на усыновленныхъ обрядомъ посвященія родичей подземной элевсинской богини Персефоны; члены орфической секты являются, въ качествѣ посвященныхъ, потомками Орфея и сына eгo — Мусэя; въ теченіе многихъ вѣковъ наслѣживается въ общинахъ мэнадъ (служительницъ Діониса) условная генеалогическая преемственность посвященія отъ мэнадъ миѳологическихъ (срв. надпись Ath. Mitth. 1890 p. 331); нѣкоторые роды (какъ, напр., Бакхіады въ Аттикѣ) мало-по-малу обратились въ простыя религіозныя общества для поддержанія стародавнихъ богослуженій, порученныхъ государствомъ этимъ родамъ.

Общества, возникавшія для чисто культурныхъ цѣлей, какъ напр. позднѣйшія общества «ремесленниковъ Діониса», т.-е. актеровъ, или существовавшій въ концѣ VII вѣка на о. Лесбосѣ женскій союзъ

XXI

ревнительницъ лирической поэзіи, во главѣ котораго стояла поэтесса Сафо, всегда были одновременно и религіозными соединеніями, такъ какъ каждая община имѣла свой спеціальный культъ: актеры почитали особливо и своеобразно бога Діониса, лесбійская поэтическая школа — Афродиту. У каждой общины были свои запретныя чужимъ религіозныя празднества — «оргіи», свой обрядовый и календарный распорядокъ, свои святилища, божницы, алтари.

Что іонійскіе пѣвцы рано организовались въ подобный союзъ, догадываемся, какъ по вышеупомянутымъ слѣдамъ фиктивно-родоваго устройства, такъ и по указаніямъ на общіе всѣмъ гомеровскимъ рапсодамъ культы, изъ коихъ, какъ ближайшіе, выдѣляются два: культъ богинь-Музъ и героическій культъ родоначальника іонійскихъ аэдовъ — Гомера. Такъ, смутныя свѣдѣнія о Гомеровой жизни пріобрѣтаютъ историческое значеніе, будучи отнесены не къ индивидуальному лицу, а къ общинѣ, символомъ которой стало лицо миѳическаго родоначальника. Въ Смирнѣ, гдѣ, какъ было сказано выше, можно предполагать колыбель іонійскаго эпоса, издревле сохранился, до римскаго времени, культъ Гомера и существовало eгo святилище. Потомъ центръ дѣятельности іонійскихъ эпическихъ пѣвцовъ перемѣстился на островъ Хіосъ: на Хіосѣ мы находимъ родъ Гомеридовъ, выдававшихъ себя за потомковъ Гомера; здѣсь, по мѣстной легендѣ, не только жилъ, но и родился Гомеръ, и еще въ римское время существовала, какъ свидѣтельствуютъ надписи, «гомеровская гимназія», примыкающая, очевидно, къ древней поэтической школѣ при святиліщѣ Гомера. Два мѣста въ Иліадѣ, именно въ двухъ послѣднихъ ея пѣсняхъ, не принадлежащихъ къ первоначальному составу поэмы (Ил. XXIII, 227 и XXIV, 13), суть наглядныя свидѣтельства пребыванія тогдашней школы аэдовъ на Хіосѣ: въ предѣлахъ малоазійскихъ греческихъ колоній утренняя заря можетъ «золотистою ризой разстилаться надъ моремъ» только, если восходъ солнца наблюдается съ острова. Смирна и Хіосъ, вотъ два главные этапа въ многовѣковой жизни іонійской общины пѣвцовъ, аэдовъ, называемыхъ впослѣдствіи рапсодами. Прибавимъ къ этому рядъ другихъ мѣстъ, связанныхъ съ преданіемъ о Гомерѣ такъ, что можно считать несомнѣннымъ ихъ значеніе въ развитіи эпоса, какъ временныхъ или подчиненныхъ центровъ дѣятельности поэтическаго союза. Эти мѣста суть Фокея, Кумы, островъ Самосъ, гдѣ школа рапсодовъ связывала себя съ Гомеромъ родствомъ по женской линіи, островъ Іосъ, гдѣ существовала Гомерова гробница.

X.
Религія аэдовъ.

Разсмотримъ ближе религіозное міросозерцаніе общины, или общинъ, аэдовъ. Мы видѣли, что однимъ изъ главныхъ пріобрѣтеній эллинской религіи на малоазійской почвѣ было усвоеніе ею чужеземнаго Аполлона. По всѣмъ признакамъ, аэды съ самаго начала поставили себя подъ покровительство этого божества: такъ образовался нерасторжимый съ тѣхъ поръ союзъ между исконно-эллинскими, именно ѳессалійскими, Музами, собственными покровительницами аэдовъ, и Аполлономъ. Музы вначалѣ не связаны ни съ какимъ опредѣленнымъ мужскимъ божествомъ. По мѣстамъ, гдѣ окончательно слагается

XXII

почитаніе Діониса, Музы, издревле родственныя женскому экстатическому пророчествованію, оказываются естественными спутницами этого бога, окруженнаго и славимаго вдохновенными женщинами. Что Аполлонъ только искусственно былъ соединенъ съ Музами, видимъ изъ того, что Гесіодова школа эпоса была основана на культѣ однѣхъ Музъ, безъ участія Аполлона. Этотъ послѣдній не имѣетъ исконнаго отношенія къ музыкѣ, хотя бы только струнной (флейты принадлежали религіозному кругу Діониса): лиру изобрѣлъ, какъ хорошо помнитъ миѳъ, не Аполлонъ, а посредникъ между вышними богами и подземнымъ царствомъ, легконогій Зевсовъ вѣстникъ,— аркадскій богъ Гермесъ. Вотъ почему обращается пѣвецъ за вдохновеніемъ прямо къ Музѣ и только къ Музѣ; и лишь позднѣе вырабатывается представленіе, что Аполлонъ ведетъ хороводъ Музъ, что онъ, услаждая пирующихъ на Олимпѣ боговъ, бряцаетъ на лирѣ, а Музы отвѣчаютъ ему сладостнымъ пѣніемъ, какъ мы узнаемъ изъ позднѣйшихъ прикрасъ первой пѣсни Иліады (Ил. I, 603), и что пѣвецъ получаетъ входновеніе не отъ одной Музы, какъ это гадательно предполагаетъ Одиссей, говоря Демодоку:

Музой ли, дочерью Зевса, наставленный, иль Аполлономъ,
Ладно и стройно поешь ты страдальную участь ахейцевъ.
(Од. VIII, 488, пер. авт.)

Въ Аполлонѣ нашли аэды сильнаго защитника, въ которомъ несомнѣнно нуждались, будучи поставлены въ среду борющихся, суровыхъ силъ, чтобы обезпечить какъ свою неприкосновенность среди племенныхъ и родовыхъ распрь (вспомнимъ опасность, которой подвергался Фемій), такъ и нѣчто, еще болѣе важное для ихъ общаго дѣла, чѣмъ личная неприкосновенность,— безпристрастное, безпартійное отношеніе ко всѣмъ родамъ и племенамъ, выдвинутымъ событіями на историческую арену, Прославленный объективизмъ Гомера обусловленъ своеобразнымъ общественнымъ положеніемъ и назначеніемъ аэдовъ.

Носители общихъ національныхъ религіозныхъ и нравственныхъ нормъ, хранители древняго преданія всѣхъ родовыхъ и племенныхъ славъ, они призваны были только поучать и славить, и потому равно повѣствуютъ о достославныхъ быляхъ обѣихъ враждующихъ сторонъ, идетъ ли рѣчь о борьбѣ ахейцевъ съ Троей или о тяжбѣ между Ахилломъ и Агамемнономъ. Чтобы упрочить за собой независимость вершителей историческаго суда, они отдались подъ защиту сребролукаго мстителя. Знаменательно, что Иліада начинается съ разсказа объ ужасной мести бога за оскорбленіе старца, пришедшаго во имя eгo, съ eгo священнымъ золотымъ жезломъ. Что этотъ образъ Аполлонова жреца Хриса, т.-е. золотого, имѣетъ значеніе религіознаго первообраза той общины, которая посвятила себя утвержденію Аполлонова богопочитанія и обратила этимъ бога-лучника въ бога-лирника, заключаемъ, между прочимъ, и изъ постепенно укореняющагося y пѣвцовъ (и перенесеннаго впослѣдствіи и на Гесіодову школу) обычая выступать передъ слушателями съ усвоеннымъ ихъ званію жезломъ (rhábdos), откуда, вѣроятно, произошло и имя «рапсоды» (т.-е. «пѣвцы съ жезлами въ рукахъ»; по другому объясненію — отъ гл. rhaptô, шью — «сказители сшитыхъ, т.-е. соединяемыхъ въ связное повѣствованіе, эпическихъ сказовъ, или пѣсенъ»). Вся первая пѣснь Иліады кажется основанной на древнѣйшемъ гимнѣ «о гнѣвѣ» — не «Ахиллеса, Пелеева сына», а «дальномѣткаго Аполлона».

XXIII

Религіозная роль пѣвцовъ сказывается уже въ томъ, что они не ограничивались пѣснями о герояхъ (oimê), но предваряли ихъ пѣснями о богахъ (prooimia, т.-е. «предславія»). Слѣды эпическихъ гимновъ о богахъ не рѣдки въ составѣ Гомеровыхъ поэмъ. Такъ, во время пляски феакійскихъ юношей, Демодокъ поетъ, но не о герояхъ и ихъ воинскихъ славахъ (такое повѣствованіе не приличествовало бы минутѣ и требовало бы спокойнаго вниманія присутствующихъ), а внутренне замкнутый, прелестный маленькій эпосъ — о любви Афродиты и Ареса. Этотъ разсказъ являетъ многими признаками свое сравнительно позднее происхожденіе; напротивъ, многія сообщенія о богахъ, вошедшія въ составъ самого повѣствованія, обнаруживаютъ очень древнія религіозныя представленія и, повидимому, восходятъ къ первоначальнымъ самостоятельнымъ гимнамъ, составлявшимъ репертуаръ аэдовъ наравнѣ съ героическими сказами. Таково, напримѣръ, начало VIII пѣсни Иліады, гдѣ Зевсъ говоритъ богамъ о золотой цѣпи, на которой онъ можетъ ихъ всѣхъ повѣсить, а также о раздѣленіи міра, извѣстномъ намъ подробнѣе изъ Гесіодовой космогоніи, на четыре равно отстоящихъ одна отъ другой области: неба, земли, подземнаго царства и преисподней бездны, или Тартара.

До насъ дошли, подъ названіемъ Гомеровыхъ гимновъ, нѣкоторые гимны гомеровской школы рапсодовъ. Древнѣйшій изъ нихъ есть гимнъ къ Аполлону делійскому, т.-е. чтимому на островѣ Делосѣ; онъ принадлежитъ эпохѣ пребыванія гомеровской общины на островѣ Діосѣ. Гимны пѣлись рапсодами-пришлецами на «панегиріяхъ», собраніяхъ по случаю большихъ мѣстныхъ праздниковъ въ честь разныхъ боговъ; делійскій гимнъ исполнялся хіосскими пѣвцами на Делосѣ въ праздникъ рождества Аполлонова. Это превосходный образецъ религіознаго творчества, посвященный тому богу, котораго своимъ небеснымъ покровителемъ избрала гомеровская община и котораго ищетъ потому сугубо прославить; гимнъ полонъ высокаго благочестія, простой и грандіозной поэзіи; eгo отличаетъ соединеніе какой-то старинной, величаво-благодушной мудрости съ младенческою ясностью въ воспріятіи и изображеніи жизни міросозерцаніе пѣвца — вмѣстѣ свѣтло-гармоническое и глубоко-богобоязненное. Кончая гимнъ,пѣвецъ такъ прощается съ хоромъ дѣвъ:

Вы же, пѣвицы, простите, и впредь не предайте забвенью
Память мою. Если спроситъ васъ кто изъ людей земнородныхъ,
Гость изъ далекой страны, умудренный трудомъ многолѣтнимъ:
„Дѣвы прекрасныя, кто изъ пѣвцовъ, что сюда заѣзжаютъ,
Всѣхъ вамъ дороже, и чья наиболѣе по сердцу пѣснь вамъ?"
Въ голосъ одинъ вы всѣ ему дайте отвѣтъ благородный:
„То — вдохновенный слѣпецъ; а живетъ на Хіосѣ гористомъ;
Пѣсни eгo и въ грядущемъ прославитъ молва y потомковъ".
(Перев. Ѳ. Ф. Зѣлинскаго.)

«Мы» въ слѣдующей за этимъ фразѣ: «мы жъ понесемъ вашу славу по всѣмъ благоустроеннымъ городамъ...» явно означаетъ общину пѣвцовъ; но кто же былъ слѣпой старикъ съ Хіоса, чьи пѣсни признавались несравненными, наилучшими изъ всѣхъ и не могущими быть превзойденными и въ будущемъ? Ѳукидидъ и Аристофанъ не сомнѣваются, что здѣсь о себѣ говоритъ самъ Гомеръ. Приведенное мѣсто послужило исходною точкой для разсказовъ о слѣпцѣ Гомерѣ и eгo пластическихъ изображеній. Правда, уже александрійскіе ученые отвергали это отожествленіе: но ихъ приписаніе гимна Кинэѳу, рапсоду VI вѣка, было ошибочнымъ, потому что основывалось оно на тѣхъ мѣстахъ

XXIV

гимна, которыя обличены новѣйшею критикой, какъ поздніе придатки. Освобожденный отъ нихъ (а именно, отъ упоминаній объ Артемидѣ, которая лишь впослѣдствіи стала сестрою Аполлона, и отъ такихъ прикрасъ, какъ стихи. «Всюду тобою, о Фебъ, разлита гармонія пѣсни» и пр.),— имнъ являетъ признаки весьма древней концепціи Аполлонова божества, раннее миѳотворчество, долженствовавшее упрочить за новымъ пришельцемъ, незаконнымъ сыномъ Зевса, господствующее положеніе въ отцовской семьѣ. Такія черты, какъ сопротивленіе Геры рожденію на свѣтъ Аполлона и задерживаніе ею, въ теченіе девяти дней и ночей, богини родовъ Илиѳіи въ золотооблачныхъ чертогахъ, соблазненіе послѣдней подаркомъ — янтарнымъ ожерельемъ въ девять локтей длиною, колѣнопреклоненное положеніе родильницы, обвившей руками священную пальму, которую видѣлъ потомъ на Делосѣ Одиссей (Од. VI, 162 и сл.), мгновенный ростъ новорожденнаго бога, который тотчасъ начинаетъ, широко ступая, обходить посвященныя ему страны, и т. д.,— свидѣтельствуютъ о глубокой старинѣ миѳа. Аполлонъ не даромъ сталъ y грековъ покровителемъ колоній вообще: переселенцы въ М. Азію поспѣшили освоиться и сдружиться съ тамошнимъ грознымъ ликомъ небеснаго бога-сына, а пѣвцы стать подъ eгo защиту, какъ благосклоннаго къ гостямъ хозяина новыхъ мѣстъ, враждебнаго только старымъ микенскимъ завоевателямъ. Они вступили въ нѣкоторую связь съ мѣстнымъ Аполлоновымъ жречествомъ и образовали въ своей общинѣ какъ бы зависимые отдѣлы Аполлонова культа.

Аполлонъ нуждался въ пэанахъ, тѣхъ обрядовыхъ пѣснопѣніяхъ, которыя описаны въ первой пѣсни Иліады такъ (Ил. I, 472 сл.):

Цѣлый ахеяне день ублажали пѣніемъ бога;
Громкій пэанъ Аполлону ахейскіе отроки пѣли,
Славя eгo, стрѣловержца, и онъ веселился, внимая.

Пэанъ, вѣроятно, древнѣе Аполлона и восходитъ своими начатками до колыбели религіозной поэзіи грековъ; ибо, кромѣ героическихъ пѣсенъ, существовали y грековъ съ незапамятныхъ временъ гимны богамъ, лирическіе погребальные плачи и противоположные послѣднимъ, бодрые и свѣтлые по настроенію, заклинательные гимны, приводящіе исцѣленіе и побѣду. Эти, повидимому, искони назывались пэанами и лишь позднѣе перенесены были на Аполлона. Слагателями новыхъ пэановъ могли оказаться только аэды. Такъ были они естественно сближены съ нужнымъ ихъ братству богомъ, а самъ богъ, ставъ богомъ общины аэдовъ, былъ признанъ за бога музыки и поэзіи вообще.

XI.
Пріемы творчества.

Итакъ, матеріаломъ для поэтической дѣятельности пѣвцовъ служили, кромѣ быстро измѣнявшихся и умножавшихся миѳовъ о богахъ, для которыхъ народное сознаніе и потребность обряда искали поэтическаго выраженія,— старыя племенныя былины, требовавшія иного изложенія и освѣщенія, чтобы стать междуплеменнымъ достояніемъ, и требовавшія также, чтобы удовлетворять запросамъ времени, приведенія ихъ въ связь съ мѣстными былями и особенно съ микенскимъ кругомъ преданій о походѣ Агамемнона противъ  Иліона. Пѣвцы,

XXV

полагая краеугольнымъ камнемъ пѣснь объ участи Ахилла, сочетали ее съ цикломъ сказаній объ Агамемнонѣ, путемъ вымысла о распрѣ двухъ героевъ, и тѣмъ заложили основы эпоса объ Ахилловой обидѣ и ея послѣдствіяхъ, при чемъ повѣсть о гнѣвѣ героя естественно привязалась къ любимому «предславію» (проэміи) о гнѣвѣ Аполлона на владыкъ и воиновъ, дерзающихъ противиться eгo священнымъ служителямъ: такъ зачалась Иліада. Что съ самаго начала дѣятельность аэдовъ была направлена къ искусственному сліянію разнородныхъ былинъ въ большія эпическія единства и постольку существенно отличается отъ дѣятельности сербскихъ сказителей, оставшихся на ступени необъединеннаго, раздробленнаго на короткіе эпизодическіе сказы эпоса, видно изъ того, напримѣръ, что когда Демодока приглашаютъ пѣть, то говорятъ ему, съ какого звена дѣйствія долженъ онъ начать, перебирая струны своей киѳары, однообразнымъ уставнымъ речитативомъ, разсказъ части большого повѣствованія о томъ, чего натерпѣлись ахейцы подъ стѣнами Трои.

Для того, чтобы овладѣть этимъ богатымъ матеріаломъ, аэды установили какъ бы канонъ стиля, развивъ исконныя данныя былиннаго склада: эти уставы, съ одной стороны, облегчали совмѣстное творчество, съ другой — служили eгo спайкѣ въ единообразный цѣлостный составъ. Нормы внѣшней стороны повѣствованія были таковы: все оно распадается на двѣ большія массы: массу собственно эпическую, чисто-повѣствовательную, или, какъ говорили въ древности, «извѣстительную» (génos apangeltikón),— гдѣ пѣвецъ сообщаетъ намъ отъ себя о лицахъ дѣйствія, о eгo обстановкѣ и о ходѣ самихъ событій,— и часть діалогическую, «подражательную» (génos mimêtikón), какъ говорили въ древности, или «драматическую» (dramatikón), состоящую изъ сообщеній дѣйствующихъ лицъ, приводимыхъ въ прямой рѣчи. Трактовка каждой изъ обѣихъ частей была различна.

Отдѣльные эпизоды повѣствовательной части обычно вводятся разъ навсегда найденными формулами, позволяющими слушателямъ опознаться въ общихъ условіяхъ дѣйствія; такъ, начало эпическаго дня возвѣщается неизмѣннымъ началомъ: «Въ ризѣ златистой Заря простиралась надъ всею землею», или: «Вышла изъ мрака младая съ перстами пурпурными Эосъ» (въ болѣе точномъ переводѣ: «Когда же явилась, въ туманѣ рожденная, съ перстами, какъ розы, утренняя Заря»). То, что случилось, излагается по возможности съ прагматическою обстоятельностью, выпуклою отчетливостью и эпическою энергіей, достигаемой тѣмъ, что разсказъ всецѣло покоится на глаголѣ, такъ что мы имѣемъ передъ умственнымъ взоромъ связную послѣдовательность внѣшнихъ дѣйствій; къ тому же повѣствовательная часть почти не періодизирована (если не считать сравненій, вводимыхъ въ формѣ синтактическаго подчиненія), и всѣ сообщенія объ отдѣльныхъ дѣйствіяхъ одинаково привлекаютъ наше вниманіе, будучи стилистически координированы между собой. Психологическое обоснованіе случающагося, совершенно простое и прозрачное само по себѣ, развивается въ діалогической части, въ повѣствовательной же намѣчается порой въ краткихъ и весьма наглядныхъ изображеніяхъ душевныхъ волненій, съ явною склонностью представить ихъ наиболѣе овеществленными, напр.: «печень eгo вспухла отъ желчи» — для изображенія гнѣва; душевныя колебанія Ахилла означены словами: «сердце, въ персяхъ героя власатыхъ, межъ двухъ волновалося мыслей». Ho всякое

XXVI

сколько-нибудь значительное рѣшеніе представляется не просто выборомъ личной воли или выводомъ изъ размышленія, а внущеніемъ божественныхъ силъ,— иногда къ добру, иногда къ худу, иногда благожелательнымъ и правдивымъ, иногда коварнымъ и обманчивымъ; эти внушенія облекаются въ зрительныя формы выведеніемъ на эпическую сцену самихъ боговъ, хотя бы они были видимы только тому одному, кто принимаетъ внушеніе. Намѣренія же боговъ всегда ясны, ибо разсказчикъ ведетъ разсказъ въ двухъ планахъ: въ божественномъ планѣ и въ человѣческомъ; и видимая причинная связь событій для него недостаточна, чтобы объяснить намъ происходящее: нужно, чтобы каждое событіе было объяснено изъ связи божественнаго прагматизма, т.-е. изъ взаимодѣнствія божественныхъ воль и какъ слѣдствіе божественныхъ мѣропріятій.

Правда, есть въ этомъ божественномъ прагматизмѣ ирраціональныя точки, а именно — амое основное въ ходѣ событій, ихъ главные, опредѣляющіе узлы и послѣдній исходъ, предназначенный неисповѣдимымъ рокомъ; передъ рокомъ склоняются, не постигая eгo, сами боги. Вѣсы, на которые въ торжественныя мгновенія кладетъ Зевсъ жребіи сражающихся, указываютъ, кому суждено пасть, кому уцѣлѣть; и не можетъ Зевсъ спасти отъ горькой участи и собственнаго любимаго сына, Сарпедона (Ил. XVI, 430 сл.). Сама пра-Иліада, древнѣйшая пѣснь объ Ахиллѣ, основана была, какъ показали новѣйшія изслѣдованія, на идеѣ рока; и когда Ахиллова мать (въ первой пѣсни) умоляетъ Зевса отомстить ахейцамъ за нанесенную ея сыну обиду и принудить ихъ передъ нимъ смириться, тяжело отцу боговъ дать на то свое согласіе, потому что онъ знаетъ, что это примиреніе завлечетъ Ахилла въ бой съ Гекторомъ,— ему же на роду написано пасть отъ Ахилловой руки, послѣ чего и Ахиллу суждено въ возмездіе вскорѣ умереть; только преждевременно и неосторожно данное, нерушимое обѣщаніе заставляетъ Зевса, скрѣпя сердце, согласиться на все. Такъ основныя религіозныя представленія вліяли на методъ художественнаго изображенія.

Если такъ понимали аэды историческій прагматизмъ и, въ зависимости отъ этого пониманія, такъ строили и вели свое повѣствованіе, то, съ другой стороны, чтобы оживить разсказъ и сдѣлать eгo поэтически привлекательнымъ, они повиновались внушеніямъ еще неосознаннаго, еще полуинстинктивнаго эстетическаго чувства, въ которомъ уже ясно различаются характерныя черты позднѣе развившагося и осознаннаго, чисто эллинскаго, классическаго стиля и вкуса: можно сказать, что классически-эллинское въ формахъ художественнаго слова и художественной пластики коренится въ глубинахъ іонійскаго генія.

