РВБ: Неофициальная поэзия. Версия 2.99s от 23 ноября 2008 г.

ЛЕОНИД АРОНЗОН

В начале 60-х ко мне приезжал из Питера молодой поэт Аронзон, читал свои стихи. Но это было еще не то, что я увидел опубликованным в «Аполлоне-77» и других тамиздатах и самиздатах. И как-то мне было не видно, куда стремит полет его муза, напоминавшая мне ночную бабочку. Но все равно мы тогда встречались и говорили — естественно, все о том же: о поэзии. Одна была страсть, одна забота.

АЛЕКСЕЙ ХВОСТЕНКО

Он и художник, и бард, и поэт. И все делает талантливо и профессионально. Но как поэт, мне кажется, он наиболее оригинален. Ничего похожего на его «Верпу» или «Подозрителя» прежде не появлялось. И это уже в начале 60-х.

    Но мы все — и в Москве, и в Париже — видели, прежде всего, талантливого артиста Лешу Хвостенко, Хвоста, с его гитарой. Песни в меру эзотеричны, ироничны. Сейчас они очень популярны среди молодежи. Причем я заметил одну особенность: каждый чувствует свою посвященность, причастность к тому особому кругу, который понимает эти песни. И наслаждается: вот, мол, мы какие! В стихах ничего подобного нет, хотя некоторые и могли бы стать песнями. Я бы сказал так: в поэзии Хвостенко предстает в чистом виде, сам по себе.

    В 1992 году в Самаре была издана двуязычная книга четырех поэтов «Черный квадрат» — Кедров, Хвост, Сапгир, Лен. Здесь как бы запечатлено наше выступление в Париже, в «сквоте». Сквот — это огромная заброшенная фабрика, где уже несколько лет работают, а то и живут художники и скульпторы. Интернационал, но больше русских.

    Там и устроили мы вчетвером вечер поэзии, плавно перешедший в застолье. Какая это богема — московская, парижская — не знаю, но богема яркая, и личности замечательные, на особицу Алеша Хвост.

АНРИ ВОЛОХОНСКИЙ

Поэт Анри Волохонский запомнился мне еще с начала 70-х. Небольшого роста, в длинном красном бархатном берете, острое лицо с бородкой — образ из Кватроченто. Они были друзьями и соавторами — Хвостенко и Волохонский, вместе сочиняли песни.

    Константин Кузьминский писал про него: «Анри Волохонский — фигура мистическая и мистифицирующая. Маленький, черный, похожий на Мефистофеля, с хамелеоном на плече, он изучает на берегу Тивериадского озера свой фитопланктон. Каббалист, мистик, знаток Древней Греции и Египта, иудей и христианин, замечательный поэт, автор теософских трактатов и трактатов о музыке, исследований о свойствах драгоценных камней, он возникает за каждой значительной фигурой современного Петербурга. Его имя связано со всеми интереснейшими именами и школами, сам же он остается в тени».

РЫ НИКОНОВА И СЕРГЕЙ СИГЕЙ

Живут они в старинном казачьем Ейске, в Приазовье. Длинная знойная улица, солнце, склоняясь, уже прожигает крыши белых одноэтажных домов, все ставни которых закрыты наглухо — синие, голубые. И глухо, пусто. На базаре, что в центре города, продают копченую, вяленую, живую рыбу — эдаких здоровенных рыбин. Народ местный — стертый, невыразительный. И как их — тончайших, сверх-авангардных, изысканнейших — сюда занесло? Живут тут — загадочные, непонятные — не один десяток лет. На них и доносы писали, и письма, которые лавиной сыпались с Запада, читали и рвали в ярости — не помогает. Сначала думали: шпионы, потом решили: сумасшедшие, все опасно...

    А эта двоица Сергей и Анна (в миру Ры) писали картины, рисовали, составляли поэтические сборники, альбомы, книжицы самые разнообразные... Стихи, пьесы, визуальная поэзия — все это рассылалось по почте во все уголки мира (называется «мейл-арт»). Из Америки, Европы, Новой Зеландии их адресаты, мейл-артисты, слали свою продукцию.

    Вот торжество сам- и там-издата! Чудо!

    Они назвали себя «трансфуристы» и издавали журнал нового авангарда «Транспонанс», в чем я одно время довольно активно участвовал. Сама форма журнала была необычной, склеенной. Помню один номер в виде летящей птицы, — и тексты там располагались соответственно. Интересно, что из этого сохранилось? Возможно ли собрать и переиздать все это?

    Да, всего не упомнить. Сергей Сигей и Ры Никонова занимались и шумовой поэзией. В глухие 70-е, в начале 80-х они давали концерты в Ленинграде и в Москве. Потрясали мешочком с камешками, ложились локтями и носом на пианино и т.п. В руках настоящего художника все может стать искусством.

