| РВБ: Неофициальная поэзия. | Версия 2.99s от 23 ноября 2008 г. | |
М.В. Щепкиной
Аляску продали американцам.
Синайский кодекс тоже. Счет оплачен.
Рахманинова прах у тех же янки.
Над Вытегрою ж — языки огня.
В Путивле Марфа Вячеславна плачет:
Один из вас предаст...
Нет!.. все — меня!..
1966
Блажен, кто средь разбитых урн,
На невозделанной куртине,
Прославит твой полет, Сатурн,
Сквозь многозвездые пустыни.
Прошлым годом
Меня судьба
Случайно занесла
В Олонецкую глушь.
Я шел по улице
Рочдельских пионеров.
За ней тянулась
Улица Лассаля.
На площадь выйдя
Розы Люксембург,
Увидел бюст ее
На городском бульваре,
Перед артелью
Швейной.
Потрескавшийся весь
И потемневший
За полстолетия.
Горбинка на носу,
Открытый взор
Напомнили забытый
Образ Розы.
Я вспомнил мрамор
Чопорных вельмож,
Безносых и безглазых,
В опустевших
Дворянских парках,
В золоте листвы
Иль под дождем осенним.
Вспомнил юность —
Наивную восторженность
И план
Монументальной пропаганды.
Подумал о Фурье
И Кампанелле
И о Сатурне тоже.
Мне стало тяжело дышать.
Вихляющей походкой
Юнец ко мне
Какой-то подошел,
С копной слежавшихся
Волос до плеч,
С тупым и наглым взором
Рыжих глаз.
Мне захотелось
Пнуть его ногой.
Я повернул
К разбитому ларьку,
Понурых двух
Увидев инвалидов.
Мы молчаливым
Обменялись взглядом.
Бутылку взяли на троих.
Я долго, пьяный,
Плакал перед Розой,
Прося простить меня,
За что — и сам не знаю.
Какая-то швея
Меня к себе
С бульвара увела.
Очнувшись на скамье
Подгнившей вновь
Холодною зарей,
Не смея глаз поднять,
Побрел, сутулясь,
К станции глухой.
1974
Вадиму Кожинову
И назовет меня всяк сущий в ней язык.
На эмигрантском кладбище в Париже,
Вдали от зорь родных, в чужой земле, —
Последний русский классик — Иоанн.
Дворянская фуражка. Бурка. Юность.
Идет к концу мое тысячелетье.
Сова Минервы. Третьей стражи шаг.
Ты будешь жить, язык великий Даля,
В устах китайцев, тюрков и бурят,
Когда умрет само понятье — русский,
Как имя тасманийцев и авар.
Ты будешь жить, как царскосельской музы
Живет печальный голос в вышине.
Ты будешь жить, и заблестит слеза
В глазах скуластых рас и поколений,
В косых лучах восточных узких глаз,
При именах: Державин, Пушкин, Бунин.
1978
О Евтерпа, поэзия, знаю:
сто столетий, Камена, тебе,
десять тысяч мусических лет!
Ты и в песне Деборы-сивиллы,
и в гекзаметре грека слепого,
над Каялой полет твой незримый.
Как анчар губит нас Аонида.
Вся от Тверди, как строфы «Пророка».
Живы люди и травы, и звери
всем заумием, Муза, твоим!
Но и прозы российской язык,
хоть и в яслях она вифлеемских,
олимпийским был громом тяжел.
Раскололося Леды яйцо.
Аввакум. И Яик. И три карты.
Чаадаев. Поприщин. «Певцы».
Облака Австерлица. Мытищи.
И Алёша. И старец. И «Степь».
Да воскреснет, как Феникс из пепла,
вновь глагол Пустозерска! Дотла
нас сожжет еще русская проза,
и восстанут ее мертвецы!
1979
Деспотия, деспотия
От Европы до Китая.
Захмелевшая Россия
Спит от края и до края.
Но топор уже возносит
Над тобою Провиденье.
И из чащ выходят лоси,
Чтоб узреть твое Успенье.
1980
Путей нехоженых народ,
Видений навьих,
Иезавели и «высот»,
И яров бабьих.
Страна номадов и могил,
Геенны серной,
Блудниц, пророков и сивилл,
И всякой скверны.
Я твой, праматерь и гроза.
Синай мне снится.
Закрой мне черепком глаза,
Прах — плащаницей.
1985
Флоренции обличье навязал
Он покаянной, скорбной Магдалины,
И схимнице лукавой указал
Путь из геенны в райские долины.
Беспутной, ей он страшно надоел,
Звала ее знакомая дорога.
Савонаролы горестен удел.
Сожгли монаха. Ну, и слава Богу!
1987
Аллея на заснеженном бульваре.
Холодное безмолвье декабря.
Но женщина, как скрипка Страдивари,
Рыдает, сокровенное творя.
1988
Историк готов, Иордан, утверждает, на основании дошедшего
до нашего времени во фрагментах исторического труда фракийца
Приска, что предки нынешних венгров, — гунны, произошли
от соитий нечистых духов с меотидскими ведьмами.
Я видел тебя у ворот Меотиды
Близ Понта, где был обокраден поручик.
О ведьма благая с обличьем Киприды,
Не знать бы тебя и красы твоей сучьей!
1988
Давно мою мать поглотила она,
Святая земля Туркестана,
Но в ночь воскресенья я с нею от сна
Из глины творенья восстану.
И снова я Евы увижу черты
И лик аэндорской сивиллы,
И крикну: — Тебя я обрел, это ты,
Во всей неземной своей силе!
Мы вместе отыщем Евфрата сады,
Керуба и древо познанья,
На кручах Синая пророка следы
И млечный поток мирозданья.
1988
Сияньем денницы пронзил до костей
Тебя Иоанн ли Кронштадтский?
— По плоти кровавой шпицрутеном бей,
Архангел спасения адский!
Пред ним я стою, сотворенный из глин
Евфрата, разъятый и голый.
Вернул мне себя, догорая, из мглы
Клубящейся Савонарола.
1988
След узких стоп нередок Антигоны
У лагерной близ Магадана зоны.
Прах брата ищет в шлаке и песке,
Кто кончил век без права переписки,
Без веры в сердце, в язвах и тоске.
Что Фиваиде вдохновенье риска?
Что ей Софокл, орхестра, маски, хор?
Гречанке что бессмертье иль позор?
Зачем ей, неуемной, по отвалам
Причин и следствий разгребать Начала?
Всё было: ночь, Кадмеи мертвый свет,
Голгофа, Бабий яр, — ужели мало?
Есть кровь одна, но бога в вышних нет!
1988
Театр Эсхила и Шекспира
Уже чужой в потоке дней,
В чаду кощунственного пира,
В зерцале пляшущих огней.
Изрытый лик, заложник духа.
Палитрой Гойи раня нас,
Шаги его доносит глухо
Спас на воротах каждый час.
1988
Природы каждая деталь
Задумана, как совершенство,
Как тающая в дымке даль,
Как красота и как блаженство.
Спасет ли бренный мир она,
Как убеждал нас в «Идиоте»
Князь Мышкин, знает лишь страна,
Кончающая век в болоте.
1991
|
© Тексты — Авторы. © Составление — Г.В. Сапгир, 1997; И. Ахметьев, 1999—2010. © Комментарии — И. Ахметьев, 1999—2010. © Электронная публикация — РВБ, 1999—2010. |
 |
|