Здѣсь мы встрѣчаемся съ тою идеализаціей, которая имѣетъ своимъ принципомъ типическое, общее и постоянное въ многообразіи текучихъ явленій. Нельзя, конечно, отрицать, что идеально-типическое составляетъ, болѣе или менѣе, общій признакъ древнѣйшей народной поэзіи. Таковъ, напр., придатокъ постояннаго эпитета, къ наименованію предметовъ, въ родѣ: «длиннотѣнное копье», «безплодное море», «черный», или «быстрый», или «хорошо оснащенный корабль», «пышнокудрые ахейцы», «шлемоблещущій Гекторъ», «быстроногій Ахиллъ». Этотъ обязательный эпитетъ, приводимый и тамъ, гдѣ онъ не подтверждается картиною изображаемаго мгновенія, гдѣ Гекторъ не блещетъ шлемомъ и Ахиллъ не бѣжитъ,— не чуждъ вообще безыскусственному эпическому складу, отпечатокъ котораго сохранили и многіе другіе излюбленные

XXVII

обороты гомеровской рѣчи (напр. «милый» въ значеніи «свой»). Ho, при изученіи Гомера, мы убѣждаемся лишній разъ и по обращенію съ такими общенародными пріемами, что передъ нами не чисто-народное творчество, а хитрая работа знающихъ дѣло и изощренныхъ искусниковъ,— переходъ отъ творчества, которое по справедливости можно назвать органическимъ, къ продуманному и разсчитанному словесному художеству. Іонійцы, именно, были племенемъ художественно одареннымъ преимущественно передъ другими племенами Греціи, и потому эстетизмъ гомеровской школы оказался одной изъ отличительныхъ чертъ, противополагавшихъ ее школѣ Гесіодовой.

Іонійскій аэдъ, повѣствуя, и живописуетъ повѣствуемое; но живопись эта, при всей своей необычайной изобразительности, есть не столько живопись протекающаго момента съ eгo неповторяемыми особенностями, сколько характеристика неповторяемаго событія въ постоянно сопутствующей аналогичнымъ дѣйствіямъ типической обстановкѣ. Поэту и легче изобразить все неповторяемое, единичное, особенное посредствомъ сведенія eгo, хотя бы путями косвенныхъ ассоціацій, въ разрядъ вѣчно повторяющагося въ природѣ и постояннаго въ человѣческомъ бытѣ: отсюда проистекаетъ эстетическая потребность въ тѣхъ обширныхъ, подробно развитыхъ, захватывающихъ по своей живой наглядности и предметной точности сравненіяхъ, которыя, принимая форму отступленій, позволяютъ поэту и слушателю длительныя остановки, чтобы вдоволь налюбоваться изображаемымъ, и могущественно способствуютъ обаянію сладкорѣчивой, спокойной широты, послѣдней ясности и многовмѣстительной грандіозности гомеровскаго стиля.

Діалогическая часть повѣствованія, еще болѣе далекая отъ безыскусственно-народнаго склада, строилась по нѣсколько иному канону. Здѣсь рѣчь уже, до нѣкоторой степени, періодична; строй мысли планомѣренъ до возможности предугадать будущее аттическое краснорѣчіе; словесной живописи меньше, сравненія избѣгаются, но, взамѣнъ ихъ, примѣняются отступленія по поводу излагаемаго, широко развитые примѣры изъ прошлаго, служащіе для подтвержденія высказываемыхъ мыслей, многочисленныя воспоминанія, позволяющія мимоходомъ помянуть и другія родовыя и племенныя славы. Психологическій элементъ всегда является обоснованнымъ раціоналистически и, именно, съ точки зрѣнія свойственныхъ каждому говорящему разсчета и выгоды, что подчасъ удивляетъ или смѣшитъ насъ своею наивностью, тѣмъ болѣе, что разсчетливость и корысть не всегда бываютъ истинными пружинами поведенія тѣхъ лицъ, кому они приписаны, какъ обще-понятная мотивировка ихъ дѣйствій,— напр. Ахиллу. Здѣсь мы ясно видимъ, съ какимъ кругомъ слушателей имѣли дѣло пѣвцы, каково было то феодальное общество, въ домахъ котораго, на пиршествахъ воиновъ, должны они были истолковывать старинныя преданія то романтической и рыцарской эолійской старины, то по иному чужой, монархически-патріархальной старины микенской.

Ho, прежде всего, діалогическая часть поэмы должна была быть разумной, разсудительной, подкрѣпленной ссылками на истины общепризнанныя; и эта вразумительность всѣхъ рѣчей дѣлаетъ ихъ, несмотря на тонко намѣченное различіе лицъ по характеру, полу и возрасту и несмотря на различіе положеній, коимъ рѣчи всегда совершенно соотвѣтствуютъ, все же столь единообразными, что поистинѣ можно сказать, что всѣ герои Гомера говорятъ между собой однимъ

XXVIII

языкомъ, сотканнымъ изъ одинаковыхъ реченій, отражающимъ одинъ образъ мыслей о вещахъ божественныхъ и человѣческихъ, одинаковую расцѣнку внутреннихъ и внѣшнихъ благъ жизни. Эта вразумительность зиждется на такомъ всеобщемъ признаніи и исповѣданіи религіозныхъ, нравственныхъ и бытовыхъ нормъ, при которой обособленному мнѣнію личности, имѣющему характеръ общаго сужденія, еще нѣтъ мѣста.

XII.
Аэды и народное міросозерцаніе.

Отсутствіе проявленій индивидуализма въ отношеніяхъ; личности къ укладу цѣлаго и было одною изъ главныхъ причинъ, заставившихъ усмотрѣть въ гомеровскомъ творчествѣ творчество всенародное. Между тѣмъ, передъ нами только явленіе эпохи, предшествующей возникновенію умственнаго и нравственнаго индивидуализма, но не созданіе народа. И убѣдительнѣе, чѣмъ всѣ соображенія о цеховой обособленности пѣвцовъ, какъ религіозной и художественной общины, выше народа стоящей по умственному и нравственному развитію и eгo направляющей, культурно иниціативной и нормативной,— убѣдительнѣе этихъ соображеній говоритъ о сверхнародности Гомера и Гомеридовъ то обстоятельство, что религіозное міросозерцаніе поэмъ не соотвѣтотвовало современной ему всенародной религіи.

Много религіозныхъ представленій и обрядовъ вовсе не упомянуты Гомеромъ изъ числа тѣхъ, которые тогда не только существовали, но и составляли основу религіи массъ. Изученіе коренныхъ греческихъ вѣрованій и богослуженій, изслѣдованіе мѣстныхъ культовъ, исторія миѳа и обряда приводятъ насъ къ выводу, что община пѣвцовъ заимствовала изъ этой религіи и «возвела въ перлъ созданія» лишь то немногое, что соотвѣтствовало интересамъ воинскаго и владѣтельнаго круга, къ которому она первоначально обращалась. Отсюда проистекаетъ и относительный, хотя весьма умѣренный, оптимизмъ этой религіи, и ея гармоническая ясность, и ея проникнутость уже нѣкоторыми этическими началами. Эта послѣдняя черта особенно замѣтна въ выработкѣ величавой концепціи единаго верховнаго божества, отца боговъ и людей, мудраго, благодушнаго, великодушнаго и все же страшнаго своимъ могуществомъ, управляющаго міромъ согласно своему промыслу (mêtis), послушнаго неисповѣдимымъ Судьбамъ (Môirai), извѣчной Необходимости (Anánkê), она же и извѣчная Правда (Dikê), но въ остальномъ неограниченнаго міродержца, движеніе бровей котораго сотрясаетъ многохолмный Олимпъ и означаетъ опредѣленіе, не могущее быть измѣненнымъ никакою силою.

Тенденція гомеровской школы возвысить народное представленіе о верховномъ божествѣ до изъятія eгo изъ того закона относительности и обусловленности, которому подчинены прочіе боги, очевидна. Путь, которымъ идетъ школа въ этомъ своемъ стремленіи раскрыть въ Зевсѣ начало абсолютное, также намѣченъ явственными линіями. По изначальному арійскому вѣрованію, боги суть «податели благостынь» (dotêres eáôn, санскр. datâras vasûnâm). Съ другой стороны, народная эллинская религія знаетъ Судьбу (Moira, Aisa). Богъ, владыка міра и монархъ на Олимпѣ, Зевсъ, взвѣшивающій жребіи, есть, прежде всего, облеченный исполнительною властью посредникъ между Судьбой и людьми, верховный осуществитель ея опредѣленій. Ему поручены оба сосуда

XXIX

(pіthoi), одинъ полный благостынь (pithos eaôn), другой — «дурныхъ даровъ», злосчастныхъ жребіевъ (см. Ил. XXIV, 527 сл.). Чтобы отклонить народный фатализмъ на пути довѣрія міровому разуму и благому провидѣнію, аэды искали утвердить въ народномъ сознаніи представленіе, что выборъ даровъ зависитъ отъ Зевса, что Зевсъ можетъ смѣсить дары, дабы жизнь человѣка была отчасти счастливой, отчасти несчастной, и дѣйствительно смѣшиваетъ ихъ, блюдя міровое равновѣсіе, возстановляя относительное равенство человѣческихъ участей, воспитывая этимъ человѣка въ богобоязненности и терпѣніи, предохраняя eгo отъ величайшаго и неумолимо отмщаемаго грѣха — отъ самопревознесенія, надменія и дерзости духа (hybris). Будучи свободнымъ и сознательнымъ исполнителемъ «судьбины», которую онъ сочетаетъ въ мудромъ согласіи съ своимъ «промысломъ», Зевсъ, долженствующій до пустить гибель своего сына Сарпедона, властенъ, однако,— учили аэды,— ускорить эту гибель или ее отсрочить. Такъ приходятъ они къ почти полному отожествленію Судьбы съ Зевсовымъ Промысломъ и вырабатываютъ синтетическое понятіе, обнимающее оба момента міровой необходимости,— понятіе «судьбины Зевсовой» (Diòs âisa), т.-е. неизбѣжности, подтвержденной верховнымъ разумомъ благого отца боговъ и людей (срв. Ил. XVII, 321: «противу судебъ Громовержца»; 1,5: «совершалася Зевсова воля».)

Таковъ былъ процессъ нравственнаго высвѣтленія исконныхъ безнадежныхъ воззрѣній на участь «смертнаго», поставленнаго лицомъ къ лицу съ «вѣчно блаженными» (aèi mákares) и жестокими «безсмертными», перебивающими другъ y друга людскую добычу. Только отчасти, по первоначальному вѣрованію, эти божественныя силы вѣдомы чело вѣку и потому могутъ быть имъ умилостивляемы и даже склоняемы къ союзу съ нимъ, къ оказанію ему дѣйственной помощи. Поскольку онѣ вѣдомы, ихъ можно по крайней мѣрѣ привлекать «дарами», какъ «дарами» надлежитъ покупать и расположеніе земныхъ царей; но порой платятъ онѣ и своимъ поклонникамъ предательствомъ и коварнымъ обманомъ. Ихъ расположеніе непостоянно, ихъ намѣренія непостижимы; съ ними необходимо считаться, но приближаться къ нимъ нельзя; туманомъ и сумракомъ окружено ихъ явленіе; и есть среди нихъ многія невѣдомыя, не имѣющія для людей лика и имени. Случилось неотвратимое, словно затменіе ослѣпило на время человѣческій разумъ, и допустилъ человѣкъ роковую, непонятную ошибку: это нѣкій богъ, богиня ли, все совершили (Ил. XIX, 90), чтобы затянуть петлю на шеѣ жертвы: кто это? быть можетъ,— ужасная Эриннія, чадо ночи, ловчая губительница,— или Кера, смертная участь,— или Ата — богиня обмана, отымающая разумѣніе? Все это были враждебные, неизвѣстные, безликіе, безыменные демоны (ибо подъ этими именами нельзя было призывать ихъ, а «эвфемистическихъ», угодныхъ имъ именъ для нихъ не было); міръ былъ полонъ ужасовъ, подстерегавшихъ человѣка впотемкахъ. Общій итогъ міросозерцанія былъ пессимистическій; душа была напугана и омрачена.

Гомеровской религіи какъ бы вовсе не знакомо большинство смутныхъ, хаотическихъ, огромныхъ и безформенныхъ образовъ, которые вскрываетъ намъ въ составѣ народной религіи эпосъ Гесіода. Она не знаетъ и оргіастическихъ культовъ первобытной древности, которые вдругъ обнаружились, когда пронеслось по Греціи имя Діониса (нѣсколько бѣглыхъ упоминаній о немъ y Гомера кажутся поздними вставками,

XXX

безъ которыхъ нельзя было обойтись въ національномъ сводѣ священныхъ былей, послѣ того какъ почитаніе Діониса окрасило собой всю эллинскую культуру). Она не знаетъ и распространенности жертвеннаго человѣкоубіенія (хотя при описаніи Патрокловой тризны и говорится о принесеніи въ жертву тѣни Патрокла двѣнадцати троянскихъ юношей); и въ особенности — умалчиваетъ она о человѣкопожираніи (хотя Гомеръ и употребляетъ слова, какъ «сырьемъ пожирающій добычу», заимствованныя изъ обрядовой практики антропофагіи, существовавшей до Гомера и пережившей eгo). Она избѣгаетъ заглядывать въ глубины народной демонологіи, населившей міръ въ представленіи массъ безчисленными злыми духами, призраками и страшилищами; этимъ чудовищнымъ пугаламъ аристократическіе рапсоды, уже боровшіеся тайкомъ съ варварствомъ и суевѣріями, не нашли мѣста въ своемъ эстетическомъ мірѣ. Такъ опредѣляется гомеровская школа, или община, пѣвцовъ-художниковъ въ своихъ общественно-просвѣтительныхъ стремленіяхъ.

XIII.
Хронологія Великихъ поэмъ.

Этотъ медленный процессъ образованія обѣихъ древнѣйшихъ греческихъ поэмъ исключаетъ въ принципѣ возможность установленія тѣсныхъ хронологическихъ границъ, между коими мы могли бы, въ лѣтописяхъ эллинства, помѣстить созданіе Иліады и Одиссеи: предѣлы, замыкающіе этотъ процессъ во времени, растягиваются на столѣтія.

Послѣ семисотаго года до Р. X. онъ завершенъ: Иліада и Одиссея даны эллинскому міру почти окончательно въ томъ видѣ, въ какомъ онѣ и нынѣ намъ предлежатъ. Къ этому времени относится уже взаимодѣйствіе гомеровской и гесіодовской школы рапсодовъ. Гесіодовская школа, болѣе поздняя, зависитъ существенно отъ Гомера, что не допускаетъ сомнѣнія въ томъ, который изъ двухъ эпосовъ старше; но и въ составѣ гомеровскихъ поэмъ есть несомнѣнные слѣды вліянія гесіодовской школы, что лишь подтверждаетъ очевидную и по другимъ признакамъ принадлежность тѣхъ частей гомеровскаго эпоса, гдѣ видно воздѣйствіе Гесіода, позднѣйшей эпохѣ, приближающейся къ вышеозначенной межѣ семисотаго года. Таково описаніе встрѣчи Одиссея съ тѣнями великихъ женъ въ XI пѣсни Одиссеи, вмѣстѣ съ послѣдующимъ, еще болѣе позднимъ изображеніемъ подземной участи великихъ преступниковъ. На границѣ VIII и VII вѣковъ, прибавленъ былъ, ко II пѣсни Иліады, и перечень эллинскихъ судовъ и воинскихъ силъ, также въ подражаніе «перечнямъ», излюбленнымъ гесіодовскою школой; это перечисленіе, имѣвшее цѣлью представить обзоръ всего эллинскаго міра, и начинается съ Бэотіи, родины гесіодовской поэзіи. Мессеніи, завоеванной Спартою въ послѣднія десятилѣтія VIII вѣка, въ перечнѣ уже нѣтъ; но не упомянута и Мегара, тогда еще незначительная, но чрезвычайно усилившаяся къ концу VIII вѣка. Такъ, позднѣйшіе придатки въ гомеровскомъ эпосѣ опредѣляются какъ нововведенія послѣднихъ десятилѣтій восьмого столѣтія и, быть можетъ, зари седьмого.

XXXI

Ho вотъ нѣсколько примѣровъ, показывающихъ болѣе глубокую древность другихъ частей. Послѣдняя пѣснь Одиссеи, безспорно,— поздняя прикраса; тѣмъ не менѣе, въ ней есть такая черта быта, какъ 89 стихъ, который въ болѣе точномъ переводѣ значитъ: «чресла себѣ препоясавъ, готовятся юноши къ бою»: препоясаніе передъ состязаніемъ могло имѣть мѣсто только до XV Олимпіады (около 716 года), когда было введено снятіе поясовъ при борьбѣ на олимпійскихъ играхъ. XIII пѣснь Иліады, также не принадлежащая къ первоначальному составу, начинается стихами, сложенными не позднѣе первой половины VIII столѣтія, такъ какъ они обнаруживаютъ географическую неосвѣдомленность о побережьяхъ Чернаго моря, которыя, однако, уже въ теченіе VIII вѣка стали заселяться милетскими колоніями.

Что касается тѣхъ частей Иліады, которыя критическій анализъ обличаетъ, какъ древнѣйшій и первоначальный составъ поэмы, вѣроятнѣе всего отнести ихъ къ половинѣ IX вѣка, что приводитъ насъ къ тому же приблизительно хронологическому опредѣленію эпохи Гомера, какое мы встрѣчаемъ y отца исторіи Геродота, говорящаго, что Гомеръ жилъ за четыре вѣка до него, т.-е. около 850 года. Такъ мы приходимъ къ выводу, что не менѣе полутора столѣтій понадобилось, чтобы на новыхъ мѣстахъ, въ малоазійскихъ колоніяхъ, эллинство успѣло переплавить свое исконное эпическое преданіе въ новое стройное единство, смѣсивъ въ этомъ сплавѣ всѣ разнородныя племенныя наслѣдія и послѣднія культурныя заимствованія. Около полутора столѣтія потребовалось и на то, чтобы возникъ союзъ пѣвцовъ, носителей этого видоизмѣненнаго и обогащеннаго преданія, а равно и обновленнаго религіознаго міросозерцанія.

Внутренніе критеріи, какъ и особенности языка, согласно указываютъ на выше опредѣленную эпоху, какъ на вѣроятнѣйшую эпоху сложенія Иліады. Такъ объясняется своеобразная смѣсь остатковъ очень древней поры языка (напр., употребленіе дигаммы, буквы, изображающей позднѣе исчезнувшій изъ употребленія звукъ w) съ элементами болѣе новой рѣчи (частое выпаденіе дигаммы тамъ, гдѣ бы мы ея ожидали). Тотъ же отпечатокъ переходнаго времени несетъ на себѣ и культура изображаемаго Гомеромъ міра: и здѣсь мы наблюдаемъ аналогическую смѣсь остатковъ глубочайшей старины съ явленіями иного культурнаго періода. По вопросу объ употребленіи гомеровскими пѣвцами письменъ современная наука высказывается иначе, чѣмъ во дни Вольфа: письменность могла быть примѣнена въ цѣляхъ сохраненія поэтическаго преданія, во всякомъ случаѣ, въ теченіе всего VIII вѣка. Ближайшій анализъ состава Иліады отчетливѣе покажетъ фазы ея роста.

XIV.
Составъ и начало Иліады.

Обозрѣвая Иліаду въ цѣломъ, какъ законченное, внутренне замкнутое твореніе, мы прежде всего замѣтимъ, что это вовсе не Иліада, т.-е. не эпопея о судьбахъ города Иліона. Въ ней развитъ только одинъ эпизодъ войны, происшедшій въ теченіе послѣдняго года десятилѣтней осады, а именно распря между предводителемъ всего эллинскаго воинства, царемъ Микенъ и Аргоса — Агамемнономъ,— и доблестнѣйшимъ изъ

XXXII

эллинскихъ героевъ, царемъ малаго племени ѳессалійскихъ мирмидоновъ — Ахилломъ. Эта распря имѣетъ послѣдствіемъ невмѣшательство Ахилла въ военныя дѣла и потому рядъ неудачъ, приводящихъ эллинское войско въ отчаянное положеніе. Въ рѣшительную минуту Ахиллъ, чтобы спасти грековъ, дѣлаетъ имъ уступку и посылаетъ на помощь, co своими людьми, любимаго своего друга — Патрокла. Когда послѣдній палъ отъ копья Гектора, сына престарѣлаго троянскаго царя Пріама и сильнѣйшаго изъ троянскихъ богатырей, Ахиллъ, чтобы отомстить за друга, соглашается на почетный миръ съ Агамемнономъ, принимаетъ участіе въ битвахъ и, убивъ въ единоборствѣ Гектора, рѣшаетъ этимъ участь Трои. Поэма кончается изображеніемъ тризнъ Патрокла и Гектора и не повѣствуетъ далѣе ни о судьбѣ Ахилла, ни о паденіи Иліона. Что Троя должна пасть, слушатель Иліады зналъ изъ нѣсколькихъ мимоходомъ сообщенныхъ пророчествъ и живо чувствовалъ потому, что судьба города изображена всецѣло зависящей отъ жизни eгo доблестнаго защитника, Гектора. Ho все же разсказанное въ Иліадѣ является лишь эпизодомъ, хотя и центральнымъ эпизодомъ, въ длинномъ ряду событій троянской войны и гибели города.

Co временъ Аристотелевой «Поэтики», много удивлялись геніальности художественнаго пріема — вмѣсто прагматическаго изложенія всей цѣпи событій въ послѣдовательномъ порядкѣ, выбрать изъ связи одинъ эпизодъ и сразу же перенести воображеніе слушателя въ самую середину и какъ бы гущу дѣйствія, in medias res; вмѣсто изображенія повода, начала, хода и исхода долгой войны — представить малую продолжительность времени, всего 51 день, и въ эти тѣсные сроки вмѣстить все значительное и отличительное и все напередъ предрѣшающее конечный исходъ для того, чтобы, такъ ограничивъ предметъ повѣствованія, съ тѣмъ большею подробностью и изобразительностью живописать лица и событія. Ho на долю свободнаго художественнаго разсчета остается сравнительно немногое, такъ какъ тема поэмы вовсе не Иліонъ, а судьба Ахилла, именно страстна́я судьба eгo, eгo героическія страсти (páthê). Дѣло въ томъ, что культъ героевъ есть прежде всего страстно́е служеніе, поминающее ихъ подвиги, страданія и славную, «трагическую» смерть. И если Аристотель справедливо усматриваетъ въ Иліадѣ преобладаніе элемента «патетическаго», т.-е. «страстнаго» и «страстно́го», онъ лишь выдвигаетъ связь героическаго эпоса съ поминальнымъ дѣйствомъ героическихъ «страстей». Только не вся повѣсть о «страстяхъ» Ахилла составляетъ содержаніе Иліады, а лишь первая часть этой страдальной повѣсти — поминальная пѣснь «объ Ахилловомъ гнѣвѣ» — о роковой обидѣ, имъ понесенной, объ ея ужасномъ послѣдствіи — утратѣ Патрокла, и о вызванной этою утратой необходимости исполнить послѣднее предназначеніе — умертвить Гектора; при чемъ не только Ахилловой матери вѣдомо, но и самъ Ахиллъ знаетъ и слышитъ то изъ устъ пророчествующихъ коней, то изъ устъ умирающаго Гектора, что eгo скорая гибель, въ исполненіе предвѣчной правды возмездія, рѣшена въ ночи судебъ и уже eгo стережетъ. Много славнаго можно было поразсказать объ Ахиллѣ, Иліада изобилуетъ намеками на eгo прежніе подвиги, на приписанныя ему обширныя завоеванія, распространявшіяся и на острова, какъ, напр., Лесбосъ; но собственно героическая caгa имѣетъ религіозною цѣлью похоронную славу (laudatio iunebris) — страстной миѳъ. Поэтому и сосредоточивается Гомеръ на гнѣвѣ Ахилла, начиная словомъ «гнѣвъ» свою великую пѣснь.