ЭДУАРД ЛИМОНОВ

«...И примкнувший к ним Лимонов». В конце 60-х в Москве, а затем и в Долгопрудной у Евгения Леонидовича Кропивницкого появился этот замечательный, подобный Жюльену Сорелю или Растиньяку молодой человек, харьковчанин, поэт, решивший завоевать Москву.

    Стихи были свежи, раскованны, «обэриутны» и в общем близки нам — лианозовцам. Мы коротко сошлись, как писали в XIX веке. Надо было выяснить позиции друг друга и, шагая по Москве, мы решили, что наш идеал в поэзии — Катулл и что столица похожа на Древний Рим времен упадка.

    Совершенно сам по себе, безумного честолюбия, поэт жаждал признания столичной богемы. Лимонов был беден и неприхотлив, но любил пофрантить. Поэт шил брюки знакомым и стал довольно широко известен, как говорится, в узких кругах. Кроме этого, он печатал на машинке книжки своих стихов, переплетал их и продавал по 5-10 рублей. У меня до сих пор сохранилась одна такая книжка. Переплет из простого упаковочного картона, бумага серая, грубо скрепленная. Все в духе времени. Вообще у Лимонова всегда было чувство времени.

    В Нью-Йорке, затем в Париже, в эмиграции, он перестал писать стихи, но начал издавать свои романы, которые получили теперь широкую известность.

    Лучший из романов, по-моему, «Это я — Эдичка». Когда я получил его по каналам самиздата, еще на машинке, я сразу написал ответ, в котором были такие слова: «Это кровоточащая повесть о любви». Того же мнения я и теперь.

ЮРИЙ МИЛОСЛАВСКИЙ

Много слышал о писателе Юрии Милославском — из Израиля, Нью-Йорка. Наконец в конце января 1996 года, в Америке, увидел его воочию. Никогда не подозревал, что Юрий Милославский, такой жесткий и современный, тоже из Харькова. Поистине плодоносящий город! Мне понравился этот крупноголовый, лысоватый, бритый человек в синем свитере и черном пальто.

ВАГРИЧ БАХЧАНЯН

«Мертвые душечки» — книжка, состоящая из некрологов с фотографиями умерших еврейских женщин, старух с грустными глазами и растерянными лицами, в общем, эмигранток.

«Ни дня без строчки» — тоже книжка, в виде дневника, каждый день в котором отмечен строчкой многоточий. И еще много остроумных литературных игр, неожиданных художественных выдумок.

    Таким я запомнил художника и поэта Вагрича Бахчаняна. Он — что называется, нормальный концептуалист, поэтому, где кончается художник и начинается поэт, уловить подчас невозможно.

    Недаром после переезда из Харькова в Москву он несколько лет работал на 16 странице «Литературной газеты» и тем ее сильно украсил — даже не верится, что такое было.

    В 1977 году его стихи опубликовал Михаил Шемякин в своей антологии «Аполлон-77». В Париже его книжечки издает Мария Васильевна Розанова, тонкий ценитель игр, в том числе и литературных.

«ГНОЗИС»

К середине 70-х в Нью-Йорке возник новый «тамиздат» — философско-литературный альманах «Гнозис», который издавал прозаик, поэт, философ-мистик, последователь Гурджиева Аркадий Ровнер. Как поэта его читали в самиздате с начала 60-х и даже в 50-е еще в Москве. За последние два десятилетия «Гнозис» стал заметным изданием на Западе и у нас. В отличие от многих эмигрантских журналов и альманахов «Гнозис» печатал авторов, что называется, по гамбургскому счету, а не по политической ориентации. Жена Аркадия Ровнера — поэт и критик Виктория Андреева написала по этому поводу заметную статью «Третья литература». Оба они были легки на подъем. Ученая чета опоясала чуть ли не весь земной шар: от Нью-Йорка до Лондона и Парижа, от Фрайбурга до Сеула... Вернувшись в Россию, Аркадий Ровнер стал профессором МГУ и издал «тамиздат» уже здесь: как свои произведения, так и «Антологию Гнозиса».

АНДРЕЙ МОНАСТЫРСКИЙ

Еще с конца 60-х в Москве делал свои книжки концептуальных стихов, многие из которых были основаны на повторах и вариациях, поэт и художник Андрей Монастырский. В начале 1976 года он образовал группу «Коллективные действия».

    «Для круга московских концептуалистов это обозначало перемещение эстетического внимания от текста к событию. Еще до того, как образовалась группа, этот переход к несимволической деметафоризированной эстетике происходит в объектах «поэзии действия» А. Монастырского. Предметом рассмотрения и эстетического восприятия становится просто звучание («Пушка») или время перематывания нитки с одной дощечки на другую («Моталка») и т.п.» Так писали о нем в 1991 году в книге «Другое искусство».