XXXIII

Неизбѣжно развитіе этой темы побуждаетъ использовать ее въ цѣляхъ общенароднаго историческаго преданія включеніемъ въ нее большой части эпоса, связаннаго съ воспоминаніями о славахъ микенскаго царства. Ho планъ цѣлаго остается явственнымъ, и вся поэма — поэмой о гнѣвѣ Ахилла, или Ахиллеидой. Только въ VII вѣкѣ выработала гомеровская школа рапсодовъ собственно Иліаду. Это была поэма, начинавшаяся такъ:

Градъ Иліонъ я пою и Дарданію, пажитей конскихъ
Край луговой, гдѣ много страстей претерпѣли Данаи.

Эта поэма имѣла предметомъ собственно Иліонъ и eгo паденіе и называлась по первому стиху «Иліадою». Ho такъ какъ она не могла равняться по величію съ древнимъ гомеровскимъ твореніемъ, несмотря на то, что это послѣднее представляло одинъ эпизодъ троянской войны,— то названіе «Иліады» перенесли на созданіе Гомера, а малая поэма, слывшая твореніемъ лесбійскаго рапсода Лесха, стала называться «Малою Иліадой».

Остовъ первоначальной Иліады, или, точнѣе, пѣсни объ Ахилловомъ гнѣвѣ, кажется ясно намѣченнымъ подъ загромоздившими eгo надстройками. Первая пѣснь кончается обѣщаніемъ Зевса не давать одолѣнія ахейцамъ, дабы они вынуждены были раскаяться въ нанесенной Ахиллу обидѣ. Между тѣмъ, исполненіе этого обѣщанія начинается только съ XI пѣсни, изображающей борьбу, въ которой быстро выбываютъ изъ строя главные вожди ахейцевъ и только Аянтъ съ трудомъ еще противится вторженію троянцевъ въ ахейскій станъ. Въ предыдущихъ пѣсняхъ Зевсъ просто забылъ о своемъ непреложномъ обязательствѣ; болѣе того, онъ дѣйствуетъ вопреки ему, желая прекратить войну мирнымъ соглашеніемъ между ахейцами и Троей, что оставило бы Ахилла не отмщеннымъ. Простыя линіи первоначальнаго замысла заставляютъ насъ переходить непосредственно отъ первой пѣсни къ одиннадцатой, а отъ одиннадцатой къ пятнадцатой, въ которой Ахиллъ, видя угрожающую ахейцамъ гибель, посылаетъ имъ на помощь Патрокла.

Защитники мнѣнія, что Иліада есть цѣльное поэтическое созданіе, съ самаго начала задуманное и выполненное по обширному и сложному плану, соотвѣтствующему ея теперешней связи и наличному составу, ищутъ оправдать эту непослѣдовательность художественнымъ разсчетомъ поэта, желавшаго намѣренно замедлить развитіе изображаемыхъ событій. Ho такое замедленіе, во всякомъ случаѣ, не извиняетъ противорѣчій и, кромѣ того, исконному эпосу не свойственно — не только потому, что онъ любитъ относительную быстроту въ очеркѣ событій, но и потому въ особенности ,что, соединенное съ непослѣдовательностью поведенія дѣйствующихъ лицъ и искаженіемъ общаго впечатлѣнія отъ ихъ соотношеній, оно вноситъ существенную неясность въ изображеніе происходящаго и дѣлаетъ всѣ контуры повѣствованія туманными и зыбкими. Нельзя однако отрицать, что художественный эффектъ замедленія былъ сознательно использованъ тѣмъ поэтомъ, который рѣшилъ раздвинуть рамки первоначальной Ахиллеиды, чтобы вмѣстить въ нее части эпоса «о судьбѣ Иліона», которыя и сгруппированы, какъ болѣе или менѣе самостоятельное цѣлое, въ пѣсняхъ отъ II до 312 стиха VII. Разсмотримъ ихъ ближе.

XXXIV

XV.
Побѣды Ахейцевъ безъ участія Ахилла
(Иліада,пѣсни II—VII)

ОII пѣснѣ уже была рѣчь выше: было указано на ея монархическую тенденцію, на ея значеніе осколка религіозныхъ и общественныхъ воззрѣній эпохи древнѣйшей. Ho это древнее содержаніе было переплавлено по новому и въ своей новой формѣ послужило лишь расширеніемъ поэмы о гнѣвѣ Ахилла, который какъ бы вовсе забытъ въ этой и послѣдующихъ пѣсняхъ. Было выше указано также, что конецъ пѣсни (отъ 499 стиха) — перечень силъ — принадлежитъ къ самымъ позднимъ надстройкамъ надъ надстройками.

III пѣснь, главный предметъ которой — поединокъ между Парисомъ, похитителемъ Елены, и Менелаемъ, ея супругомъ, долженствующій рѣшить многолѣтнюю тяжбу между Атридами и Пріамовымъ домомъ изъ-за Елены, почему онъ и предваряется торжественными клятвенными обѣтами съ обѣихъ сторонъ, — эта пѣснь, составленная искусно и разнообразно, не являетъ того отпечатка глубокой древности, какъ, напр., I пѣснь въ ея основныхъ чертахъ. Мотивы войны и рока чередуются co сценами плѣнительными и какъ бы идилліями на трагическомъ фонѣ, окружающими образъ Елены. Здѣсь мы находимъ то описаніе ея красоты, которое Лессингъ считалъ образцовымъ по эстетической дѣйственности и приводилъ въ подтвержденіе своего мнѣнія, что описательный элементъ не принадлежитъ къ собственной стихіи поэзіи, ибо эффектъ, достигнутый Гомеромъ, обусловленъ именно не исчисленіемъ признаковъ красоты, а указаніемъ на впечатлѣніе, ею производимое (ст. 153—160). Елена проходитъ на городовую башню, чтобы съ вершины ея бросить взглядъ на своего прежняго мужа и показать новому свекру, царю Пріаму, главныхъ героевъ эллинскаго воинства, которыхъ поэтъ при этомъ живописно характеризуетъ. Конечно, все это столь же неправдоподобно (только въ послѣдній годъ войны приходитъ Еленѣ на мысль взглянуть на Менелая и другихъ родныхъ, а Пріаму освѣдомиться о греческихъ богатыряхъ и даже о самомъ Агамемнонѣ), сколь искуственно: мы замѣчаемъ поэтическій пріемъ, долженствующій оріентировать слушателя въ изображаемомъ мірѣ, представить съ наибольшею наглядностью и этотъ міръ, и драматическіе поводы къ великой войнѣ, послѣдній актъ которой передъ нами разыгрывается. Здѣсь были использованы пѣвцами кипрскія эпическія преданія, въ которыхъ Елена, исконно греческая лунная богиня, въ ея иностаси героини, была приведена въ связь съ Иліономъ посредствомъ миѳа о похищеніи ея Парисомъ по волѣ кипрской богини любви — Афродиты-Киприды, чтимой и въ Иліонѣ превыше другихъ богинь и предпочтенной Парисомъ. Киприда же и спасаетъ своего любимца, уже побѣжденнаго соперникомъ, могучимъ доблестью и сильнымъ своей правотой; она переноситъ изнѣженнаго юношу въ опочивальню, гдѣ ждутъ его любовныя утѣхи; напрасно Елена, требующая отъ Париса воинской доблести, не хочетъ итти къ нему; та же Киприда, представъ ей, повелительно и угрозно требуетъ отъ нея повиновенія сладкому закону любви: такъ въ кипрскихъ сказахъ воспѣвалась непреодолимая, верховная мощь «улыбающейся» богини.

IV пѣснь повѣствуетъ о попыткѣ Зевса на совѣтѣ боговъ покончить войну миромъ и о неудачѣ этой попытки, коей противится Гера, неумолимо желающая разрушенія Трои. Причина этого желанія,

XXXV

по миѳологическому прагматизму, отражающему культурно-историческую дѣйствительность,— ревность къ Афродитѣ и обида за нарушеніе правъ аргивскаго царскаго дома, но вмѣстѣ и защита нравственно-правовыхъ нормъ семейнаго уклада, хранительницею которыхъ признавалась Гера. Историческое основаніе Гериной вражды, какъ уже было сказано, стародавняя борьба между микенскимъ царствомъ, географическою областью почитанія Геры, и не-эллинскими странами, охваченными культовымъ кругомъ Афродиты. Зевсъ упрекаетъ свою небесную супругу въ непримиримой злобѣ къ троянцамъ: «если бы ты могла, то живыми пожрала бы Пріама и всѣхъ дѣтей его, и весь народъ его». Это одинъ изъ любопытныхъ религіозно-историческихъ намековъ на кровожадность древнѣйшихъ культовъ. Зевсъ принужденъ уступить, но напоминаетъ Герѣ, что и ея аргивскія святыни будутъ въ свое время также разрушены; она охотно принимаетъ этотъ обмѣнъ. Уступая Герѣ, Зевсъ посылаетъ на землю враждебную троянцамъ дочь свою — дѣву-воеводу — Аѳину-Палладу, co свѣтящимися, какъ y совы, глазами, богиню іонійскаго племени, также ревнующую къ Афродитѣ, чтобы она завлекла троянцевъ въ новыя битвы; и Аѳина подстрекаетъ легкомысленнаго Пандара пустить стрѣлу въ Менелая. Этотъ роковой поступокъ дѣлаетъ троянцевъ, не противоставшихъ божественному искушенію, виновными въ разрывѣ утвержденнаго священными клятвами договора и навлекаетъ на нихъ неизбѣжное возмездіе за попранный обѣтъ, съ той поры гибель Трои предрѣшена. Аѳина дѣлаетъ пораненіе безопаснымъ, и врачъ Махаонъ легко залечиваетъ рану. Начинается битва; Агамемнонъ обходитъ воинство и обращается къ отдѣльнымъ героямъ съ увѣщаніями явить всю свою воинскую доблесть. Особенно выдвинута бесѣда съ Діомедомъ, въ которой развертывается преданіе о походѣ «семи противъ Ѳивъ», остатки бэотійскихъ былинныхъ сказовъ, изъ коихъ развилась позднѣйшая эпическая «Ѳиваида» и коимъ предстояло расцвѣсть въ позднѣйшемъ творчествѣ великихъ трагиковъ.

Въ дальнѣйшемъ повѣствованіи Діомедъ, не связанный съ первоначальнымъ поэтическимъ преданіемъ объ Иліонѣ, становится въ центрѣ дѣйствія; V пѣснь, по своему спеціальному замыслу, есть «слава» Діомеда,— изображеніе его особенной доблести (aristeia). Прежде всего, мы узнаемъ, что и онъ, какъ въ предыдущей пѣснѣ Менелай, раненъ стрѣлою Пандара и исцѣляется Аѳиной; что представляетъ собою явный дубликатъ: двѣ параллельныя эпическія версіи о Пандаровой стрѣлѣ соединены вмѣстѣ (контаминированы), при чемъ легко различается механическое наслоеніе сказанія о Діомедѣ на первооснову того сказанія, по которому главными героями ахейцевъ являются братья Атриды: Агамемнонъ и Менелай. Вообще можно сказать, что Діомедъ очерченъ нѣсколько смутно и шатко, несмотря на ярко означенныя отдѣльныя черты его. Онъ страшенъ и лютъ, нравъ имѣетъ дикій и мятежный; но все же этотъ герой, отважный до самозабвенія и безумія, заслуживаетъ упрекъ Агамемнона въ косности и даже робости. Въ VI пѣснѣ онъ благоразумно говоритъ, подтверждая свою благочестивую мысль примѣрами, что никогда не рѣшился бы бороться съ богами, а между тѣмъ, только что, въ V-й пѣснѣ, преслѣдовалъ и даже ранилъ двухъ боговъ: Афродиту и Ареса, что благополучно сошло ему съ рукъ. Вѣроятно, въ бэотійскихъ былинахъ сохранился образъ мѣстнаго бога, (dáimôn) сильнаго и яростнаго, который уже на родинѣ, въ Бэотіи, понизился до героя, а потомъ, въ М. Азіи, y іонійскихъ

XXXVI

аэдовъ, принялъ черты еще болѣе человѣческія, будучи введенъ въ первоначально чуждый ему циклъ, отчего цѣльность его образа была утрачена.

Сказаніе о подвигахъ Діомеда не имѣетъ твердаго стержня: главный поединокъ, имъ выдержанный, происходитъ съ Энеемъ, сыномъ Афродиты отъ Пріамова сына, прекраснаго пастуха Анхиса. Фигура Энея, которому предстоитъ впослѣдствіи блестящая будущность, какъ герою-основателю многочисленныхъ культовъ Афродиты по берегамъ Средиземнаго моря и какъ родоначальнику Рима, справедливо признается изслѣдователями не первоначальной въ циклѣ троянскихъ героевъ, а битва боговъ въ V пѣснѣ напоминаетъ многими чертами завѣдомо позднюю Ѳеомахію (т.-е. битву боговъ) XX пѣсни. Діомедъ убиваетъ Пандара, который его сперва издали ранилъ, а потомъ напалъ на него, стоя на колесницѣ вмѣстѣ съ Энеемъ; когда Эней соскочилъ съ колесницы и сталъ, какъ левъ, ходить вокругъ тѣла Пандара, чтобы его не похитили ахейцы, Діомедъ поражаетъ сына Анхисова тяжелымъ камнемъ; но Афродита укрыла любимаго сына бѣлыми руками. Ее, уносящую сына изъ боя, преслѣдуетъ Діомедъ и ранитъ копьемъ въ руку, послѣ чего Афродита удаляется на колесницѣ Ареса на вершину Олимпа, гдѣ надъ ней насмѣхаются богини-соперницы, Гера и Аѳина, а Эней спасенъ покровителемъ троянцевъ — Аполлономъ и восхищенъ имъ въ Трою — въ храмъ Аполлоновъ, стоящій на вершинѣ святого Пергама. Между тѣмъ, Аполлонъ создаетъ обманчивый призракъ — «образъ Энея живой и оружіемъ самымъ подобный» (здѣсь впервые мы встрѣчаемся въ греческой поэзіи съ éidôlon — двойникомъ, каковъ впослѣдствіи будетъ y Стесихора и Эврипида и éidôlon Елены). Вокругъ двойника Энеева начинается яростная битва. Аполлонъ, стоящій на кремлѣ Трои, обращается къ Аресу, также покровительствующему троянцамъ, и убѣждаетъ его удалить съ поля битвы Діомеда, который свирѣпствуетъ, «какъ нѣкій демонъ», и ранилъ самое Афродиту.

Этими подробностями, на которыхъ отнюдь не лежитъ печать подлинной древности вводится эпизодъ о Сарпедонѣ — ликійскомъ царѣ и сынѣ Зевсовомъ, интересовавшемъ рапсодовъ вслѣдствіе генеалогическихъ связей между ликійскими династами и князьями южно-іонійскихъ и дорійскихъ колоній, уже въ эпоху распространенія эпоса изъ Смирны на югъ. Эпизодъ о Сарпедонѣ еще болѣе новъ, нежели то окруженіе, въ которое онъ вставленъ въ эпосѣ о Діомедѣ. Кромѣ того, XII пѣснь, гдѣ опять появляется Сарпедонъ, совершенно игнорируетъ поединокъ между Тлеполемомъ и Сарпедономъ, сообщаемый здѣсь, въ V пѣснѣ. Прибавимъ, наконецъ, что Тлеполемъ,— герой дорійскій, изъ рода Гераклидовъ, а всѣ дорійскіе элементы суть элементы совершенно новые въ эпосѣ, исконномъ достояніи эолійцевъ и іонійцевъ. Слѣдовательно, мы имѣемъ право весь эпизодъ V пѣсни, касающійся Сарпедона, считать очень позднею интерполяціей. Тлеполемъ и Сарпедонъ, оба раненые, уносятся изъ битвы; но Сарпедонъ долженъ погибнуть не здѣсь, а отъ руки Патрокла въ XVI пѣсни, чтобы обусловить неизбѣжность гибели Патрокла. Тѣмъ временемъ Гекторъ сильно тѣснитъ ахейцевъ; имъ помогаютъ Гера и Аѳина, прилетающія на поле битвы въ великолѣпной колесницѣ и вооруженіи (замѣчательно описаніе эгиды и шлема Аѳины). Аѳина всходитъ на колесницу Діомеда и устремляетъ его на самого Ареса, котораго онъ ранитъ, послѣ чего Аресъ долженъ удалиться на Олимпъ, чтобы получить исцѣленіе отъ Пэона. «Пэонъ» —

XXXVII

іонійская форма для эолійскаго «пэана»; пэанъ извѣстенъ намъ, какъ гимнъ, отвращающій язву, приводящій цѣленіе; здѣсь онъ уже образовалъ фигуру самостоятельнаго бога — цѣлителя, начатокъ будущаго Асклепія (рим. Эскулапа), Аполлонова сына, и мы ясно наблюдаемъ дифференціацію цѣлительнаго аспекта Аполлона въ самостоятельное божество:— опять черта, указывающая на сравнительно новое происхожденіе даннаго отрывка?

Начало VI пѣсни позволяетъ намъ измѣрить послѣдствія Діомедовыхъ подвиговъ: троянцы готовы бѣжать въ городъ. Троянскій птицегадатель Геленъ, сынъ Пріамовъ, подаетъ совѣтъ принести торжественную жертву въ храмѣ Аѳины и посвятить ей драгоцѣнный пеплосъ. Поднесеніе пеплоса Аѳинѣ, составлявшее главную часть праздника Панаѳиней въ Аѳинахъ, восходитъ къ обще-іонійскому культу этой богини: мы видимъ, какъ іонійскіе аэды переносятъ свои отеческія религіозныя представленія на Трою. Ho прежде чѣмъ мы услышимъ повѣствованіе о священной процессіи троянокъ съ покрываломъ, посвящаемымъ богинѣ, подъ предводительствомъ престарѣлой царицы Гекабы (латинская форма Гекуба), супруги Пріамовой, поэтъ развертываетъ передъ нами новый блестящій эпизодъ о Діомедѣ, въ видѣ встрѣчи на полѣ брани Діомеда и ликійскаго князя Главка: они сходятся для единоборства, но вспомнивъ въ предварительной бесѣдѣ о томъ, что отцы ихъ были связаны священными узами взаимнаго гостепріимства, обмѣниваются оружіемъ и дружески расходятся; при чемъ поэтъ наивно замѣчаетъ: «въ оное время y Главка разсудокъ восхитилъ Кроніонъ: онъ Діомеду герою доспѣхъ золотой свой на мѣдный,— во сто цѣнимый тельцовъ обмѣнялъ на стоющій девять». Поэтъ пользуется этимъ эпизодомъ для того, чтобы разсказать въ рѣчахъ бесѣдующихъ героевъ древнія преданія о Беллерофонтѣ, убійцѣ Химеры и о ѳракійскомъ Ликургѣ, преслѣдователѣ младенца Діониса; это послѣднее было бы древнѣйшимъ упоминаніемъ о Діонисѣ, если бы не казалось весьма позднею интерполяціею. Весь эпизодъ о Главкѣ и Діомедѣ принадлежитъ къ новымъ образованіямъ въ организмѣ Иліады.

Мы возвращаемся къ мотиву процессіи, съ которой непосредственно связывается разсказъ о посѣщеніи Гекторомъ родимаго дома, дворца Пріамова, описаніе котораго даетъ яркую и исторически многознаменательную картину патріархальнаго быта и домашняго хозяйственнаго уклада,— и вслѣдъ затѣмъ о посѣщеніи имъ Париса, по обыкновенію предающагося лѣни и нѣгѣ въ своемъ чертогѣ. Гекторъ бранитъ его за бездѣятельность, спѣшитъ опять въ битву и встрѣчается y Скейскихъ воротъ co своею милою женой Андромахой, несущей на рукахъ младенца сына и умоляющей мужа пожалѣть о ней и о ребенкѣ, и пощадить свою жизнь. Гекторъ отвѣчаетъ, что его воинская честь и священный долгъ не позволяютъ колебаній, но предвидитъ неизбѣжную судьбу: «будетъ нѣкогда день, и погибнетъ священная Троя, съ нею погибнетъ Пріамъ и народъ копьеносца Пріама».

Высокохудожественный и трогательный эпизодъ, озаглавленный въ древности «бесѣда Гектора съ Андромахой», былъ предметомъ восхищенія всѣхъ эпохъ, но и онъ лишь одно изъ геніально задуманныхъ украшеній первоначальнаго остова Иліады. Безмолвная Андромаха, лія ручьемъ слезы и часто озираясь, идетъ домой, тамъ собираетъ служительницъ и зачинаетъ съ ними плачъ по Гектору: «ими заживо Гекторъ былъ въ своемъ домѣ оплаканъ»: черта необыкновеннаго значенія и

XXXVIII

торжественности, обращающая все дальнѣйшее о Гекторѣ въ повѣствованіе о жертвенной участи героя. Такъ эпосъ подготовляетъ прочную основу для будущей трагедіи и представляетъ собою самъ не что иное, какъ трагедію, т.-е. страстное дѣйство; только въ изучаемую нами эпоху въ формѣ повѣствовательной, а не хоровой и миметически-изобразительной. Съ другой стороны, здѣсь слышится ясный отголосокъ первоначальнаго дѣйства плакальщицъ, своего рода доисторической трагедіи, и мы какъ бы непосредственно ощущаемъ происхожденіе пѣсенъ о славахъ героевъ изъ заплачекъ героической тризны.

VII пѣснь посвящена единоборству между Гекторомъ и Аянтомъ. По совѣту Гелена, Гекторъ вызываетъ на поединокъ храбрѣйшаго изъ ахейцевъ. Менелай укоряетъ колеблющихся и вызывается сражаться самъ, но удержанъ Агамемнономъ. Несторъ воодушевляетъ богатырей и изъ нихъ вызываются девять: первымъ всталъ самъ Агамемнонъ, сынъ Атрея; потомъ Діомедъ, сынъ Тидея; потомъ два Аянта, огромный сынъ Теламоновъ, и сынъ Оилея; потомъ критянинъ Идоменей и его товарищъ Меріонъ; потомъ Эврипилъ, Ѳоантъ и, наконецъ, Лаэртовъ сынъ Одиссей. Это списокъ первенствующихъ въ воинствѣ. Они бросаютъ свои жребіи въ мѣдный шлемъ Агамемнона, а войско молится: «Даруй, о Зевсъ! да падетъ на Аянта или Діомеда, или на царя самого многозлатой Микены — Атрида». Вотъ первые изъ первенствующихъ. При чемъ характерно, что Агамемнонъ, вообще не выдающійся личною силою и храбростью, здѣсь, въ этомъ циклѣ собственной «Иліады», выдвинутъ на первое мѣсто, оказывается способнымъ сразиться съ самимъ Гекторомъ. Главными героями поэмы о судьбахъ Иліона, вставленной въ Ахиллеиду, были именно — микенскій царь и съ нимъ братъ его Менелай, два Атрида.

Здѣсь же, съ давнихъ поръ утвердился и Аянтъ, но не ѳессаліецъ, сынъ Оилеевъ, а какой-то огромный и безродный двойникъ конкретнаго ѳессалійскаго Аянта, которому въ отцы дали героя безликаго, несвязаннаго ни съ какимъ мѣстомъ и получившаго свое имя Теламонъ отъ нариц. telamôn, что значитъ — перевязь. Въ лицѣ Аянта мы встрѣчаемъ какъ бы безыменнаго героя, олицетворившаго въ себѣ оружіе микенской эпохи (см. VII, 206—223). Послѣ предварительнаго обмѣна словесныхъ вызововъ, Гекторъ и Аянтъ вступаютъ въ сраженіе; Гекторъ не можетъ пробить насквозь Аянтова щита, между тѣмъ какъ его круговидный, т.-е. уже не микенскій, а болѣе поздней порѣ принадлежащій щитъ пронизанъ копьемъ противника, разорвавшимъ на Гекторѣ хитонъ. Оба героя вновь исторгаютъ свои копья и сшибаются вновь; и снова копье Гектора не можетъ пронзить Аянтова щита, тогда какъ копье Аянта выходитъ насквозь черезъ щитъ Гектора и наноситъ ему легкую рану въ шею. Гекторъ бросаетъ огромнымъ камнемъ въ середину вражескаго щита, отчего «взревѣла вся мѣдь щитовая»; Аянтъ отвѣчаетъ ударомъ жернового камня, раздробляетъ щитъ Гектора и ранитъ ему колѣно. Однако, Аполлонъ поднимаетъ на ноги любимаго героя, и тутъ они изрубились бы мечами, если бы посланные отъ обоихъ воинствъ вѣстники, Талѳибій отъ ахеянъ и Идей отъ троянцевъ,— священные герольды, личность которыхъ неприкосновенна и требованія безусловны,— не протянули между ними своихъ жезловъ. Аянтъ предоставляетъ Гектору сдѣлать первое предложеніе о прекращеніи боя на этотъ день, послѣ чего герои мѣняются дарами. Такова эта въ себѣ замкнутая былина о поединкѣ Гектора и Аянта и о несокрушимомъ Аянтовомъ

XXXIX

щитѣ; это одинъ изъ тѣхъ эпизодовъ, которые своею внутреннею округленностью и отпечаткомъ глубокой старины обращаютъ насъ къ первоначальной порѣ эпоса,— къ порѣ отдѣльныхъ былинныхъ сказовъ, или пѣсенъ.

Продолженіе же VII пѣсни, гдѣ говорится о чествованіи Аянта, о предложеніи троянцевъ возвратить сокровища, похищенныя вмѣстѣ съ Еленой, но несамое Елену, о перемиріи съ цѣлью погребенія мертвыхъ, о постройкѣ стѣны въ одну ночь вокругъ греческихъ кораблей (при чемъ оказывается, что въ теченіе девяти лѣтъ они не догадались построить стѣны и воздвигаютъ ее, наконецъ, въ одну ночь), о гнѣвѣ Посейдона на эту затѣю ахейцевъ и объ увѣщаніи Зевса, что ему скоро дано будетъ смыть своими волнами до основанія новозданныя стѣны,— все это продолженіе есть поздняя вставка, имѣющая цѣлью создать переходъ къ повѣствованію о битвахъ слѣдующаго дня. Ho здѣсь мы остановимся, потому что ненужная VIII пѣснь объясняется въ своемъ возникновеніи только изъ IX пѣсни — о посольствѣ, отряженномъ къ Ахиллу.

Оглядываясь назадъ, видимъ, что разсмотрѣнный нами циклъ пѣсенъ отъ II до середины VII, посвященный повѣствованію о судьбѣ Иліона и нарушающій прагматическую связь Ахиллеиды, содержитъ въ себѣ зерно древнѣйшаго эпичіескаго преданія о войнѣ Атридовъ противъ Иліона, но почти сплошь покрытъ болѣе поздними эпизодическими прикрасами, каковы, напримѣръ, обзоръ войска co стѣнъ или бесѣда Гектора съ Андромахой, принадлежащими, тѣмъ не менѣе, эпохѣ созданія первой цѣльной эпопеи, которую условно можно назвать Иліадой Гомера,— а также совсѣмъ уже поздними интерполяціями, вставленными въ этотъ цѣльный сводъ на рубежѣ VIII и VII вѣковъ, каковы перечень судовъ во II пѣсни и бой между Тлеполемомъ и Сарпедономъ въ V. Что разобранный циклъ представляетъ собой массу не однородную съ остальнымъ составомъ Иліады, видно не только изъ того, что его громада останавливаетъ естественное теченіе поэмы объ Ахиллѣ, которая какъ бы принуждена обогнуть эту преграду, чтобы найти свое прежнее русло,— но и изъ слѣдовъ мелочныхъ несоотвѣтствій съ остальнымъ составомъ, которыхъ при сліяніи съ цѣлымъ не удалось устранить. Такъ, Ѳемида, излагающая вкратцѣ Гефэсту въ XVIII пѣсни весь ходъ Иліады (429 слл.), повидимому, не знаетъ о событіяхъ цикла II—VII пѣсенъ; пафлагонецъ Пилэменъ, убитый въ V пѣснѣ Менелаемъ (ст. 576), въ ХІІІ-й пѣсни хоронитъ своего сына Гарпаліона (стр. 658).

XVI.
Второй день битвы, посольство и Долонія
(пѣсни VII-X).

Общій смыслъ всего цикла отъ II до половины VII пѣсни — начало конечнаго одолѣнія Трои ахейцами. И если бы мы не имѣли заранѣе въ виду XI пѣсни, какъ непосредственнаго продолженія первой,— такъ какъ воля Зевса, объявленная въ первой, исполняется лишь въ XI,— то чтеніе Иліады пo VII пѣснь оставляло бы впечатлѣніе, что совершается обратное тому, что обѣщано въ I пѣсни, что ахейцы, наконецъ, послѣ девяти лѣтъ осады торжествуютъ надъ Иліономъ. Вставка этихъ пѣсенъ, прославляющихъ не Ахилла, а Атридовъ и другихъ

XL

ахейскихъ героевъ, могла быть допущена въ составѣ Ахиллеиды только при условіи, что дѣла заставятъ все-таки вспомнить объ Ахиллѣ, и тогда поэтъ, осуществляющій этотъ сложный планъ, рѣшается предпослать повѣствованію о выбытіи изъ строя всѣхъ главныхъ греческихъ богатырей въ XI пѣсни, IX пѣснь, содержащую разсказъ о дальновидной попыткѣ примиренія съ Ахилломъ, прежде чѣмъ настала безусловная въ немъ нужда.

A именно, по совѣту Нестора, отряжаютъ къ Ахиллу посольство, которое должно обѣщать ему богатые дары и возвратъ Брисеиды. Примѣчательно, что въ пѣсни XVI (72 сл.) Ахиллъ такъ говоритъ объ упорствѣ Агамемнона, какъ онъ не могъ бы говорить, если бы составитель этой части зналъ или помнилъ о посольствѣ. Что посольство состояло первоначально изъ двухъ лицъ, а именно: старшаго Аянта и Одиссея (не считая двухъ герольдовъ), видно изъ того, что о послахъ говорится еще порой въ двойственномъ числѣ. Аянтъ нуженъ былъ, какъ храбрѣйшій и сильнѣйшій послѣ Ахилла; Одиссей — какъ хитроумный посредникъ. Къ этимъ двумъ присоединили потомъ героя, прежде вовсе неизвѣстнаго въ эпическомъ циклѣ,— старца Феникса, Ахиллова воспитателя, и использовали весь разсказъ для цѣлей широкаго риторическаго спора, причемъ роль Феникса — сладкорѣчиваго и многорѣчиваго, какими любили греки представлять мудрыхъ старцевъ, открыла возможность разсказать попутно, его устами, постороннія, этолійскія саги; ибо національный эпосъ «панэллиновъ» (объединеннаго эллинства) долженъ былъ удовлетворять потребностямъ всѣхъ племенъ. По этимъ переговорамъ мы можемъ судить о начаткахъ греческой риторики въ лонѣ іонійскаго эпоса; рѣчи блестящи и разнообразны, и выдержаны въ соотвѣтствіи съ характеромъ дѣйствующихъ лицъ: такъ, безхитростной прямотой и негодующей силой проникнутъ бурный отвѣтъ Ахилла Одиссею. Посольство безуспѣшно, Одиссей и Аянтъ возвращаются ни съ чѣмъ, тогда какъ Фениксъ, которому вообще нечего дѣлать въ кругѣ воинственныхъ преданій, остается въ лагерѣ своего воспитанника. Сцена посольства задумана художественно; она, пожалуй, даже эстетически необходима въ планѣ расширеннаго цѣлаго поэмы, такъ какъ, благодаря ей, мы получаемъ необычайно яркое впечатлѣніе и о степени непримиримости Ахилла, и о томъ, чего стоило ему впослѣдствіи склониться къ миру. Мы видимъ по этой сценѣ и неподкупность его благороднаго характера и, наконецъ, настоятельность нужды въ немъ даже въ то время, когда ахейцы еще не доведены до послѣдней крайности. Только, подчеркнувши въ IX пѣсни это незамѣнимое значеніе Ахилла для успѣховъ ахейскаго оружія, можно было позволить себѣ замедлить дѣйствіе Ахиллеиды вставкою цикла объ Иліонѣ, прославляющаго побѣдоносную доблесть другихъ ахейскихъ вождей, и не уменьшить этимъ, а напротивъ — поднять и возвеличить Ахилловъ образъ.

Ho все же посольство не могло имѣть мѣсто непосредственно послѣ столь успѣшнаго перваго дня битвы: надобно было вставить второй день боя, неудачи котораго уже возвѣщены въ концѣ VII пѣсни ночнымъ громомъ Зевса. Начинается VIII пѣснь сценою боговъ, гдѣ Зевсъ запрещаетъ имъ вмѣшиваться въ сраженіе, подъ угрозою низверженія въ Тартаръ; а если они сомнѣваются въ его силѣ, пусть всѣ повиснутъ на золотой цѣпи и попытаются стянуть его съ неба: великолѣпная черта древнѣйшаго миѳа, восходящаго къ поэзіи первоначальныхъ религіозныхъ гимновъ, но использованная въ связи вовсе не древней. Успѣхъ

XLI

дня выпадаетъ на долю троянцевъ и обусловленъ въ этой пѣсни не столько ихъ преобладающей доблестью, сколько показаніемъ вѣсовъ, на которыхъ Зевсъ взвѣшиваетъ жребіи обѣихъ враждующихъ сторонъ. Изъ эпизодовъ битвы замѣчательно спасеніе Нестора Діомедомъ, принимающимъ его, старца, на свою колесницу и убивающимъ возницу преслѣдователя — Гектора. Зевсъ, какъ deus ex machina, молніей принуждаетъ Діомеда къ бѣгству; Гекторъ насмѣхается надъ бѣгущимъ; Діомедъ хочетъ обратиться на Гектора, но удержанъ новою молніей. Гекторъ посылаетъ троянцевъ на корабли ахейскіе и обращается съ рѣчью къ конямъ своимъ, убѣждая ихъ догнать Діомеда,— черта, придуманная въ соотвѣтствіе къ говорящимъ конямъ Ахилла. Потомъ мы встрѣчаемся съ благопріятнымъ знаменіемъ орла, посланнымъ отъ Зевса Агамемнону и обусловливающимъ временный поворотъ воинскаго счастія. Тутъ выдѣляется храбростью молодой Тевкръ, метящій стрѣлою въ самого Гектора, но пораженный его камнемъ. Троянцы снова воодушевляются Зевсомъ. Гера и Аѳина негодуютъ на поведеніе Зевса и устремляются на колесницѣ въ битву; но Зевсъ призываетъ ихъ къ отвѣту, грозя, что на завтра уготовитъ ахейцамъ окончательное пораженіе. Троянцы располагаются на ночь неподалеку отъ кораблей, окруживъ ахейскій станъ и зажегши безчисленные огни. Красивымъ описаніемъ ночного стана троянцевъ, предающихся гордымъ мечтаніямъ подлѣ костровъ, заканчивается эта нестройная, несвязная пѣснь, присоединенная Гомеридами для оправданія вышеописаннаго посольства.

X пѣснь есть эпизодъ, вставленный Гомеридами безъ всякой нужды для связи цѣлаго, но оживляющій живописнымъ и драматическимъ приключеніемъ настроеніе напряженнаго ожиданія, которое поэтъ заставляетъ насъ испытывать, остановивъ свой разсказъ на предшествующей третьему дню битвы (XI пѣснь) ночи. Это рядъ ночныхъ сценъ, гдѣ передъ нами развертываются картины: бодрствованія братьевъ Атридовъ, озабоченныхъ состояніемъ дѣлъ, военнаго совѣта и обхода сторожевыхъ постовъ, наконецъ, выбора развѣдчиковъ, посылаемыхъ въ станъ троянскій по предложенію Нестора, и ночного соглядатайства, успѣшно выполненнаго Діомедомъ и Одиссеемъ. Эти герои встрѣчаются неподалеку отъ ахейскаго лагеря съ троянскимъ лазутчикомъ Долономъ, котораго выслалъ Гекторъ, обѣщавъ ему въ награду Ахилловыхъ коней. Одиссей и Діомедъ ловятъ Долона, вывѣдываютъ y него расположеніе троянцевъ, и въ частности, мѣсто стоянки пришедшаго подъ Трою союзника, ѳракійскаго царя Реса. Долона они убили, сняли съ него его варварское убранство и, посвятивъ добычу Аѳинѣ, спрятали ее въ кустахъ. Скоро они достигаютъ становья ѳракійцевъ; всѣ спятъ. Ресъ почиваетъ посреди, его кони привязаны къ колесницѣ. Діомедъ убиваетъ двѣнадцать спящихъ, которыхъ Одиссей выволакиваетъ за ноги, чтобы кони не испугались, ступая по трупамъ; тринадцатымъ убитъ самъ Ресъ; такъ они похищаютъ славныхъ коней и доспѣхи Реса. Вставка этого эпизода объясняется, по всей вѣроятности, желаніемъ ввести въ кругъ національнаго эпоса завѣтный ѳракійскій миѳъ о страстяхъ Реса — ипостаси ѳракійскаго страдающаго бога, греческаго Діониса; почему можно предполагать, что интерполяція Долоніи, какъ называется эта пѣснь по имени Долона, одновременна съ интерполяціей ѳракійскаго миѳа о Ликургѣ, преслѣдователѣ Діониса (V пѣснь). Сохранилась изъ V вѣка трагедія «Ресъ», приписанная Эврипиду и

XLII

развивающая тему Долоніи; въ ней ясно выступаетъ божественный ликъ ѳракійскаго мученика, сына Музы, бывшаго во Ѳракіи предметомъ мистическаго культа.

XVII.
Третій день битвы и одолѣніе ахейцевъ
(пѣсниХІ—XV).

Слѣдуетъ XI пѣснь, полная блеска и движенія, по энергіи и ясной эпической грандіозности равная торжественной и драматической первой пѣсни, подобной сгустившимся грозовымъ тучамъ: теперь эти тучи раздвинулись и бросили на землю ослѣпительныя молніи. Въ планѣ Ахиллеиды XI пѣснь изображаетъ день битвы, канунъ котораго ознаменовался разрывомъ ахейцевъ съ Ахилломъ и обѣтомъ Зевса Ѳетидѣ отмстить за обиженнаго героя. Введеніе въ Ахиллеиду чуждаго ей цикла, объемлющаго II—VII пѣсни, и необходимость предпослать сценѣ посольства событія VIII пѣсни обратили этотъ первоначально первый день битвы въ третій и отодвинули логическое и эстетическое слѣдствіе (XI пѣснь) отъ его причины (первой пѣсни). Бой возбуждаетъ своими кликами сама дѣва-Вражда; кровавая poca предвѣщаетъ убійственную сѣчу. Одинъ за другимъ, первенствующіе вожди ахейцевъ дѣлаются въ теченіе битвы на время господами положенія и несутъ на себѣ тяжесть отвѣтственности за все предпріятіе; одинъ за другимъ, они принуждаются ходомъ событій удалиться съ поля сраженія. Они покрываютъ себя славой, но оказываются безсильными противостоять Гектору и eгo дружинникамъ.

Первымъ долженъ явить высшую мѣру своей мощи и доблести Ахилловъ обидчикъ, царь всего воинства, и первымъ изъ вождей онъ выбываетъ изъ строя. Потомъ наступаетъ очередь Діомеда; eгo обезсиливаетъ стрѣла Париса, изнѣженнаго и робкаго воителя, но стрѣлка-волшебника, владѣльца стрѣлъ, изъ которыхъ одна, роковая, ждетъ самого Ахилла; и падетъ самъ Парисъ только отъ заколдованной стрѣлы Филоктета, которая одна можетъ рѣшить конечную гибель Трои. Такъ держится троянскій миѳъ на изначальномъ представленіи о таинственныхъ лукѣ и стрѣлѣ; не даромъ стрѣла Пандара (какъ бы Парисова двойника) въ IV пѣсни, открываетъ послѣднее дѣйствіе изображаемой, но не досказанной Гомеромъ трагедіи. Чередъ за Одиссеемъ, который, несмотря на страхъ, охватившій eгo по уходѣ Діомеда, защищается, какъ вепрь, окруженный охотничьей облавой; раненый, онъ успѣваетъ спастись, благодаря вмѣшательству призваннаго Менелаемъ Аянта. Съ великимъ трудомъ, одинъ, самъ подобный своему древнему, огромному щиту, прикрываетъ сынъ Теламона отступленіе ахейцевъ. А Парисовы стрѣлы еще поражаютъ, отнимая силы, сначала героя-знахаря Махаона — и знаніе ядовъ не помогло противъ ихъ яда, и самъ врачъ принужденъ искать цѣленья,— потомъ таинственнаго Эврипила, героическое отраженіе одного изъ ѳессалійскихъ аспектовъ подземнаго бога, «широковратнаго» Аида, какъ показываетъ само имя героя. Съ концомъ битвы кончается и древняя часть пѣсни (стихъ 595). Прямое продолженіе повѣствованія таково: насущно необходимою становится помощь Патрокла; онъ не можетъ мѣстѣ съ своимъ великимъ другомъ оставаться безучастнымъ при видѣ пораженія ахейскихъ героевъ и умоляетъ Ахилла

XLIII

отпустить eгo въ бой. Простѣйшій, исконный планъ требуетъ непосредственнаго перехода къ XV пѣсни; этотъ планъ былъ снова осложненъ, и въ результатѣ осложненій оказалось, что Патроклъ бездѣйственно медлитъ подъ палаткою Эврипила въ теченіе времени, занятаго событіями цѣлыхъ трехъ пѣсней: XII, изображающей «битву y стѣнъ» — не Трои, а ахейскаго лагеря,— XIII, озаглавленной древними: «битва y кораблей», и XIV, получившей также еще въ древности наименованіе: «обманъ Зевса».

Мы видѣли, что въ позднемъ добавленіи къ VII пѣсни повѣствуется, какъ ахейцы, не довольствуясь искони существовавшимъ вокругъ ихъ стана рвомъ, укрѣпляютъ eгo воздвигнутою въ одну ночь стѣною. Что постройка стѣны — поздняя выдумка, явствуетъ изъ того, что въ XVI пѣсни (367—371), гдѣ изображено бѣгство троянцевъ, гонимыхъ отъ кораблей Патрокломъ, имѣется въ виду только тотъ ровъ, а o стѣнѣ нѣтъ и помину (IX, 346—355—интерполяція). Эти три песни суть простое расширеніе первоначальнаго состава поэмы. А именно: въ ХІІ-ой пѣсни говорится, какъ ахейцы заключились внутри своихъ стѣнъ, ненавистныхъ богамъ и разрушенныхъ ими послѣ паденія Трои, впервые въ этомъ мѣстѣ опредѣленно возвѣщаемаго разсказчикомъ. Зевсъ помогаетъ приступу троянцевъ, Сарпедонъ разрушаетъ вершину стѣны, Гекторъ другія ворота пробиваетъ камнемъ и врывается черезъ стѣну; ахейцы бѣгутъ. Въ XIII пѣсни Зевсъ, помогавшій троянцамъ, отвращаетъ свои взоры отъ брани; этимъ пользуется Посейдонъ, пожалѣвшій объ ахейцахъ; принявъ видъ жреца Калханта, онъ возбуждаетъ мужество ахейскихъ вождей такъ, что они могутъ отразить Гектора; потомъ онъ вдохновляетъ Идоменея, который покрываетъ себя славою, но въ рѣшительную минуту Гекторъ снова одолѣваетъ.

Въ XIV пѣсни, Гекторъ, пораженный камнемъ, выносится друзьями изъ битвы, и ахейцы оттѣсняютъ троянъ, предводимые Аянтомъ. Ho успѣхъ этотъ обусловленъ лишь тѣмъ, что Зевсъ заснулъ, а чтобы усыпить Зевса, непріятельницѣ троянцевъ — Герѣ — пришлось прибѣгнуть къ женской хитрости, изображеніе которой и составляетъ самую яркую часть разбираемой пѣсни. Этотъ плѣнительный эпизодъ, называющійся «Обманъ Зевса», представляетъ намъ Геру умоляющей сначала Афродиту дать ей волшебный поясъ, сообщающій обладательницѣ неотразимыя чары женской прелести; потомъ умоляющей бога сна, къ которому она слетаетъ на островъ Лемносъ,— оказаться ея союзникомъ; мчащейся потомъ съ богомъ сна на Иду, гдѣ Сонъ садится на вершину высокой ели, а Гера, приближаясь къ Зевсу, влюбляетъ его въ себя и остается съ нимъ на долгое время въ распростершемся надъ ними золотомъ облакѣ. Это одинъ изъ блистательныхъ эпизодовъ, придуманныхъ для украшенія Иліады. Посейдонъ пользуется сномъ и забвеніемъ Зевса, чтобы склонить побѣду на сторону ахейцевъ; но достаточно Зевсу проснуться,— это уже начало XV пѣсни,— чтобы воинскія дѣла приняли совсѣмъ иной оборотъ. Пробудившись, онъ видитъ бѣгущихъ троянъ и преслѣдующихъ ахейцевъ и среди послѣднихъ самого Посейдона, а Гектора — лежащимъ въ полѣ безъ чувствъ, упрекаетъ Геру, посылаетъ Аполлона оживить Гектора и провозглашаетъ намѣреніе смирять ахейцевъ до тѣхъ поръ, пока они не удовлетворятъ Ахилла, при чемъ предсказываетъ гибель Патрокла и своего сына Сарпедона. Ирида укрощаетъ Посейдона, который повинуется съ ропотомъ и угрозами противъ Зевса; между тѣмъ Гекторъ гонитъ

XLIV

ахейцевъ, разрушаетъ ихъ стѣну, ею засыпаетъ ровъ и уравниваетъ путь къ кораблямъ; трояне уже передъ кораблями. Патроклъ покидаетъ Эврипила, въ палаткѣ котораго онъ оставался, и спѣшитъ къ Ахиллу, чтобы его разжалобить. Аянтъ, съ весломъ въ рукахъ, ступая съ корабля на корабль, одинъ отражаетъ троянцевъ и защищаетъ корабль Протесилая (перваго изъ грековъ, ступившаго на троянскій берегъ и потому обреченнаго на гибель), а Гекторъ уже готовъ кинуть на палубу огонь.

XVIII.
Патроклея
(пѣсни XVI—XVII)

Съ XVI пѣсни начинается «Патроклея», повѣсть о Патроклѣ. Онъ стоитъ передъ Ахилломъ, лія горючія слезы, «какъ горный потокъ черноводный мрачныя воды свои проливаетъ съ утеса крутого», и проситъ отпустить его въ бой, не предвидя, что самъ себѣ выпрашиваетъ «страшную смерть и погибель». Ахиллъ согласенъ, подъ условіемъ, что другъ ограничится защитою кораблей. Между тѣмъ Аянтъ больше не выдерживаетъ тучи стрѣлъ; его рука, держащая щитъ, замлѣла. И вотъ уже пылаетъ корабль Протесилая, зажженный Гекторомъ. При видѣ перваго пламени Ахиллъ велитъ вооружаться Патроклу въ его, Ахиллово, оружіе. Было y Ахилла 50 кораблей и на каждомъ 50 ратниковъ, и надъ всѣми 5 воеводъ; это воинство отдаетъ онъ въ распоряженіе Патрокла, а самъ вынимаетъ изъ ковчега завѣтный кубокъ, данный ему матерью и служившій для возліянія одному Зевсу, и, воззрѣвъ на небо, возливаетъ изъ него вино, молясь Зевсу Додонскому, Зевсу пеласговъ, живущему въ холодной Додонѣ, гдѣ босые ходятъ вкругъ священнаго дуба жрецы-пророки Селлы, которые не моютъ ногъ и спятъ на голой землѣ,— молится, чтобы Патроклъ вернулся къ нему живымъ. Мирмидоны — Ахиллово племя — идутъ впередъ съ Патрокломъ,— какъ свирѣпыя осы, подлѣ дороги живущія, потревоженныя дѣтьми или неосторожнымъ прохожимъ, высыпаютъ наружу изъ своихъ гнѣздъ. Вскорѣ Патроклъ прогоняетъ троянцевъ за ровъ, въ открытое поле, и въ ужасной битвѣ умерщвляетъ, съ согласія Зевса, взирающаго на битву Сарпедона, тѣло котораго Смерть и кроткій Сонъ переносятъ на родину, въ свѣтлую плодоносную Ликію,— предвареніе Элисія въ эллинскомъ миѳотворчествѣ,— чтобы родичи поставили тамъ, въ его память, могильный столпъ. Ho раньше изъ-за тѣла Сарпедона возникаетъ кровавая сѣча съ участіемъ Гектора, и Сарпедоново оружіе достается въ добычу ахейцамъ. Патроклъ преслѣдуетъ враговъ до города и нѣсколько разъ бросается на стѣну, не взирая на запретъ Ахилла. Ho когда онъ, какъ демонъ, въ четвертый разъ устремился, Фебъ повелительно заповѣдуетъ ему отступить, ибо не ему предназначено разрушить Трою, а сильнѣйшему, чѣмъ онъ, Ахиллу. Патроклъ отступаетъ, а Гекторъ колеблется, сражаться ли ему, или сосредоточить войско въ городскихъ стѣнахъ, пока Аполлонъ, принявъ образъ его молодого дяди Асія, не толкаетъ его въ бой. Тогда Гекторъ велитъ своему возницѣ Кебріону гнать коней противъ Патрокла.

Патроклъ убиваетъ Кебріона тяжелымъ камнемъ и, когда мертвый онъ покатился съ колесницы, издѣвается надъ нимъ: «какъ хорошо онъ ныряетъ, онъ былъ бы на морѣ отличнымъ ловцомъ устрицъ».

XLV

И при этихъ словахъ прядаетъ, какъ левъ, на тѣло Кебріона. Гекторъ также соскакиваетъ съ колесницы, и оба борются за тѣло, какъ два голодныхъ льва за мертвую серну: Гекторъ тащитъ тѣло за голову, а Патроклъ за ногу, но тѣло достается все же ахейцамъ. Трижды влетаетъ Патроклъ въ толпы троянцевъ, сражая каждый разъ по девяти воиновъ, но когда, какъ демонъ, въ четвертый разъ онъ устремлялся въ гущу враговъ,— «тутъ, о Патроклъ! бытія твоего наступила кончина: противъ тебя Аполлонъ по побоищу шествовалъ быстро, страшенъ грозою». Одѣтый мракомъ, богъ становится позади Патрокла и ударяетъ его въ хребетъ и широкія плечи мощной рукой; въ очахъ y него потемнѣло, шлемъ былъ сшибленъ; и дано было Гектору украсить имъ голову, Ахилловымъ шлемомъ, ибо приближалась къ Гектору пагуба. Копье Патрокла разбилось, древняго вида щитъ, досягавшій до пятъ, свалился на землю, мѣдныя латы разстегнулись «смута на душу нашла и на члены могучіе томность,— сталъ онъ, какъ обаянный». Сзади приблизился Эвфорбъ и поразилъ Патрокла въ спину копьемъ. Тутъ наскочилъ на него Гекторъ и вонзилъ ему копье въ животъ. И, когда онъ умиралъ, насмѣхался надъ нимъ за то, что хотѣлъ онъ разрушить Трою, а самъ будетъ добычею воронамъ. Патроклъ же отвѣчаетъ ему, испуская духъ: «славься теперь, величайся, не ты побѣдилъ меня,— боги; и тебѣ не долго остается жить, близко надъ тобою стоитъ смерть, участь твоя — пасть отъ руки Ахилла».

Такова эта XVI пѣснь о выступленіи, подвигахъ и гибели Патрокла, сплошь лирическая по тону, живо заставляющая чувствовать складъ старыхъ пѣсенъ, величавшихъ славу героевъ и оплакивавшихъ ихъ участь. Ho и она — уже только переработка первоначальнаго разсказа; ибо исконный миѳъ, повидимому, ничего не зналъ о приступѣ Патрокла на Трою и изображалъ гибель его отъ Гектора въ битвѣ y кораблей. Предметъ слѣдующей пѣсни — бой за Патроклово тѣло. Менелай убиваетъ Эвфорба, покушающагося снять съ мертваго доспѣхи; они достаются Гектору, возвратившемуся отъ преслѣдованія Автомедона. Само тѣло Аянту съ Менелаемъ удается защитить. Гекторъ облекается въ Ахиллово оружіе, снятое съ Патрокла. Видя его въ сіяющемъ оружіи, Зевсъ покачалъ головой и говоритъ про себя: «Ахъ, злополучный, душа y тебя и не чувствуетъ смерти, близкой къ тебѣ, облекаешься ты безсмертнымъ доспѣхомъ. Ho не твоей Андромахѣ суждено снять его съ тебя». Такъ сказалъ Зевсъ, и маніемъ черныхъ бровей утвердилъ слово. Какъ только волшебный доспѣхъ облекъ тѣло Гектора, такъ вступилъ ему въ сердце бурный, воинственный духъ, преисполнились всѣ его члены силой и крѣпостью, онъ устремляется въ битву, пылающую вокругъ Патроклова тѣла, чтобы увлечь его на поруганье.

Ахиллъ еще не знаетъ о смерти друга, а кони его, вдали отъ битвы, понуро стоятъ, спустивъ гривы до земли, изъ глазъ ихъ каплютъ слезы. Зевсъ сожалѣетъ о нихъ, вдыхаетъ въ нихъ пылъ, и возница Ахилловъ, Автомедонъ, снова летитъ на нихъ въ битву. Гекторъ пытается овладѣть конями, но троянскіе герои отражены и опять возвращаются къ Патроклову тѣлу. Наконецъ, ахейцы дрогнули; самъ Аянтъ устрашается; ужасный мракъ покрываетъ поле битвы отъ эгиды — черной козьей шкуры — на груди тучегонителя Зевса. Громко взываетъ къ богу Аянтъ, прося возвратить ясность дня и, если Зевсъ хочетъ губить ихъ, то погубить при свѣтѣ. Наконецъ, черная туча расходится. Аянтъ кличетъ Менелая, чтобы онъ

XLVI

послалъ Антилоха, сына Несторова, извѣстить обо всемъ Ахилла. Неохотно, какъ левъ, отступающій отъ загона, удаляется онъ отъ Патроклова тѣла, поручивъ его товарищамъ, и, найдя Антилоха, посылаетъ огорченнаго юношу къ Ахиллу, а самъ возвращается назадъ къ драгоцѣнному тѣлу. Аянтъ велитъ Менелаю и Меріону поднять тѣло и нести его изъ битвы, подъ прикрытіемъ двухъ Аянтовъ. Когда троянцы настигаютъ несущихъ тѣло, Аянты останавливаются, какъ щиты, и враги блѣднѣютъ и не дерзаютъ наступать. Такъ оба постоянно отражаютъ напоръ троянцевъ, между тѣмъ, какъ Гекторъ и Эней гонятъ ахеянъ, забывшихъ воинскую доблесть и теряющихъ оружіе, подобно ястребамъ, преслѣдующимъ тучу скворцовъ.

XIX.
Собственная Ахиллеида и конецъ Иліады
(пѣсни XVIII—XXIV).

Въ XVIII пѣсни мы видимъ картину изступленной горести и плача Ахилла, при вѣсти о гибели Патрокла; онъ рветъ волосы, упавъ на землю, а молодыя плѣнницы, творя обрядъ плакальщицъ, ломаютъ руки и бьютъ себя въ грудь, пока не подломились y нихъ ноги. Антилохъ стоитъ надъ Ахилломъ, смотря, чтобы онъ не лишилъ себя жизни. Ахиллова мать Ѳетида, услышавъ въ безднахъ глубокаго моря вопль сына, горько возопила сама, и съ нею вмѣстѣ стали творить плачъ въ серебристой подводной пещерѣ ея сестры Нереиды. Морскія богини выходятъ изъ волнъ и тихо одна за другою садятся на берегъ y мирмидонскихъ кораблей. Между тѣмъ, Ѳетида бесѣдуетъ съ сыномъ и выслушиваетъ его жалобы. Въ отвѣтъ на его рѣшеніе отмстить Гектору за друга, Ѳетида пророчитъ сыну: «недолго, знать, и тебѣ жить на свѣтѣ, судя по тому, что ты говоришь; ибо вслѣдъ за сыномъ Пріама постигнетъ и тебя скорый конецъ». Ho Ахиллъ проситъ мать не удерживать его, только бы добыть ему оружіе, такъ какъ его прежніе доспѣхи теперь на Гекторѣ; послѣ чего Ѳетида отпускаетъ сестеръ и собирается летѣть за оружіемъ къ богу огня, божественному ковщику металловъ Гефэсту.

A битва изъ-за тѣла Патроклова продолжается, и Гекторъ овладѣлъ бы наконецъ тѣломъ, если бы Ирида, нисходящая въ радугѣ посланница боговъ, не посовѣтовала Ахиллу тотчасъ же вмѣшаться — не участіемъ въ битвѣ (у него еще нѣтъ оружія), а однимъ своимъ появленіемъ. Ахиллъ встаетъ, Аѳина окружаетъ его эгидой и вокругъ его головы зажигаетъ подобіе огненнаго облака; онъ выходитъ за валъ, становится надо рвомъ и испускаетъ съ раската воинственный крикъ, повторенной самою Палладой: тогда дрогнуло сердце y всѣхъ троянцевъ, лошади бросились сами назадъ вмѣстѣ съ колесницами, возницы впали въ ужасъ, увидѣвъ божественный огонь вокругъ головы героя, страшно пылавшій. Трижды кричитъ Ахиллъ, и трижды смѣшались троянскія воинства. Двѣнадцать троянскихъ богатырей погибаютъ среди смятенья отъ собственныхъ камней и копій. Тѣмъ временемъ тѣло Патрокла приносятъ къ Ахиллу и кладутъ на одръ. Троянцы хотятъ запереться въ городѣ, но Гекторъ горитъ желаніемъ предпринять новый приступъ и сразиться съ самимъ Ахилломъ; они проводятъ ночь въ полѣ. Патрокла оплакиваютъ,— плачъ зачинаетъ Ахиллъ,— потомъ омываютъ и умащаютъ тѣло.

XLVII

Слѣдуетъ знаменитый эпизодъ ковки оружія съ описаніемъ щита,— описаніемъ, которому подражали уже эпическіе поэты VII вѣка. «Щитъ Геракла», произведеніе Гесіодовой школы, въ которомъ мы находимъ такое подражаніе, сохранился; сравненіе обоихъ описаній, поучительное и въ культурно-историческомъ отношеніи (поскольку оба опредѣляютъ художественные идеалы и техническія стремленія соотвѣтствующей каждому эпохи въ искусствѣ чекана),— сравненіе это облегчаетъ намъ, какъ усвоеніе хронологической перспективы на относительную древность позднихъ частей Иліады, къ которымъ, безъ сомнѣнія, принадлежитъ сцена ковки, такъ и эстетическую оцѣнку чисто гомеровскаго стиля. Между тѣмъ какъ изобразитель Гераклова щита довольствуется перечисленіемъ миѳологическихъ сценъ, его покрывавшихъ,— уже Лессингъ указывалъ, что поэтъ Иліады находитъ геніальный пріемъ, обращающій длинное описаніе, которое бы прервало текучесть разсказа и отягчило эпосъ несвойственнымъ ему элементомъ, въ повѣствованіе о божественно-художническомъ сотвореніи скульптурнаго чуда. Гомеровское описаніе начинается словами: «Много дивнаго богъ по замысламъ творческимъ сдѣлалъ»,— и поэтъ продолжаетъ въ томъ же родѣ: сдѣлалъ онъ то-то, потомъ выковалъ то-то и т. д. Такъ мы сами какъ бы присутствуемъ при этой ковкѣ и видимъ, какъ чудесно появляются на щитѣ фигура за фигурой, сцена за сценой. То, что появляется, исполнено жизненной прелести. Это не эпизоды изъ миѳологической исторіи, но какъ бы синтетическое изображеніе всей человѣческой жизни въ рядѣ ея характерныхъ проявленій. Поэтому и вставленъ циклъ изображеній въ сказочно-космическое обрамленіе: сверху небесный сводъ co всѣми его свѣтилами, внизу земля, обтекаемая рѣкой-океаномъ. На землѣ сцены изъ жизни городской и сельской, будничной и праздничной, мирной и воинской. Нѣкоторыя изъ нихъ служатъ для историка драгоцѣнными бытовыми свидѣтельствами. Такъ, мы ясно видимъ по картинѣ опирающагося на жезлъ царя, присутствующаго при жатвѣ, землевладѣльческій характеръ царской власти; изъ сцены суда, творимаго на городской площади народными старѣйшинами, узнаемъ, что въ эпоху созданія разбираемой пѣсни кровная месть была замѣнена выкупомъ, который государство взыскивало съ убійцы и его родичей въ пользу родичей убитаго; сцена пахоты, изображающая совмѣстную работу земледѣльцевъ, получающихъ тутъ же угощеніе виномъ (любопытную параллель такому же полевому угощенію находимъ въ Piers Plowman, поэмѣ XIV вѣка), намекаетъ, повидимому, на хозяйственные порядки крѣпостной или колонатной общины. Поскольку описаніе щита свидѣтельствуетъ о чужеземныхъ, финикійскихъ и критскихъ культурныхъ вліяніяхъ, было указано выше (стр. XII и XV). Характерно во всемъ разсказѣ о посѣщеніи Ѳетидою Гефэстова чертога первобытное наивное воспріятіе художественныхъ изображеній, какъ одаренныхъ жизнью существъ. Все, изображенное на щитѣ, кажется поэту оживленнымъ и движущимся; сами собой движутся на колесахъ сдѣланные Гефэстомъ треножники, и даже служанки, ведущія хромоногаго бога подъ руки, суть ожившія золотыя статуи. Такъ же и собаки y дверей покоевъ Алкиноя, въ Одиссеѣ — «не старѣютъ». Столь сильны еще въ гомеровскомъ мірѣ воспоминанія о религіозно-исторической эпохѣ фетишизма. Любопытно, наконецъ, и также показательно для относительной древности всего эпизода, что Гефэстъ представленъ живущимъ въ супружествѣ съ Харитою (богинею прелести

XLVIII

и красоты), тогда какъ уже въ распространительныхъ частяхъ первоначальной Одиссеи (Одисс. VIII, 270) Гефэстъ оказывается супругомъ Афродиты, замѣнившей Хариту потому, что богиня любви и любовнаго обаянія успѣла завоевать себѣ во владѣніе всю область красоты.

XIX пѣснь изображаетъ торжественное примиреніе между Ахилломъ и ахейскимъ воинствомъ и сборы Пелида къ бою. Ахиллъ, предающійся безмѣрной скорби и отказывающійся отъ пищи, укрѣпляется чрезъ посредство Аѳины божественнымъ медомъ-нектаромъ и амброзіей, питательницею безсмертія. Облекшись въ новые доспѣхи, широко распространяющіе окрестъ волшебное сіяніе, Ахиллъ становится на свою колесницу, подобный солнечному богу, вмѣстѣ co своимъ храбрымъ возницею Автомедономъ, и обращается къ своимъ божественнымъ конямъ — Ксанѳу и Балію (третій конь — Пегасъ, былъ убитъ Сарпедономъ, при его нападеніи на Патрокла — XVI пѣснь). «Постарайтесь,— говоритъ онъ,— вынести вашего хозяина назадъ, когда мы насытимся боемъ, и не бросайте его, какъ Патрокла, на побоищѣ мертвымъ». А Ксанѳъ, понуривъ морду до земли, возговорилъ ему (черта древнебылинная): «вынесемъ, быстрый Пелидъ, тебя, еще разъ нынѣ живого, но приближается день твой послѣдній. И хотя бъ мы летали, какъ дыханье вѣтра,— все же самъ ты, назначено рокомъ, долженъ отъ мощнаго бога и смертнаго мужа погибнуть». Здѣсь Эринніи прерываютъ пророчество коня, въ которомъ мы слышимъ еще отголоски исконнаго обще-арійскаго вѣрованія въ священное значеніе коней и въ конскіе оракулы.

XX пѣснь, именуемая «Битвою боговъ» (Ѳеомахія) принадлежитъ къ позднимъ приставкамъ и украшающимъ расширеніямъ Ахиллеиды. Нужно было придать, въ угоду измѣнившимся вкусамъ и новому пристрастію къ шумнымъ эффектамъ, больше пышности послѣднимъ, самымъ драматическимъ сценамъ войны, и самимъ богамъ нужно было, такъ сказать, окончательно между собой сосчитаться. По этой пѣсни мы видимъ завершительную партійную группировку боговъ, историческій смыслъ которой — противоположеніе культовъ ахейскихъ культамъ малоазійскимъ, усвоеннымъ греками лишь послѣ нѣкотораго сопротивленія. Исконными греческими божествами (не считая Зевса, который, конечно, не принимаетъ непосредственнаго участія въ сраженіи) являются: аргивская Гера, іонійская Аѳина-Паллада, іонійскій Посейдонъ, аркадскій Гермесъ и, наконецъ, Гефэстъ,— древне-арійскій богъ огня, имѣющій спеціальный культъ на Лемносѣ и въ Аѳинахъ. Имъ противостоятъ съ троянской стороны: Герѣ — Артемида (великая, единая, женская, оргіастическая богиня,— то Великая Мать, то Дѣвственница-Луна; здѣсь — уже сестра Аполлона); воеводѣ-Аѳинѣ — ѳракійскій богъ яростныхъ изступленій, воинственный и разрушительный ликъ ѳракійскаго Діониса — Арей; Посейдону противостоитъ ликійскій Аполлонъ; Гермесу — Лето, мать Аполлона и Артемиды, съ тѣхъ поръ, какъ они стали братомъ и сестрой,— мать, не существовавшая раньше своихъ дѣтей; наконецъ, Гефэсту — Афродита, которая въ Иліадѣ еще не сопряжена съ нимъ обременительнымъ для обѣихъ сторонъ бракомъ, позднѣйшія осложненія коего нескромно разоблачаются въ Одиссеѣ. Ho гдѣ на первомъ планѣ боги, тамъ не обойдется дѣло безъ полу-бога Энея, чье право на существованіе въ сонмѣ героевъ единственно въ томъ, что онъ сынъ Афродиты. Поэтъ доводитъ заботу о предоставленіи Энею видной роли до изображенія поединка между нимъ и

XLIX

Ахилломъ, которому предшествуютъ генеалогическія разсужденія. Такъ какъ Энею предназначено царствовать надъ троянцами, онъ не можетъ быть убитъ. Замѣтимъ слова Посейдона объ Энеѣ, которыми онъ оправдываетъ передъ Герой необходимость его спасенія: «Предназначено рокомъ, Энею спастися, чтобы безчадный пресѣкшійся родъ не погибнулъ Дардана (родоначальника Трои)... будетъ отнынѣ Эней надъ троянами царствовать мощно, онъ и сыны отъ сыновъ, имущіе поздно родиться». Вотъ одно изъ тѣхъ словъ, которыя, въ какомъ бы смыслѣ ни были они первоначально произнесены, дѣлаются всемірно-историческимъ событіемъ: есть не только могущество идей, но и могущество словъ. На этихъ словахъ была построена цѣлая міровая доктрина о вселенскомъ значеніи Рима. Троя была разрушена, а Эней долженъ царствовать вмѣстѣ co своими потомками надъ Троей; итакъ, будетъ новая Троя. По разрушеніи города Эней, co своимъ престарѣлымъ отцемъ, супругою, маленькимъ сыномъ и пенатами Иліона, долго странствуетъ, основывая по берегамъ Средиземнаго моря рядъ святилищъ Афродиты, пока не воздвигаетъ новую Трою въ Лаціумѣ. Греческое миѳотворчество, въ угоду римской государственной идеѣ и съ помощью богатой мистической литературы оракуловъ, утвердило эту всемірно-историческую концепцію, которая сдѣлалась палладіумомъ римскаго государственнаго самосознанія и послѣдствія которой даютъ себя чувствовать не только въ эпоху Византіи, какъ второго Рима, или возстановленной Трои, но и y насъ, въ представленіяхъ о вселенскомъ значеніи преемницы Византіи — Москвы, какъ третьяго Рима.

Первая попытка единоборства между Ахилломъ и Гекторомъ, жаждущимъ отомстить за брата Полидора, только что убитаго Ахилломъ, прервана вмѣшательствомъ Аполлона, который покрываетъ Гектора облакомъ. Ахиллъ свирѣпствуетъ на полѣ брани, распространяя вокругъ себя смерть. Слѣдующая XXI пѣснь, «Прирѣчная битва», также служитъ только украшеніемъ и расширеніемъ первоначальнаго плана. Ho это прибавленіе отличается, въ противоположность полной недостатковъ предыдущей пѣсни, стихійною грандіозностью. Ахиллъ гонитъ бѣгущихъ троянъ, цѣлыя толпы бросаются въ рѣку Скамандръ, она же въ этой пѣснѣ Ксанѳъ, т.-е. желтый потокъ. Ксанѳъ спертъ въ своемъ теченіи трупами, онъ убѣждаетъ Ахилла укротиться, герой продолжаетъ неистовствовать и вскакиваетъ въ середину рѣки; потомъ долженъ спасаться отъ ея силы, но Ксанѳъ преслѣдуетъ его нo полю. Ахиллъ теряетъ мужество, изнемогая въ борьбѣ съ яростными волнами; Посейдонъ и Аѳина его укрѣпляютъ; но Ксанѳъ призываетъ на помощь другой потокъ — своего брата — Симоиса, который наводняетъ все поле. Тогда Гера противопоставляетъ Ксанѳу Гефэста: стихія огня поднимается безмѣрнымъ пожаромъ на бушующее наводненіе. Въ этой распрѣ стихій участвуютъ, конечно, всѣ боги, но огонь одолѣваетъ воду. Боги удаляются на Олимпъ; только Аполлонъ, который все еще скорѣе гость, нежели домочадецъ на Олимпѣ, становится въ кремлѣ Трои — тамъ стоитъ, угловатый и прямой, его архаическій идолъ,— чтобы ограждать кремль отъ приближающагося Ахилла. Городскія ворота открыты по приказанію Пріама, чтобы принять бѣгущихъ въ городъ. Дабы отвлечь Ахилла отъ города, Аполлонъ сначала устремляетъ противъ Ахилла Агенора, подобнаго барсу, выходящему на охотника изъ лѣса, а потомъ, укрывъ Агенора

L

отъ Ахиллова копья, самъ принимаетъ образъ Агенора и пускается бѣжать, отвлекая этой хитростью преслѣдующаго Ахилла отъ городскихъ стѣнъ.

XXII пѣснь есть центральная часть Ахиллеиды,— быть можетъ, еще въ глубокой древности видоизмѣнившая первоначально болѣе простой разсказъ о гибели Гектора, но тѣмъ не менѣе принадлежащая къ самому остову гомеровской Иліады. Самыя подробности этой пѣсни таковы, что по нимъ мы можемъ судить о трагическомъ духѣ эпоса. «Страхъ» и «состраданіе» суть, согласно «Поэтикѣ» Аристотеля, основныя волненія, возбуждаемыя дѣйствіемъ трагедіи въ зрителяхъ. Трагическій трепетъ должно было внушать слушателямъ, напр., удаленіе Аполлона отъ обреченной жертвы — отъ Гектора, котораго онъ до сихъ поръ вѣрно заіщищалъ, когда на вѣсахъ Зевса жребій Пріамида опустился долу. Элементъ состраданія, присущій трагедіи, представленъ жалобами и преждевременнымъ плачемъ престарѣлыхъ родителей Гектора. Мотивъ «Аты», т.-е. потемнѣнія разума y трагическаго героя, устремляющагося на встрѣчу собственной гибели, представленъ сценою съ Деифобомъ, братомъ Гектора, въ образѣ котораго Аѳина, враждебная Троѣ, по отходѣ Аполлона, подговариваетъ Гектора остановить свой бѣгъ вокругъ стѣнъ Трои и противостать Ахиллу въ поединкѣ. Трагическое дѣйствіе ужаса и состраданія производитъ и діалогъ между Ахилломъ й Гекторомъ. Въ этой пѣсни трагическое достигаетъ до первоначальныхъ, первобытныхъ глубинъ жертвеннаго человѣкоубійства, изъ коихъ оно возникло, и больше, чѣмъ только человѣкоубійства,— даже обрядоваго человѣкопожиранія. На кровожадныя угрозы врага Гекторъ отвѣчаетъ пророчествомъ о предстоящей Ахиллу смерти въ Скейскихъ воротахъ отъ стрѣлы Париса, направленной стрѣловержцемъ Аполлономъ. Такъ отъ развязки Иліады — смерти Гектора — ложится, какъ бы на задній планъ картины, тѣнь Ахилловой гибели, которая придаетъ переднему плану такую остроту и напряженность трагизма, что поистинѣ можно сказать, что древнѣйшее произведеніе эллинскаго генія есть, по своему внутреннему смыслу, уже трагедія и что никто изъ великихъ трагиковъ не превзошелъ Гомера въ силѣ трагическаго дѣйствія.

Все дальнѣйшее сосредоточивается не на трагедіи живого героя, а на трагедіи тѣла, и только религіозно-историческая точка зрѣнія можетъ приблизить насъ къ постиженію того, въ какой мѣрѣ судьба тѣла — истинная трагедія, какъ и къ уразумѣнію смысла обрядовъ, отчасти человѣкоубійственныхъ, необходимыхъ для прославленія Патрокла и успокоенія его тѣни, какъ и тѣхъ кощунственныхъ дѣйствій, которыя Ахиллъ позволяетъ себѣ совершить надъ тѣломъ, пока, наконецъ, не возроптала на него сама Мать-Земля. Чтобы не внушить слушателю такого же богобоязненнаго возмущенія и не уменьшить имъ того просвѣтляющаго дѣйствія, какое должно оставлять,— такъ греки всегда чувствовали,— зрѣлище трагической участи (позднѣе они называли это дѣйствіе — очистительнымъ, или каѳартическимъ), нужно было прибавить заключительную, XXIV пѣснь. Тѣмъ художественнымъ тактомъ, который мы называемъ поэтическою справедливостью, подсказано было это дополнительное повѣствованіе о возстановленіи достоинства Гекторова тѣла. Такъ лишь въ позднѣйшей редакціи поэмы образовалась эта жемчужина Иліады,— разсказъ о приходѣ въ Ахиллову стоянку старца-Пріама, лобызающаго руки убійцы дѣтей

LI

его,— симметрическій коррелатъ къ приходу Хриса за плѣнною дочерью въ первой пѣсни; послѣ чего естественно слѣдуетъ, въ соотвѣтствіи съ описаніемъ тризны Патрокловой, изображеніе тризны по Гектору, заканчивающее поэму. Гомерова Иліада, повидимому, кончалась плачемъ Андромахи (послѣдними стихами XXII пѣсни). XXIІІ пѣснь — о томъ, какъ обращался въ своемъ лагерѣ Ахиллъ съ трупами друга и врага, о томъ, какъ явился ему въ сонномъ видѣніи Патроклъ, объ обрядахъ, сопровождавшихъ сожженіе (оно было, по обычаю того времени, неполнымъ) и погребеніе Патроклова тѣла,— наконецъ, объ игрищахъ и состязаніяхъ въ честь погребеннаго,— а равно и XXIV пѣснь о выкупѣ Гекторова тѣла и похоронномъ торжествѣ въ Троѣ,— эти двѣ послѣднія пѣсни были присоединены неоскудѣвшимъ и послѣ завершенія Ахиллеиды геніемъ гомеровской общины пѣвцовъ.

XX.
Эпоха и характеръ Одиссеи.

Одиссея моложе Иліады, въ чемъ увѣряютъ насъ уже на первый взглядъ замѣтныя подражанія старшей поэмѣ, частыя изъ нея заимствованія. Правда, этимъ критеріемъ надлежитъ пользоваться осторожно, потому что и въ Иліадѣ встрѣчаются, обратно, подражанія Одиссеѣ, а именно въ позднѣйшихъ частяхъ, сложенныхъ уже послѣ того, какъ процессъ образованія Одиссеи начался. Такъ, въ разсказѣ о возвращеніи Хрисеиды ея отцу (Ил. I, 430—495) мы находимъ рядъ подробностей, изображенныхъ тѣми же сочетаніями словъ, которыя безусловно нужны и незамѣнимы на своемъ мѣстѣ въ другихъ частяхъ какъ Иліады, такъ и Одиссеи: явно, что этотъ только распространяющій основное содержаніе разсказъ составленъ изъ готовыхъ эпическихъ формулъ, впервые употребленныхъ тамъ, гдѣ онѣ принадлежатъ къ органическому составу повѣствованія. Поскольку творчество рапсодовъ было совмѣстнымъ и преемственнымъ, имъ не чуждъ былъ и пріемъ слѣпки новаго изъ прежде найденныхъ и примѣненныхъ въ иной связи стиховъ или элементовъ стиха,— другими словами, пріемъ составленія «центоновъ» (мозаикъ изъ стараго стихотворнаго матеріала),— какіе были въ ходу въ позднюю пору римской поэзіи и въ средніе вѣка.

Итакъ, въ послѣднихъ наслоеніяхъ Иліады обнаруживаются слѣды использованія Одиссеи; но вліяніе старшей поэмы чувствуется не въ однѣхъ частностяхъ, а и въ самомъ строеніи младшей. Такъ, было правильно наблюдено, что ея начало, въ главныхъ чертахъ, повторяетъ мотивы послѣдней пѣсни Иліады. Боги держатъ совѣтъ, какъ имъ помочь удрученному бѣдствіями смертному, и божество нисходитъ на землю, чтобы ободрить колеблющагося къ смѣлому предпріятію и своимъ руководствомъ обезпечить ему успѣхъ. И къ этому мотиву Одиссея возвращается не однажды: то Гермесъ, то Аѳина сходятъ для совѣта и помощи къ страждущему любимцу боговъ. Очевидно при этомъ, что совѣтъ небожителей въ послѣдней пѣсни Иліады нужнѣе для объясненія причинной связи событій, чѣмъ въ первой пѣсни Одиссеи, что Пріамъ не можетъ обойтись безъ божественнаго

LII

внушенія и содѣйствія, Телемахъ же — чтобы рѣшиться на то, на что онъ рѣшился — можетъ; а что нужнѣе, то, очевидно, и первоначальнѣе. Приходъ Аѳины къ Одиссею на Итаку живо напоминаетъ явленіе Гермеса Пріаму, идущему въ станъ Ахилла добыть отъ побѣдителя тѣло своего сына. Выводъ ясенъ: Телемахида, т.-е. все, что повѣствуется о Телемахѣ въ составѣ Одиссеи; и, повидимому, дошедшая до насъ окончательная редакція Одиссеи вообще,— моложе, чѣмъ столь поздняя часть Иліады, какъ ея послѣдняя пѣснь.

Если вышеприведенныя наблюденія свидѣтельствуютъ о сравнительной молодости Одиссеи, но не безусловно ее удостовѣряютъ, такъ какъ остаются возможными объясненія, отводящія неизбѣжность выводовъ, къ которымъ приводитъ оцѣнка параллельныхъ мотивовъ и словесныхъ пріемовъ обѣихъ поэмъ,— то изученіе формы младшей изъ нихъ, съ одной стороны, и культурно-историческій анализъ ея, съ другой, не оставляютъ сомнѣнія въ томъ, что Одиссея — болѣе поздній памятникъ іонійскаго эпоса, чѣмъ Иліада, отдѣленный отъ этой послѣдней продолжительностью времени, достаточной для того, чтобы успѣли измѣниться не только общественныя отношенія и религіозныя понятія, но и самъ языкъ эпическаго творчества. Отличія въ языкѣ, правда, незначительны, но все же замѣтны и характерны для болѣе новаго періода; имъ соотвѣтствуютъ и обусловленныя ими перемѣны въ стихосложеніи (въ просодіи и метрикѣ). Поэтическій и стилистическій канонъ пѣвцовъ успѣлъ также измѣниться: сравненія уже не столь изобильны, не столь роскошны, какъ въ Иліадѣ; выраженія не столь конкретны; эпитеты не столь часты и неизмѣнны; введенъ въ употребленіе новый запасъ словъ; пріемы изобразительности болѣе гибки и многообразны.

Къ тому же и изображаетъ Одиссея безспорно позднѣйшую ступень цивилизаціи, нежели Иліада. Культурныхъ архаизмовъ, которыми послѣдняя изобилуетъ, уже нѣтъ. Поэма свидѣтельствуетъ о широкомъ развитіи мореплаванія, о чрезвычайномъ расширеніи географическаго кругозора. Боги не покинули своихъ поклонниковъ и любимцевъ, и даже упрочились добрыя отношенія между божествами, менѣе соревнующими между собой и какъ бы умиротворенными гибелью Трои, и людьми, молитвенно ихъ призывающими; небесный Олимпъ какъ бы поднялся выше надъ землей, въ невидимыя, болѣе спокойныя и, быть можетъ, безучастныя сферы. Сверхчеловѣческія силы уже не стерегутъ на каждомъ шагу людскихъ дѣйствій, не подавляютъ людей своимъ ревнивымъ вмѣшательствомъ въ земныя дѣла; люди менѣе запуганы и болѣе самостоятельны; пѣвцы не вынуждены вести все повѣствованіе въ двухъ планахъ, божественномъ и человѣческомъ; ихъ взоръ обращается къ землѣ, по-новому просторной, по-новому чудесной и разнообразной. Процессъ іонизаціи — торжество іонійскаго начала въ эллинствѣ — завершается въ языкѣ, религіи, бытѣ. Власть мелкихъ «царей», оставшихся прежде всего крупными земельными собственниками, представляется еще болѣе ограниченной народомъ и старѣйшинами, въ ряду коихъ царь только первый среди равныхъ и владѣлецъ царскаго участка. Экономическій бытъ продолжаетъ покоиться на хозяйствѣ внутренне довлѣющаго всѣмъ своимъ жизненнымъ потребностямъ дома и хутора; но слѣды общиннаго земельнаго владѣнія уже исчезаютъ, а торговыя сношенія мощно развиваются и представляютъ зрѣлище оживленнаго международнаго обмѣна произведеній промышленности.

LIII

Предметъ и расположеніе поэмы, ея общій замыселъ и композиція вполнѣ гармонируютъ съ состояніемъ культуры, въ ней отразившимся. Въ Одиссеѣ мы уже не встрѣчаемъ отдѣльныхъ былинъ, очертанія которыхъ легко угадываются въ Иліадѣ. Все повѣствованіе искусственно переплетено и въ цѣломъ скорѣе напоминаетъ форму свободнаго романа, нежели большой эпической пѣсни, неуклонно развивающейся въ одномъ направленіи. Нѣтъ въ Одиссеѣ единства мѣста, ни даже единства времени и дѣйствія. Сначала мы слѣдимъ за приключеніями Телемаха, потомъ переносимся къ Одиссею на островъ богини Калипсо, потомъ, переживъ съ нимъ бурю, попадаемъ въ страну фэаковъ и слышимъ изъ его устъ повѣствованіе о прежде имъ пережитомъ (при чемъ, въ теченіе долгаго времени, похожденія героя сообщаются не въ третьемъ лицѣ, а въ первомъ — особенность стиля, невозможная въ старинномъ эпосѣ). Даже послѣ того, какъ возвратъ на родину свершился, поэтъ по произволу мѣняетъ и мѣсто дѣйствія, и его время: мы постоянно покидаемъ Одиссея, чтобы присутствовать въ воображеніи то съ Телемахомъ, то съ Пенелопой. Кромѣ того, все повѣствованіе носитъ характеръ болѣе частный, нежели всенародный; мы не слышимъ болѣе этого стараго тона героическихъ былей, который въ Иліадѣ еще звучитъ эхомъ стародавнихъ богатырскихъ «славъ». Уже само сосредоточеніе поэтическаго интереса на приключеніяхъ не воинскихъ, а только сказочныхъ или полу-сказочныхъ, на бытоописаніи жизни мирной, тревожимой не войной, а превратностями судьбы, да междоусобіями,— на тѣхъ элементахъ интимнаго фабулизма, изъ которыхъ впослѣдствіи возникнетъ романъ,— указываетъ на эпоху, когда народъ, послѣ отбушевавшей поры героическихъ подвиговъ, переходитъ къ разностороннему развитію зачатковъ культурной жизни и расширенію своихъ умственныхъ запросовъ.

Между тѣмъ какъ главнымъ дѣйствующимъ лицомъ Иліады является Ахиллъ, образецъ рыцарской доблести, мощи и благородства, и вмѣстѣ герой, участь котораго изображена въ столь трагическомъ освѣщеніи, что ощутительно воскрешаетъ передъ нами первоначальное заданіе эпоса — воспѣть и оплакать страдальную судьбу полубоговъ-страстотерпцевъ героическаго культа, поминаемыхъ на повременныхъ тризнахъ и надгробныхъ чествованіяхъ,— героемъ Одиссеи оказывается побѣждающій всѣ трудности и невзгоды Одиссей, или Улиссъ, олицетворившій въ себѣ черты лукавства, изобрѣтательности, выносливаго, желѣзнаго терпѣнія, дѣятельной подвижности, опытности и гибкой приспособленности къ разнообразнымъ условіямъ перемѣнчивой жизни. Одиссей — и воинъ въ далекихъ походахъ, и мореплаватель, въ своихъ, на роду написанныхъ этому бродягѣ и искателю приключеній скитаніяхъ, и осѣдлый домовладыка и градоправитель въ мирное время, но прежде и больше всего — демоническій человѣкъ многихъ превращеній, разноликихъ личинъ и видимостей, притворщикъ и актеръ по природѣ, краснорѣчивый обманщикъ, не старый и не молодой, или, скорѣе и старый, и молодой, то коренастый и кудрявый мужъ, то согбенный и на видъ немощный нищій, то вдругъ превышающій человѣческій ростъ, божественно преображенный, лучезарный полубогъ,— прозорливый тайновидецъ, обогащенный великимъ опытомъ знатокъ людей вообще и многихъ городовъ и народовъ, ихъ разнаго быта и разныхъ промысловъ. Въ этомъ героѣ мы ясно видимъ отличающіе

LIV

каждаго греческаго героя признаки: съ одной стороны, признакъ сверхчеловѣческой мощи, съ другой — признакъ наложеннаго рокомъ мученичества, неизбѣжной доли претерпѣвать многообразные труды и страданія; но трагическаго начала въ обрисовкѣ Одиссеева жребія уже не находимъ. Мѣсто былиннаго плача и трагическаго миѳа заняла сказка, въ которой мотивъ героической обреченности затемненъ или изглаженъ. Въ сказкѣ миѳъ о герояхъ утрачиваетъ свой ужасъ и какъ бы улыбается землѣ и всему земному и жизненному, поступаясь своею первоначальною задачей служить вѣстью живымъ о подземныхъ сильныхъ, на землѣ претерпѣвшихъ страстной удѣлъ: въ сказкѣ герой преодолѣваетъ всѣ препятствія и достигаетъ благополучія. Герой Иліады — герой эолійскаго племени, принесшаго въ Малую Азію свои богатырскія былины; хитроумный Одиссей — представитель іонійскаго духа и іонійской культуры, съ ея торговлей и мореплаваніемъ, чертами умственной живости, разносторонности и раціонализма, изобрѣтательной ловкости и художественной впечатлительности.

Иліадѣ, какъ болѣе близкому отраженію сѣдой старины и ея первобытныхъ уставовъ, какъ древнѣйшему и священному національному эпосу, древніе отдавали преимущество передъ Одиссеей, что видно изъ многочисленныхъ объяснительныхъ схолій къ Иліадѣ, многочисленныхъ списковъ изъ нея, находимыхъ въ египетскихъ папирусахъ. Противоположность обѣихъ поэмъ живо чувствовалась, ихъ внѣшнія различія бросались въ глаза, тщательное изученіе вскрывало рядъ противорѣчій въ изложеніи тѣхъ же событій; наконецъ, александрійская ученость провозгласила, въ лицѣ такъ называемыхъ «хоризонтовъ» (chôrizontes), т.-е. «размежевателей», литературно-историческую доктрину о томъ, что авторъ Иліады не можетъ считаться авторомъ Одиссеи. Впрочемъ, доктрина эта была оставлена въ античной филологіи, вслѣдствіе полемическаго къ ней отношенія co стороны главнаго мастера и главы александрійскихъ грамматиковъ и критиковъ, Аристарха, чей авторитетъ былъ неограниченъ и чьи работы по Гомеру до нашихъ дней опредѣляютъ ученую редакцію гомеровскаго текста. Можно было успокоиться на допущеніи, что Одиссея — позднее твореніе Гомера, произведеніе, написанное имъ въ старости: полувѣковой срокъ можетъ быть признанъ, при упорномъ желаніи держаться за имя Гомера, достаточнымъ, чтобы объяснить часть явленій, обличающихъ относительную новизну Одиссеи,— при чемъ, однако, эта послѣдняя должна была бы разумѣться не въ ея теперешнемъ видѣ, а въ нѣкоей первоначальной формѣ, существенно разнствующей отъ наличнаго текста и меньшей по объему.

Одиссея становится y грековъ популярнѣе Иліады только въ V вѣкѣ, когда въ ней начинаютъ усматривать большую философскую содержательность, а изъ приключеній Одиссея выводить этическое ученіе. Тогда, по словамъ схоліаста къ Пиндару, Одиссея чаще декламируется рапсодами, нежели Иліада; и особенно философы цинической школы любятъ выставлять Одиссея за образецъ человѣка, остающагося себѣ вѣрнымъ во всѣхъ положеніяхъ, не падающаго духомъ подъ гнетомъ лишеній, независимаго отъ внѣшнихъ благъ, всегда изворотливаго и умѣющаго носить любую маску. Одиссея характеризуется, какъ «прекрасное зеркало человѣческой жизни», съ ея коловращеніями и измѣнчивостью судьбы. У Аристотеля, въ его

LV

«Поэтикѣ», мы находимъ слѣдующую краткую и мѣткую характеристику обѣихъ поэмъ: «Иліада проста и патетична, Одиссея сложна и этична». Ho это опредѣленіе требуетъ истолкованія. Иліада проста потому, что разсказъ ея — разсказъ прямой и неуклонный; Одиссея же представляетъ сплетенія событій, искусственно осложняетъ повѣствованіе и прибѣгаетъ къ такимъ пріемамъ, какъ сцены неожиданныхъ разоблаченій неузнаннаго героя (на что Аристотель, далѣе, прямо и указываетъ): такъ узнается Телемахъ, такъ разоблачается передъ фэаками Одиссей, сюда же относятся сцены между Одиссеемъ и Телемахомъ, Эвриклеей, Филетіемъ, Эвмеемъ, Пенелопой, женихами, Лаэртомъ. О смыслѣ слово «патетична» y Аристотеля, въ примѣненіи къ Иліадѣ, мы говорили выше: содержаніе Иліады — «страсти» (páthê) героевъ,— не только сильныя страсти ихъ бурной души, но и ихъ страстна́я судьба; слово же «этична», согласно греческому словоупотребленію, опредѣляетъ Одиссею, какъ повѣствованіе нравоописательное и бытоописательное.

XXI.
Герой младшей поэмы.

По Иліадѣ мы знаемъ Одиссея однимъ изъ ахейскихъ вождей: онъ прибылъ съ двѣнадцатью кефалленскими кораблями помогать братьямъ Атридамъ; онъ же, вмѣстѣ съ Несторомъ, привезъ и Ахилла въ греческій станъ. Eгo главная роль — роль мудраго совѣтника, посредника, дипломата. Ho онъ не бездѣйствуетъ и въ браняхъ; такъ, вызывается онъ, въ числѣ девяти богатырей, выступить на единоборство съ Гекторомъ (въ VII пѣсни). Въ пѣсни XI, которая прославляетъ подвиги Агамемнона, Одиссей, при поддержкѣ Діомеда, заступаетъ раненаго Агамемнона и, выказавъ блестящую воинскую доблесть, выбываетъ изъ строя, также раненый. Въ Долоніи онъ, вмѣстѣ съ Діомедомъ, отличается на ночныхъ развѣдкахъ въ непріятельскомъ лагерѣ. На игрищахъ при Патрокловой тризнѣ Одиссей признанъ равнымъ старшему Аянту въ борьбѣ и первымъ въ бѣгѣ послѣ Ахилла; онъ же и первый послѣ Филоктета стрѣлокъ въ ахейскомъ станѣ. Одиссея эпизодически сообщаетъ объ Одиссеѣ-лазутчикѣ въ стѣнахъ Трои, гдѣ подъ лохмотьями нищаго узнаетъ его одна Елена; она оказываетъ ему дружественный пріемъ, но все же ему приходится вступить въ бой съ троянцами и нѣсколькихъ изъ нихъ убить (Од. IV, 242 сл.). Изъ Одиссеи мы узнаемъ также, что онъ былъ предводителемъ героевъ, проникшихъ въ Трою хитростью — въ поломъ брюхѣ деревяннаго коня; эта воинская уловка рѣшила долгую осаду, и Одиссею выпала на долю преимущественная передъ другими вождями слава разрушителя Трои (Од. VIII, 492 сл.; IV, 271 сл.). Ta же поэма упоминаетъ и о присужденіи Ахиллова оружія, по взятіи города, Одиссею,— что причинило такую обиду Аянту, что онъ лишилъ себя жизни (Од. XI, 545 сл.). Таковы приблизительно (если не считать участія Одиссея въ легендѣ о Филоктетѣ) связи, соединяющія преданіе объ Одиссеѣ съ троянскимъ цикломъ. Поэма, героемъ которой онъ является, представляетъ его участь, какъ одну изъ цѣлаго ряда участей, ожидавшихъ завоевателей Иліона по отплытіи отъ его

LVI

береговъ. Судьбы эти называются «возвратами на родину» (nóstoi); всѣ онѣ были предметомъ эпической разработки въ общинахъ рапсодовъ, поставившихъ себѣ ближайшею цѣлью дать продолженіе Иліады: Одиссея — также «nostos», пѣснь о возвратѣ изъ-подъ стѣнъ Трои.

Ho всѣ эти связи между Одиссеей и троянскимъ цикломъ не изначальны. Одиссей собственно не нуженъ въ прагматической связи Иліады; онъ средь ахейскихъ вождей древнѣйшаго преданія — поздній гость. Ничего рѣшающаго онъ не совершилъ, и въ Иліадѣ ему не отведена, какъ слѣдовало бы ожидать, судя по его позднѣйшей славѣ, отдѣльная пѣснь для возвеличенія его подвиговъ (aristeia). Одиссей — герой собственнаго круга сказаній, нѣкогда вовсе чуждаго троянскому. Когда, оставшись наединѣ съ Пенелопой, онъ разсказываетъ ей все, что съ нимъ случалось, то вовсе не упоминаетъ о Троѣ: это — первоначальная черта. Къ какому же циклу сказаній принадлежитъ Одиссей?

Одиссей — царь кефалленскаго царства, лежащаго далеко на западѣ, на островахъ Іонійскаго моря — Итакѣ (точнѣе, Иѳакѣ), Закинѳѣ (нынѣ Занте) и Кефалленѣ (Кефалоніи). Какъ достигли западныя легенды кефалленцевъ до береговъ малоазійской Іоніи? И какъ могли онѣ привлечь столь пристальное вниманіе малоазійскихъ рапсодовъ? На этотъ вопросъ мы все не имѣемъ яснаго отвѣта. Кефалленское царство несомнѣнно существовало, при чемъ подъ Итакой слѣдуетъ, быть можетъ, разумѣть не скалистый островокъ, носящій нынѣ это имя, а близлежащій полуостровъ Левкадію, соединенный въ настоящее время съ материкомъ узкимъ перешейкомъ, а въ древности, по крайней мѣрѣ въ нѣкоторыя эпохи, согласно результату топографическихъ изслѣдованій, вовсе или почти отдѣленный отъ материка моремъ. Таково, по крайней мѣрѣ, убѣжденіе знаменитаго археолога В. Дерпфельда, который, исходя изъ отожествленія гомеровской Итаки съ Левкадіей, даетъ картину расположенія острововъ, дѣйствительно соотвѣтствующую съ точностью описаніямъ Одиссеи. Найти развалины Одиссеева дворца на Левкадіи — эта надежда Дерпфельда, уже не могущая казаться по существу несбыточною послѣ успѣховъ его учителя Шлимана и недавнихъ раскопокъ Эванса на Критѣ,— доселѣ, однако, не осуществилась; но Дерпфельду все же удалось открыть на Левкадіи слѣды поселенія, соотвѣтствующаго по древности эпохѣ микенской державы и гомеровской Трои. Возможно предположить, что рапсоды усвоили себѣ кефалленскія сказанія на островѣ Самосѣ, который былъ, какъ мы видѣли, однимъ изъ очаговъ дѣятельности гомеровской школы; на Самосъ же сказанія эти могли быть занесены кефалленскими колонистами, ибо, по свидѣтельству географа времени имп. Августа, Страбона, Кефалленія, друтое имя которой было Samê, выслала поселенцевъ на Самосъ. Впрочемъ, это извѣстіе Страбона (быть можетъ, только домыселъ изъ созвучія именъ) не можетъ cчитаться исторически удостовѣреннымъ. Во всякомъ случаѣ, выселенія съ запада, изъ Кефалленіи и Пилоса, въ IX вѣкѣ вѣроятны. По другой догадкѣ, корней Одиссеи нужно искать на Критѣ, и не даромъ Одиссей, въ завѣдомо вымышленной исторіи, которую онъ про себя неоднократно разсказываетъ, выдаетъ себя за критянина; но и эта гипотеза не имѣетъ достаточно твердыхъ основаній. Какъ бы то ни было, загадка родины Одиссея оттѣсняется на задній планъ общимъ миѳологическимъ значеніемъ сказаній, составляющихъ содержаніе

LVII

Одиссеи: эти сказанія не привязываются необходимо къ опредѣленному мѣсту; они лишены историческаго зерна, какое образуютъ для Иліады событія троянской войны.

Первоначальная Одиссея, это — съ одной стороны, рядъ миѳическихъ разсказовъ о встрѣчающихся мореплавателямъ чудесахъ и опасностяхъ и какъ бы миѳологическая географія морей, куда заплывалъ іонійскій корабельщикъ; съ другой стороны, это — греческій варіантъ общей многимъ народамъ сказки о возвратѣ долго жданнаго мужа къ его вѣрной женѣ (такова, въ германскомъ мірѣ, такъ-называемая Orendel-Sage). Оба сюжета соединены личностью одного героя, Одиссея, лица несомнѣнно миѳологическаго, въ образѣ котораго сквозятъ черты божества, по мнѣнію однихъ — солнечнаго, по воззрѣнію другихъ — Гермеса, бога утаиванія и татьбы. Въ пользу второго взгляда говоритъ то обстоятельство, что хитроумный Одиссей, густо-шерстный овенъ овчаго стада (Ил. III, 197), есть внукъ Гермеса, аркадскаго хтоническаго (т.-е. подземнаго) бога-оплодотворителя. Итакъ, кефалленскій герой могъ первоначально принадлежать аркадскому миѳу, занесенному и въ Малую Азію уже первыми выходцами изъ Пелопоннеса. По мѣстнымъ легендамъ, укоренившимся въ собственной Греціи до позднихъ временъ, Одиссей учреждаетъ культы морского Посейдона и іонійской Аѳины въ Аркадіи, а Пенелопа оказывается матерью аркадскаго или общепелопоннесскаго бога стадъ Пана. Если мы придадимъ этимъ соображеніямъ нѣкоторое значеніе, то не откажемъ въ извѣстной вѣроятности гипотезѣ, что имя и ликъ Одиссея могли быть извѣстны іонійскимъ аэдамъ уже въ эпоху древнѣйшей колонизаціи.

Въ то же время трудно отрицать въ миѳѣ объ Одиссеѣ и черты солнечнаго миѳа; быть можетъ, этотъ солнечный ликъ героя не несовмѣстимъ съ его хтоническимъ аспектомъ аркадскаго бога, подающаго силу плодородія изъ нѣдръ земныхъ, изъ глубиннаго царства тѣней. Много подкупающаго правдоподобія имѣютъ попытки истолковать Одиссея, какъ ипостась солнца. Eгo пребываніе y Калипсо, т.-е. «укрывательницы», или «богини покрова» (отъ kalýptô, «скрываю»), которой придается высокій эпитетъ «божественной среди богинь» (dia theáôn), съ тѣмъ. благоговѣніемъ, съ какимъ греки обращались къ божествамъ мрака и преисподней,— и послѣдовавшее вслѣдъ за тѣмъ нисхожденіе въ подземный міръ чрезъ область киммерійцевъ, т.-е. обитель сумрачную,— похоже, въ самомъ дѣлѣ, на символику уходящаго въ сѣнь смертную, по общему представленію древнихъ, зимняго солнца. А трудный, но побѣдоносный возвратъ къ терпѣливо ожидающей супругѣ, божественной Пенелопѣ (она же —ткачиха нескончаемаго тканья, какою обычно представлялось древнимъ единое женское божество, объемлющее въ себѣ аспекты земли и луны и ставшее потомъ въ мистической метафизикѣ Душою міра, матерью явленій),— возвратъ этотъ напоминаетъ побѣду весенняго солнца надъ враждебною силой и тьмою зимы. Истолкователи Одиссеева миѳа въ солярномъ (утверждающемъ происхожденіе миѳовъ изъ символики солнца) смыслѣ пошли еще дальше и дали любопытныя разгадки отдѣльныхъ частностей Одиссеи, едва ли могущія, однако, притязать на значеніе научное. Такъ, Одиссей, состязаясь съ женихами въ стрѣльбѣ изъ лука, пропускаетъ стрѣлу чрезъ двѣнадцать колецъ: нѣтъ ли здѣсь указанія на двѣнадцать мѣсяцевъ года? Жениховъ, присватавшихся къ Пенелопѣ,

LVIII

счетомъ 118 человѣкъ; то же число дней составляетъ треть года: не олицетворяютъ ли женихи мрачные дни зимней трети? Одиссей истребилъ ихъ, и Гермесъ отводитъ ихъ въ Аидъ: такъ уходятъ въ обитель ночи зимніе дни отъ стрѣлъ весенняго солнца. Важнѣе, чѣмъ эти проблематическія сопоставленія, для раскрытія миѳологической природы Одиссея, кажется намъ несомнѣнный фактъ его двойственности, какъ временнаго обитателя двухъ міровыхъ сферъ, земной и сокрытой отъ земли, какъ супруга двухъ женъ, этимъ сферамъ соотвѣтствующихъ, какъ выходца изъ мрака, возвращающагося на лицо земли, и какъ неутомимаго странника, обреченнаго къ новымъ скитаніямъ на краю свѣта послѣ только-что завоеваннаго покоя въ родномъ домѣ.

Другой вопросъ, связанный съ миѳомъ объ Одиссеѣ, касается реальности географическаго элемента въ легендѣ о его странствіяхъ. Древніе искали описанныхъ въ Одиссеѣ мѣстностей сначала на Понтѣ Эвксинскомъ (Черномъ морѣ), потомъ на западныхъ побережьяхъ и островахъ Средиземнаго моря. Фантастическія описанія начинаются послѣ бури y мыса Малеи, южной оконечности Греціи. Одиссей отброшенъ отъ острова Киѳеры: дальше все смѣшивается, все становится волшебнымъ и сказочнымъ. Во всякомъ случаѣ, въ этой фантасмагоріи присутствуетъ, повидимому, осадокъ первыхъ впечатлѣній, испытанныхъ іонійскими мореходами, отважившимися проникать все далѣе на западъ. Дерпфельдъ находитъ въ гомеровскихъ данныхъ объ Итакѣ и сосѣднихъ островахъ (островъ фэаковъ, по древнему преданію,— Корцира, нынѣ Корфу) весьма точныя топографическія показанія. Попытка Бэрара (V. Bérard, les Phéniciens et l̉Odyssée) географически локализовать мѣстности, упоминаемыя въ Одиссеѣ, встрѣтила въ наукѣ заслуженно скептическое отношеніе, несмотря на возможность исходнаго допущенія, что финикійскіе «периплы», т.-е. описанія прибрежныхъ плаваній, могли послужить толчкомъ къ географической легендѣ, усвоенной малоазійскими греками и ими продолженной.

XXII.
Составъ и образованіе Одиссеи.

Расположеніе Одиссеи симметрично. Двѣнадцать пѣсенъ, составляющихъ ея первую часть, повѣствуютъ о событіяхъ, предшествующихъ прибытію Одиссея на родной островъ; двѣнадцать пѣсенъ второй части — событія на Итакѣ. Первая изъ этихъ двухъ частей раздѣляется на три отдѣла, по четыре пѣсни въ каждомъ, а именно: I—IV — Телемахида, т.-е. разсказъ объ Одиссеевомъ сынѣ Телемахѣ; V—VIII — освобожденіе Одиссея изъ плѣна y Калипсо, буря и приключенія на островѣ фэаковъ; IX—XII — разсказъ Одиссея y фэаковъ о своихъ прежнихъ странствіяхъ. Во второй части первыя четыре пѣсни (XIII—XVI) содержатъ разсказъ о прибытіи Одиссея на Итаку, о его пребываніи y свинопаса Эвмея, о пріѣздѣ Телемаха и о встрѣчѣ его съ отцомъ. Слѣдующій отдѣлъ (XVII—XX) изображаетъ приготовленія къ мести, при чемъ Одиссей никѣмъ, кромѣ своей старой няньки, не узнается въ собственномъ домѣ. Третій отдѣлъ второй части обнимаетъ, собственно, двѣ пѣсни — XXI и XXII, гдѣ изображается побѣда его надъ женихами; но къ этимъ, важнѣйшимъ во второй части

LIX

пѣснямъ прибавлены еще двѣ, XXIII и XXIV, гдѣ изложено, какъ онъ открылся своей супругѣ, а потомъ и своему старому отцу, и какъ замирены были на Итакѣ приверженцы жениховъ.

Такимъ представляется расположеніе Одиссеи, подѣленной на пѣсни; но счетъ пѣсенъ введенъ былъ только александрійскими учеными (повидимому, уже первымъ библіотекаремъ александрійской библіотеки, Зенодотомъ Эфесскимъ, въ III в. до Р. X.), которые, въ соотвѣтствіи съ числомъ буквъ греческаго алфавита, распредѣлили матеріалъ обѣихъ великихъ поэмъ на равные отдѣлы, или книги, иначе «пѣсни»,— по 24 книги въ каждой, и обозначили въ алфавитной послѣдовательности «пѣсни» Иліады заглавными буквами, а «пѣсни» Одиссеи — малыми. Однако, извѣстная группировка матеріала по содержанію была употребительна и ранѣе; установились, для означенія отдѣльныхъ группъ, и прочныя заглавія *; ученые составители описей александрійскаго книгохранилища отчасти пользовались уже сложившейся традиціей. Выше раскрытая симметрія Одиссеи была какъ бы подчеркнута дѣленіемъ на «пѣсни»; но равномѣрное распредѣленіе массъ входило, очевидно, въ художественный разсчетъ послѣдняго «діаскеваста» поэмы — творца ея окончательной, наличной редакціи.

Если расположеніе Одиссеи искусственно, то въ то же время можно сказать, что оно и весьма искусно. Подобно старшей поэмѣ, и младшая изображаетъ событія лишь немногихъ дней (а именно, все дѣйствіе продолжается 41 день), при чемъ все характерное сосредоточено въ этихъ тѣсныхъ предѣлахъ времени. Ho въ Одиссеѣ такое сосредоточеніе соединено еще съ ретроспективнымъ изложеніемъ предшествующихъ событій, умѣстно вплетеннымъ, въ формѣ разсказа Одиссея y фэаковъ, въ прагматическую связь повѣствованія. Расположеніе разсказа столь искусно, что интересъ слушателя прикованъ къ развивающейся цѣпи событій и возрастаетъ по мѣрѣ приближенія къ развязкѣ. Планъ Одиссеи выработанъ для достиженія эффекта фабулистическаго (не трагическаго, какъ въ Иліадѣ), и этотъ фабулизмъ, дѣлающій Одиссею, въ извѣстномъ смыслѣ, романомъ, равно какъ выше раскрытая, стройная симметрія частей поэмы-романа, свидѣтельствуютъ о сравнительно поздней эпохѣ окончательной обработки изучаемаго произведенія.

Ученые сравнительно мало занимались Одиссеею въ связи изслѣдованій по гомеровскому вопросу. Она давала немного матеріала для рѣшенія вопроса о томъ, распадаются ли творенія Гомера, какъ утверждали Вольфъ и Лахманъ, на небольшія по объему, замкнутыя въ себѣ, отдѣльныя эпическія пѣсни-былины. Въ Иліадѣ бросалась въ глаза ея многосоставность; Одиссея, столь стройная и связная, казалась единымъ цѣльнымъ организмомъ. Здѣсь и тамъ были замѣтны, на первый взглядъ, позднѣйшія короткія вставки, интерполяціи; но цѣлое представлялось все же единствомъ. Первый серьезный анализъ, вскрывшій постепенность образованія Одиссеи, былъ произведенъ Адольфомъ Кирхгофомъ. Эти изслѣдованія, въ своихъ существенныхъ чертахъ, легли въ основаніе господствующаго нынѣ воззрѣнія на


* Напр., III пѣснь была озаглавлена «Происшествія въ Пилосѣ»; IV — «Происшествія въ Лакедэмонѣ»; IX — «Циклопы»; XI — «Пѣснь о мертвыхъ»; XII — «о Киркѣ»; XIX — «Омовеніе»; XXII — «Убійство жениховъ».

LX

Одиссею, хотя и подверглись многимъ критикамъ и частнымъ видоизмѣненіямъ. Ознакомимся ближе съ системой Кирхгофа.

Исконное зерно («Urkern») Одиссеи, по Кирхгофу, есть разсказъ о возвращеніи героя на родину (nostos). При началѣ Олимпіадъ (т.-е. около 776 г. до Р. X.) къ этому стародавнему разсказу было присоединено продолженіе, повѣствовавшее о томъ, что происходило съ Одиссеемъ на родинѣ. Эти два разсказа вмѣстѣ составили первую Одиссею. Уже эта древнѣйшая Одиссея была, какъ видимъ, не цѣльною поэмой, а собирательной, образовавшейся изъ соединенія двухъ частей, одной — болѣе древней, другой — болѣе новой. Первая часть состояла предположительно изъ 2000 стиховъ; вторая — продолженіе первой — изъ 3500 или 4000 стиховъ; въ цѣломъ, максимальный объемъ древнѣйшей Одиссеи опредѣляется количествомъ 6000 гексаметровъ. Въ теченіе VIII и въ началѣ VII вѣка были предприняты переработки этой старой Одиссеи. Первымъ результатомъ распространительной дѣятельности рапсодовъ было прибавленіе къ разсказу о возвратѣ (nostos) около 5000 стиховъ, а къ разсказу о событіяхъ на Итакѣ около 2000 стиховъ. Ho и эта вторая редакція, увеличившая объемъ поэмы на 7000 стиховъ и распространившая ее до вмѣщенія, въ цѣломъ, около 13000 гексаметровъ, была вслѣдъ за тѣмъ еще обогащена вставками подробностей о пребываніи Одиссея y фэаковъ и цѣлою новою поэмой о путешествіи Телемаха съ цѣлью разыскать слѣды пропавшаго безъ вѣсти отца,— Телемахидой.

Прежде всего, надлежитъ выдѣлить изъ состава Одиссеи Телемахиду. Начинается Одиссея вступленіемъ (I, 1—85): на совѣтѣ боговъ рѣшено освободить Одиссея изъ плѣна y нимфы Калипсо, живущей на островѣ Огигіи, для чего на Огигію боги посылаютъ Гермеса съ приказаніемъ къ нимфѣ отпустить плѣнника. Слѣдуетъ повѣсть о Телемахѣ, относительно которой нѣтъ ни y кого изъ ученыхъ сомнѣнія, что она поздняя вставка. Кирхгофъ, исключая отъ 86 ст. I пѣсни остальную часть ея и три слѣдующихъ пѣсни, предлагаетъ продолжать чтеніе съ 45 стиха V пѣсни. Что же заключается въ первыхъ 40 стихахъ V пѣсни? He что иное, какъ другое начало Одиссеи, второе къ ней вступленіе (prooimion), въ которомъ сообщается болѣе кратко то же, что и въ первомъ: боги совѣтуются объ освобожденіи Одиссея отъ Калипсо и посылаютъ къ нимфѣ Гермеса. Можно поставить, однако, вопросъ: которое же изъ этихъ двухъ вступленій древнѣйшее? Кирхгофъ рѣшаетъ его въ пользу вступленія I пѣсни, хотя оно содержитъ въ себѣ, казалось бы, рядъ ненужныхъ подробностей. Существуетъ мнѣніе, что Телемахида была присоединена къ Одиссеѣ, какъ необязательное добавленіе, не входившее въ нее органически; оно могло исполняться рапсодами или быть опущеннымъ, по желанію; потомъ эта поэма-прелюдія была тѣснѣе спаяна съ организмомъ Одиссеи; первоначально же, по выраженію Кауэра, она служила ея планетой-спутницей. Продолженіе Телемахиды, обнимающей четыре первыя пѣсни, мы находимъ въ пѣсняхъ XV, XVI и началѣ XVII. А именно: съ V пѣсни, т.-е. съ освобожденія Одиссея отъ Калипсо до его высадки на родной островъ, Телемахъ, какъ бы вовсе забытый разсказчикомъ, медлитъ въ гостяхъ, несмотря на высказанное имъ рѣшеніе немедленнаго возврата домой: только послѣ того, какъ Одиссей нашелъ пріютъ y Эвмея, мы, въ XV пѣсни, опять возвращаемся къ нему, находя его попрежнему во дворцѣ Менелая въ Спартѣ, и

LXI

слышимъ подробный разсказъ о его сборахъ въ путь, отправленіи и отплытіи изъ Пилоса. Потомъ мы слѣдимъ за его пріѣздомъ на Итаку, сопряженнымъ съ опасностями отъ жениховъ, и присутствуемъ при свиданіи его съ отцомъ.

XXIII.
Пра-Одиссея.

Къ древнѣйшей части старой Одиссеи, къ ея первоначальному ядру (Urkern) принадлежитъ по Кирхгофу, прежде всего V пѣснь, посвященная описанію острова Калипсо и разсказу о прибытіи къ ней Гермеса, о ея вынужденной покорности волѣ боговъ, о постройкѣ Одиссеемъ плота, объ его отплытіи и счастливомъ семнадцатидневномъ плаваніи до близкихъ уже береговъ лѣсистой Схеріи, острова фэаковъ, о внезапномъ гнѣвѣ возвращающагося съ края земли, отъ блаженныхъ эѳіоповъ, Посейдона, при видѣ спокойно плывущаго по его морямъ ослѣпителя его сына, Циклопа, о посланной Посейдономъ бурѣ, разрушающей плотъ, о трехдневной борьбѣ Одиссея съ волнами, благополучно имъ выдержанной, при помощи покрывала морской богини Левкоѳеи, наконецъ, о выходѣ на берегъ Схеріи къ вечеру третьяго дня, черезъ устье рѣки, и о ночи, проведенной Одиссеемъ въ дуплѣ оливы, подъ грудою опалыхъ листьевъ. Сюда, т.-е. къ древнѣйшей части, принадлежитъ, далѣе, вся VI пѣснь, гдѣ говорится о встрѣчѣ Одиссея съ дочерью фэакійскаго царя Алкиноя — Навсикаей, пріѣхавшей, по побужденію Аѳины, съ подругами къ устью рѣчки мыть бѣлье; о благожелательныхъ наставленіяхъ, данныхъ Навсикаей страннику, и о пути Одиссея въ городъ фэаковъ въ свитѣ Навсикаи, отъ которой онъ при приближеніи къ городу, по ея совѣту, отстаетъ, чтобы переждать до удобнаго времени въ пригородной рощѣ богини Паллады. Сюда же принадлежатъ сто первыхъ стиховъ слѣдующей VII пѣсни, гдѣ сообщается о приходѣ Одиссея въ городъ и о явленіи ему Аѳины, подъ видомъ фэакійской дѣвы, дающей герою всѣ нужныя свѣдѣнія и проводящей его во дворецъ, подъ покровомъ облака, и гдѣ, наконецъ, описывается дворецъ царя Алкиноя.

Мы въ сказочномъ мірѣ: мореплаватели фэакійцы — мирный и счастливый народъ, чудесно перенесенный въ обитаемыя мѣста, привыкшій къ общенію съ богами, навѣщающими ихъ подъ видомъ странниковъ, и управляемый скорѣе царицею Аретой, почитаемой божественною, нежели ея супругомъ, царемъ Алкиноемъ, онъ же только почетнѣйшій среди городскихъ старѣйшинъ: въ этихъ описаніяхъ еще сквозятъ древнѣйшія, хотя уже почти изгладившіяся, черты доисторическаго патріархальнаго строя. Дворецъ Алкиноя — любопытное отраженіе въ поэзіи знакомой намъ теперь по раскопкамъ архитектуры микенскаго періода, съ ея облицовкой внутреннихъ покоевъ металлическими плитками, съ эмалевыми карнизами и съ изображеніями животныхъ, которыя — опять-таки наивно-архаическая черта — представляются живыми, нестарѣющими существами. Описаніе Алкиноева сада (VII, 103—133) Кирхгофъ основательно считаетъ не принадлежащимъ къ древнему составу, потому что это и многія другія сказочныя описанія, которыми былъ расширенъ первоначальный

LXII

разсказъ о возвратѣ Одиссея, повидимому, были заимствованы изъ цикла преданій о походѣ Аргонавтовъ, подробностями котораго (хотя онѣ сами-по-себѣ и весьма древнія) только впослѣдствіи украсили, какъ чужимъ, но доступнымъ одѣяніемъ, любимую поэму. Миѳъ о походѣ Аргонавтовъ за золотымъ руномъ, вмѣщавшій въ свои рамки множество сказочныхъ приключеній на морѣ, былъ исконнымъ достояніемъ ѳессалійскихъ преданій и, наравнѣ съ легендами объ Ахиллѣ, составлялъ предметъ древнѣйшихъ эолійскихъ пѣсенъ. Въ данномъ случаѣ, мы созерцаемъ видѣніе волшебнаго сада, гдѣ дружатъ между собой всѣ времена года, одновременно принося въ садъ свойственное имъ изобиліе; здѣсь это описаніе даже излишне.

Далѣе (VII, 132—184) разсказывается о приближеніи Одиссея съ мольбою къ царицѣ Аретѣ, о совѣтѣ, поданномъ однимъ изъ присутствующихъ городскихъ старцевъ царю Алкиною — почтить странника, поднять его за руку съ пепла очага, усадить рядомъ съ собою и угостить, что гостепріимный Алкиной охотно исполняетъ; слѣдуетъ возліяніе богамъ и общее угощеніе виномъ. «Тутъ бѣлорукая съ гостемъ бесѣдовать стала Арета» (ст. 233). Предыдущіе стихи (185—232) подлежатъ исключенію: они вставлены, чтобы ввести нѣкоторое дѣйствіе, только растягивающее повѣствованіе. Авторамъ той редакціи, которая y насъ въ рукахъ, нужно было подготовить эффектъ торжественнаго разоблаченія знаменитаго Одиссея, разрушителя Трои, во всенародномъ собраніи фэакійцевъ, почему оно и откладывается (въ текстѣ современной Одиссеи) до слѣдующаго дня: здѣсь уже замѣтно пристрастіе болѣе поздней эпохи къ поразительному и пышному, къ блеску обстановки и красотѣ жеста,— къ coups de théâtre. Первоначально же дѣло обстояло проще. Арета (от. 237 и сл.) задаетъ Одиссею прямой вопросъ: «Кто ты? откуда? и платье свое отъ кого получилъ ты?» А одежду получилъ Одиссей отъ царевны Навсикаи, скрыть этого онъ не можетъ, онъ разсказываетъ о своемъ спасеніи изъ волнъ и о пребываніи y Калипсо; почему же на первый вопросъ объ имени и происхожденіи онъ такъ и не отвѣчаетъ? Разоблаченіе замедлено до болѣе благодарнаго мгновенія. Народный эпосъ такихъ ухищреній не знаетъ, и мы вправѣ предположить вмѣстѣ съ Кирхгофомъ, что прямой отвѣтъ слѣдовалъ въ древнѣйшемъ разсказѣ непосредственно за, вопросомъ. Чтобы растянуть повѣствованіе и отложить признаніе Одиссея, позднѣйшіе «діаскевасты» (т.-е. распространители и устроители текста) прежде всего удалили старѣйшинъ изъ залы и оставили Одиссея въ обществѣ только царственныхъ супруговъ. Гости удаляются (ст. 229); Арета, уже по ихъ уходѣ, обращаетъ къ Одиссею выше упомянутый вопросъ, на что онъ отвѣчаетъ разсказомъ о Калипоо, содержащимъ въ себѣ двойное повтореніе одного и того же. Путаница была замѣчена еще въ александрійское время и принуждала къ выбрасыванію и перестановкѣ сосѣднихъ строкъ. Кирхгофъ пропускаетъ отъ 243 до 252 стиха, какъ позднюю и ненужную вставку; какъ бы то ни было, этотъ безпорядокъ въ разбираемомъ эпизодѣ указываетъ, словно шовъ, на то, что здѣсь работали многія руки, видоизмѣняя въ томъ или иномъ смыслѣ первочтеніе.

Продолженіе разсказа мы находимъ по Кирхгофу въ IX пѣсни отъ 16 стиха до конца, съ исключеніемъ стиховъ отъ 29 до 36, гдѣ опять упоминается плѣнъ y Калипсо, а также y Кирки (Цирцеи) на островѣ Эѣ; эпизодъ о Киркѣ Кирхгофъ относитъ къ позднимъ

LXIII

заимствованіямъ изъ цикла былинъ объ Аргонавтахъ. Въ этомъ продолженіи Одиссей называетъ себя по имени и, начиная съ отплытія своего отъ береговъ Трои, сообщаетъ о разрушеніи города Исмара въ странѣ Киконовъ, о бурѣ, которая отнесла его съ его спутниками отъ мыса Малеи и бросила въ сказочную морскую даль, о посѣщеніи страны Лотофаговъ и о приключеніяхъ въ краю Циклоповъ, гдѣ Одиссей ослѣпляетъ Циклопа Полифема, чѣмъ навлекаетъ на себя гнѣвъ его отца, Посейдона. Здѣсь мы имѣемъ дѣло съ подлиннымъ и древнѣйшимъ миѳологическимъ составомъ сказаній о странствіяхъ Одиссея. Разсказъ этотъ обращенъ, по Кирхгофу, какъ мы видѣли, къ Аретѣ, Алкиною и фэакійскимъ старѣйшинамъ, тогда какъ въ теперешней Одиссеѣ онъ отдѣленъ отъ сцены прихода Одиссея къ Алкиною VIII пѣснью. Плѣнительныя, хотя и не вполнѣ наивныя подробности, изображенныя въ VIII пѣсни съ неподражаемымъ мастерствомъ и обращающія ее въ одну изъ наиболѣе поэтическихъ частей гомеровскаго эпоса, были, по Кирхгофу, только красивымъ расширеніемъ первоначальнаго, болѣе простого плана.

X пѣснь, гдѣ Одиссей продолжаетъ разсказывать свои приключенія — посѣщеніе острова, гдѣ живетъ Эолъ, богъ вѣтровъ, бурю, причиненную неосторожностью Одиссеевыхъ спутниковъ, развязавшихъ мѣхъ съ вѣтрами, данный Одиссею Эоломъ; возвращеніе къ Эолову острову, откуда Эолъ прогоняетъ путниковъ; эпизодъ съ Лестригонами и пребываніе y волшебницы Кирки,— эта пѣснь признается Кирхгофомъ также позднѣйшимъ распространеніемъ поэмы на основаніи матеріала изъ цикла Аргонавтовъ. Кирка совѣтуетъ Одиссею узнать о предстоящемъ ему y тѣни пророка Тиресія, для свиданія съ которою онъ долженъ отправиться въ страну киммерійцевъ, что составляетъ предметъ XI пѣсни, такъ-называемой Nékyia, т.-е. пѣсни о мертвыхъ. Ho такъ какъ Кирка сама знаетъ будущее Одиссея и даетъ нужныя ему указанія, то трудное и опасное путешествіе къ киммерійцамъ, по окончаніи коего Одиссей опять возвращается къ Киркѣ, представляется ненужнымъ. Одно изъ двухъ лишнее: или эпизодъ съ Киркой, или «Пѣснь о мертвыхъ». Такъ какъ Кирхгофъ устраняетъ Кирку, считая всѣ сказочные мотивы X пѣсни не принадлежащими къ зерну Одиссеи, то онъ спасаетъ XI пѣснь; и нельзя не признать, что завершеніе блужданій героя нисхожденіемъ въ обитель мертвыхъ могло лежать въ первоначальномъ замыслѣ сказителей. Тѣмъ не менѣе, рядъ признаковъ, касающихся характера представленій эллиновъ о загробномъ царствѣ и судьбѣ человѣческой души послѣ смерти, заставляетъ изслѣдователей смотрѣть въ настоящее время на «Пѣснь о мертвыхъ» другими глазами, чѣмъ Кирхгофъ, и признавать ее соотвѣтствующей лишь болѣе поздней ступени религіозно-исторической эволюціи. Кирхгофъ видитъ въ XI пѣснѣ только отдѣльныя интерполяціи, какъ бесѣду съ тѣнью погибшаго на островѣ Кирки Эльпенора, подлежащую устраненію вмѣстѣ co всѣмъ разсказомъ о Киркѣ, или какъ упоминаніе о Тринакріи и быкахъ Геліоса; эти мѣста вычеркиваются вмѣстѣ co всею XIІ пѣснью. Неподлинными считаетъ Кирхгофъ и конецъ XI пѣсни, отъ 565 стиха, гдѣ описываются посмертныя судьбы великихъ богоборцевъ — Оріона, Титія, Тантала, Сисифа, Иксіона, гдѣ говорится о Миносѣ, какъ о подземномъ судьѣ и, наконецъ, появляется тѣнь Геракла: это, безспорно, уже совсѣмъ позднія представленія о царствѣ тѣней, внушенныя вѣрою въ загробныя возмездія, прежде

LXIV

вовсе невѣдомыя. Ho въ настоящее время наше недовѣріе къ древности XI пѣсни не ограничивается выше указаннымъ; спорить можно развѣ о первомъ ея эпизодѣ, гдѣ души хотятъ напиться, чтобы ожить, свѣже-пролитой крови и отстраняются мечемъ. Перечисленіе тѣней знаменитыхъ женщинъ обличаетъ вліяніе уже гесіодовской поэзіи. Правда, такъ называемая вторая «Пѣснь о мертвыхъ» (вторая Nékyia), та, которую мы читаемъ въ послѣдней пѣсни, какъ и вся, впрочемъ, XXIV пѣснь, еще позднѣе по своему происхожденію, чѣмъ первая Nékyia; но эту послѣднюю относить къ первоначальному ядру Одиссеи также нельзя.

XII пѣснью Кирхгофъ жертвуетъ цѣликомъ, считая, что въ ней особенно сказывается вліяніе сказаній объ Аргонавтахъ. Рѣчь идетъ о погребеніи Эльпенора на островѣ Кирки, для успокоенія его тѣни, о Сиренахъ, бродящихъ скалахъ, Скиллѣ и Харибдѣ, объ обидѣ, нанесенной богу солнца, Геліосу, убійствомъ его священныхъ быковъ на островѣ Тринакріи (подъ каковымъ именемъ разумѣлась въ послѣгомеровское время Сицилія), о послѣдовавшей въ наказаніе за это святотатство бурѣ, которая, погубивъ всѣхъ спутниковъ Одиссея, выбрасываетъ его одного на берегъ Огигіи, гдѣ и начинается его плѣнъ y Калипсо. XIII пѣснь о снаряженіи Одиссея въ путь, о томъ, какъ сонный онъ вынесенъ фэаками вмѣстѣ съ дарами, имъ полученными, на берегъ родной Итаки, о томъ, какъ корабль фэаковъ превращенъ Посейдономъ въ утесъ, о томъ, какъ Одиссей не узнаетъ земли своей и встрѣчается съ Аѳиною, принявшею видъ юноши, которому Одиссей разсказываетъ вымышленную о себѣ повѣсть; о томъ, какъ Аѳина открывается ему, принявъ образъ дѣвы, учитъ его спрятать сокровища въ пещерѣ Наядъ и указываетъ средство отомстить женихамъ и отвоевать себѣ Пенелопу и свое царство, а потомъ обращаетъ героя въ стараго нищаго и велитъ ему итти къ свинопасу Эвмею,— эта пѣснь, по Кирхгофу, завершаетъ первоначальный Nostos: онъ сохраняетъ ее въ своей реконструкціи древнѣйшаго зерна Одиссеи.

Дальнѣйшій разсказъ, въ свою очередь многосоставный, признается Кирхгофомъ за добавленіе къ Nostos̉y, сдѣланное, поскольку рѣчь идетъ о его древнѣйшей части, при началѣ Олимпіадъ. Въ немъ вскрываются внутреннія несоотвѣтствія, напр., сбивчивость въ описаніи наружности Одиссея, противорѣчіе между планомъ дѣйствія, установленнымъ въ разговорѣ съ Телемахомъ, и дѣйствительнымъ ходомъ событій и т. п. Въ приготовленіяхъ къ мести замѣтна большая осложненность и разстановки въ прямомъ ходѣ повѣствованія. «Убійство жениховъ» (пѣснь XXII, Mnêstêrophonia) есть наиболѣе раннее зерно этой второй части, тогда какъ обѣ послѣднія пѣсни (XXIII—XXIV) очень поздняго происхожденія.

Итакъ, позднѣйшими частями теперешней Одиссеи нужно признать Телемахиду (I до IV пѣсни, съ продолженіемъ въ XV и XVI и отчасти другихъ), XI и, быть можетъ, XII пѣснь, XXIII и XXIV. Кромѣ того, явно выдѣляются отдѣльныя интерполяціи, какъ эпизоды объ Одиссеѣ-лазутчикѣ въ IV пѣсни (242—264), о деревянномъ конѣ въ VIII пѣсни (492—520; ср. IV, 271—289), о предназначенномъ Одиссею концѣ въ XI пѣсни (119—137), о спорѣ изъ-за Ахиллова оружія въ XI пѣсни (545—567), объ охотѣ y дѣда Автолика въ XIX пѣсни (392—466); сюда же относятся вставки объ Афродитѣ и Аресѣ въ VIII пѣсни (266—366) и о хитрости финикійскихъ купцовъ въ XX пѣсни (399—466).

LXV

XXIV.
Эпосъ послѣ Гомера.

Вскорѣ послѣ 700 г. до Р. X. завершается процессъ образованія обѣихъ великихъ поэмъ. Въ VII и VI вѣкахъ рапсоды заняты ихъ распространеніемъ по всему эллинскому міру. Такъ, извѣстно, что рапсодъ Кинэѳъ хіосскій принесъ ихъ въ Сиракузы въ 504 г. Почему же, однако, достигли онѣ Сициліи столь поздно? Рѣчь идетъ, очевидно, объ оффиціальномъ введеніи гомеровскихъ поэмъ въ государственный обиходъ и обрядъ въ формѣ установленія рапсодическихъ «агоновъ», т.-е. состязаній рапсодовъ, произносившихъ отрывки изъ Гомера на городскихъ празднествахъ. Это была уже театральная декламація, приправленная внѣшними эффектами обстановки, жеста и костюма. По отношенію къ дорическимъ Сиракузамъ, должно еще принять во вниманіе, что дорійцы, co свойственною имъ пламенною ревностью къ родному быту и преданію, долго противились Гомеру, какъ изобразителю іонійскихъ обычаевъ и носителю іонійскихъ началъ міросозерцанія. Въ Аѳинахъ агоны гомерическихъ рапсодовъ на праздникѣ Панаѳиней введены были Писистратомъ, около половины VI столѣтія, или еще ранѣе — Солономъ.

Ho рапсоды не ограничивались Иліадою и Одиссеей: бѣглый взглядъ на ихъ дальнѣйшее эпическое творчество поможетъ намъ и нагляднѣе представить себѣ преемственную и какъ бы текучую непрерывность коллективной поэтической работы въ гомеровской школѣ, и яснѣе уразумѣть направленіе, издавна въ ней сказавшееся и съ теченіемъ времени опредѣлившееся окончательно.

Только мало-по-малу эпическая поэзія уступала мѣсто лирикѣ, постепенно выдвигаемой на первый планъ культурными условіями измѣнившейся эпохи. Эпосъ еще жилъ, хотя въ сущности уже отживалъ свой вѣкъ. Корни его лежали въ старомъ, феодальномъ бытѣ: пѣвецъ эпическихъ подвиговъ былъ религіозно и соціально нуженъ при дворѣ князей, власть которыхъ опиралась на героическое преданіе. Рапсоды вышли изъ дворцовъ на площади; но первое мѣсто на площадяхъ принадлежало лирическимъ хорамъ. Развитіе демократіи отнимало y старыхъ формъ эпоса жизненную почву. Прежняя потребность въ нихъ прекратилась; ее замѣнила потребность національная. Ho эта послѣдняя была удовлетворена древнѣйшими твореніями и не могла питать новаго творчества, какъ и новое творчество уже не имѣло въ себѣ историческихъ силъ, чтобы ей отвѣтить. Оно было вынуждено возвращаться къ уже намѣченному, пересказывать и распространять старое: историческую энергію — силу, творящую жизнь,— имѣетъ въ себѣ только то, что выросло на «золотомъ древѣ жизни»; эпосъ позднихъ рапсодовъ былъ «сѣдою теоріей». Напрасно хватаются они за свѣжія темы, напримѣръ — за преданіе о Гераклѣ, героѣ дорійскаго племени, не воспѣтомъ y Гомера, какъ хотѣли бы дорійцы; но чтобы дать послѣднимъ племенныя были въ ихъ истинномъ духѣ, іонійскимъ рапсодамъ нужно было перестать быть тѣмъ, чѣмъ они хотѣли и могли быть — только Гомеридами. Счастливѣе были гомеровскіе рапсоды, когда принимались учиться y чужой школы, школы Гесіода: эта послѣдняя поистинѣ постигла потребность вѣка не въ аристократическихъ, а въ миѳологическихъ родословныхъ, нужныхъ для оправданія многихъ существующихъ культовъ и учрежденія новыхъ въ новооснованныхъ колоніяхъ,

LXVI

изъ коихъ каждая желала имѣть своего героическаго родоначальника и сознавать себя вѣтвью на историческомъ стволѣ стародавнихъ святынь. Эпосъ обѣихъ школъ, перекрещивающихся и сливающихся въ этомъ новомъ родѣ миѳотворчества, жизненно удовлетворяетъ выше опредѣленной общественной задачѣ. Ho въ чисто религіозной области гомеровская школа уже не выдерживаетъ соперничества Гесіода и гесіодовцевъ. Въ Гесіодовой поэзіи, обращающейся преимущественно къ мелкимъ землевладѣльцамъ, эпическія формы использованы въ цѣляхъ какъ глубокаго и существенно новаго, хотя и покоящагося нa древнѣйшихъ народныхъ устояхъ, вѣроученія, такъ и нравственно-житейскаго наставленія. Этотъ дидактическій и мистичсски окрашенный эпосъ (т.-е. родъ смѣшанный, не могущій въ строгомъ смыслѣ именоваться «эпосомъ») побѣдоносно отнимаетъ главенство y эпоса героическаго; къ порѣ этого сосуществованія школъ восходятъ миѳическіе корни сохранившагося въ позднемъ пересказѣ повѣствованія о томъ, какъ Гомеръ и Гесіодъ состязались въ пѣніи и какъ старшій поэтъ былъ побѣжденъ младшимъ.

Такъ дряхлѣлъ и клонился къ упадку героическій эпосъ гомеровской школы; но первые побѣги его, по завершеніи двухъ великихъ поэмъ, были все же полными жизненныхъ соковъ побѣгами отъ старыхъ, могучихъ корней; ибо и они росли изъ того же былиннаго богатства, часть котораго разрослась въ Иліаду и Одиссею, и они имѣли за собой долгій періодъ преемственной передачи и разработки въ общинахъ пѣвцовъ. Если параллельно съ созданіемъ Иліады и Одиссеи уже начиналось образованіе другихъ большихъ эпическихъ поэмъ, неудивительно, что тѣ изъ нихъ, которыя считались впослѣдствіи древнѣйшими, были приписаны самому Гомеру. И когда Эсхилъ, трагикъ, называетъ свое творчество «крохой отъ Гомерова пиршества», онъ, очевидно, знаменуетъ именемъ Гомера все огромное, уже сложившееся въ священную исторію эллинства совокупное эпіческое преданіе древнихъ «славъ», которое оживить въ новомъ поминальномъ дѣйствѣ и явить зримымъ подъ масками сцены,— этой новой тризны съ ея плачемъ и лицедѣйствомъ,— поставила себѣ задачей аттическая трагедія, страстная служба во славу Діониса, бога страдающаго, и уподобившихся ему своими страстями героевъ. Въ примѣръ того, какъ глубоко уходятъ въ древнѣйшіе пласты былиннаго преданія корни послѣ-гомеровскихъ поэмъ, сошлемся на поэму «Кипріи», тема которой была: похищеніе Елены Парисомъ при помощи кипрской богини Афродиты, какъ причина Троянской войны. Съ древнѣйшихъ временъ былины о походѣ ахейцевъ на Трою были вѣдомы на островѣ Кипрѣ (см. Ил. XI, 21 сл.); къ этому свидѣтельству Гомера присоединяются фактъ существованія кипрскихъ поселеній въ Троадѣ и археологическое наблюденіе о сходствѣ керамики, найденной подъ курганами Гиссарлика, съ глиняными сосудами Кипра. Другой примѣръ: поэма «Эѳіопида», служившая непосредственнымъ продолженіемъ Иліады, такъ что конечный стихъ послѣдней былъ первымъ стихомъ этого продолженія, и рапсоды могли прямо переходить къ новой поэмѣ послѣ заключительныхъ словъ старой,— Эѳіопида тѣсно связана съ легендами объ амазонкахъ, на которыя намекаетъ и Гомеръ (такъ, онъ упоминаетъ о старинномъ курганѣ амазонки Миррины неподалеку отъ Трои),— и притомъ съ легендами столь древними, что родиною амазонокъ является еще Ѳракія, тогда какъ, послѣ милетской колонизаціи по берегамъ Чернаго

LXVII

моря, преданія о нихъ были пріурочены преимущественно къ мѣстностямъ черноморскаго побережья.

Ho та же Эѳіопида знаетъ уже Элисій блаженныхъ душъ — «Бѣлый Островъ» на Черномъ морѣ, куда переселяется, покидая землю, тѣнь Ахилла, пронзеннаго стрѣлою Париса. Знаетъ она уже и заповѣдь религіознаго очищенія отъ пролитой крови, которому долженъ подвергнуться Ахиллъ по убіеніи амазонки Пенѳесилеи, пришедшей на помощь троянцамъ. Мы видимъ, что рапсоды позднѣйшей гомеровской школы только отражаютъ наступившія перемѣны въ религіозномъ міросозерцаніи и вѣрованіи, а нe направляютъ его, какъ нѣкогда. Уже позднѣйшія части гомеровскихъ поэмъ, какъ напр., конецъ «Пѣсни о мертвыхъ» въ Одиссеѣ, показываютъ, что эпосъ идетъ позади, а не впереди совершающейся въ умахъ религіозно-исторической эволюціи; равнымъ образомъ и въ «Возвратахъ» Гомеридовъ царство мертвыхъ и загробныя возмездія — недавнее открытіе религіозной мысли — были представлены сообразно вѣрованію, распространившемуся въ массахъ, независимо отъ гомеровской традиціи и вопреки ей. Элементы романтизма, эротики и мистики, вторгаясь въ новое эпическое творчество, глубоко измѣняютъ его, подчиняютъ духу времени, модернизируютъ.

Ho оно остается вѣрнымъ себѣ въ своемъ неизмѣнномъ эстетизмѣ — въ преслѣдованіи задачъ и интересовъ чистаго художества, чѣмъ и различается по существу отъ направленія Гесіодовой школы. Геликонскія Музы, посвящая Гесіода въ пѣвцы передачею ему священной лавровой вѣтви, завѣщали юному пастырю, въ отличіе отъ другихъ пѣвцовъ, которые умѣютъ красиво лгать,— вѣщать людямъ одну безпримѣсную правду о божествѣ и мірѣ, и о томъ, какъ надлежитъ жить. Это вступленіе къ Гесіодовой «Ѳеогоніи» — программа младшей эпической школы и полемика со старшей. Старшая, гомеровская, продолжала быть тѣмъ, чѣмъ была уже въ періодъ первыхъ украшеній и художническихъ обработокъ первоначальнаго зерна Иліады: школою художниковъ по преимуществу, превыше всего ставящихъ искусство и его самодовлѣющія задачи, любителей краснаго вымысла, ремесленниковъ веселаго ремесла; поистинѣ, это была школа іонійцевъ. И какъ академизмъ въ живописи вытекаетъ изъ Рафаэлева творчества, такъ чистое художество Гомера выродилось y Гомеридовъ въ красивый и безжизненный формализмъ.

Вячеславъ Ивановъ.
© Электронная публикация — РВБ, 2010.
РВБ

Загрузка...
У нас вы всегда можете купить участок, частный дом или таунхаус в Подмосковье недорого.