    Мне рассказывали о первой акции группы «Коллективные действия». Зимой на опушке леса собрались зрители. И ждали. Через несколько минут вдали появились двое, подошли к ожидающим и раздали всем документы, подтверждающие их присутствие на акции, которая на том и закончилась. Долгое время у меня дома хранилась клетка с документом, удостоверяющим, что я купил душу американского художника. Кого я купил — забыл, потому что при переездах моих клетка с душой исчезла. Но это уже дела Комара и Меламида, а они, по-моему, стихов не писали.

РИММА ГЕРЛОВИНА

Римма Герловина писала стихи кубиками. Есть у нее и кубик, построенный по мотивам моего стихотворения: на каждой стороне напечатано: «Вон там убили человека» — и на крышке тоже. Кубик открывается, а внутри — вторая строка: «Пойдем посмотрим на него». Еще она мастерила книги-стихотворения с бесконечными строками: книга раскрывается, как ширма, и через все страницы тянется строка нерасчлененных слов, слитых в одно нескончаемое слово. Есть у нее книга, в которой стихи записаны для одновременного произнесения несколькими читателями. Получается хоровое пение стихов.

    Она с мужем-художником давно живет в Нью-Йорке: делают совместные выставки. Хотелось бы посмотреть на ее кубики.

ДМИТРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ПРИГОВ

Сначала был художник Дмитрий Александрович Пригов, потом стал антипоэт Дмитрий Александрович Пригов. А уж потом поэт и художник Дмитрий Александрович Пригов. Так трансформировалось общественное сознание.

    Лозунг поэта — «ни дня без строчки». Поэтому стихов и текстов создано многие тома. Наибольшую известность получил цикл стихов о милиционере, который и ходил долгое время в самиздате, передавался буквально из уст в уста.

    Поэт Дмитрий Александрович Пригов стихи свои пел, выкрикивал с эстрады, сжигал всенародно рукописи и производил другие не менее эффектные действия. Последнее, что он совершил, (я рассказываю об этом, как о подвигах Геракла), — это заложил огромную массу своих текстов в «Интернет», и каждый, кто подключен к общей сети, раз в месяц получает определенную порцию стихов Дмитрия Александровича. Что ж, подобные честолюбие и устремленность в будущее достойны любого авангардиста. Но компьютер и сам умеет сочинять стихи, была бы программа. У меня есть такая программа, американская. Три стихотворения я перевел на русский, потом надоело — слишком просто.

ЛЕВ РУБИНШТЕЙН

Поэта Льва Рубинштейна я встречал еще очень молодым человеком. Он писал тогда экспрессионистические стихи. Через несколько лет я слышал Льва Рубинштейна, если не ошибаюсь, у художника Кабакова, в его мастерской на чердаке. Поэт вынул из сумки кипу библиотечных карточек и стал читать свои записи, откладывая прочитанное в сторону. Это были очень необычные по своей остраненности и внеэмоциональности тексты. Речь шла о некоем событии, суть которого так и оставалась непроясненной.

    После я слышал разные выступления и разные — не сказать стихи, скорее поэтические тексты — в различных московских компаниях. Я все думал, как же это можно издать. Первая книжка-каталог появилась в конце 80-х. Потом тексты Льва Рубинштейна стали печатать в периодике. Они выглядели, как тексты из Библии — стихи под номерами, и тоже воспринимались свежо и интересно.

    Все-таки, мне кажется, здесь не обошлось без Ильи Кабакова — мощного новатора, который и на меня повлиял. Когда Илья показывал свою тематическую графику, он неторопливо доставал из папки графические листы с очень похожим рисунком и текстом, а потом шли пустые листы, которые также полагалось разглядывать. Но в целом поэзия Льва Рубинштейна нова и оригинальна. Тут, я бы сказал, предполагается совсем иное отношение к тексту. Всё на одном уровне.

ТАТЬЯНА ЩЕРБИНА

Поэт Татьяна Щербина дебютировала в 1980 году на так называемом «Вечере неофициальной поэзии» в Центральном доме работников искусств. Афиша гласила «Поэт — профессия или...» Уж не знаю, что имели в виду устроители, но пришли официальные критики, и получился скандал.

    А еще раньше Татьяна Щербина профессионально наладила своеобразный «самиздат». «Издательство» работало так. Автор печатал на машинке свою рукопись в количестве 4-5 экземпляров. Художник рисовал, фотограф делал снимки иллюстраций, а переплетчик (одно время им был поэт Алеша Бердников) изготавливал романтический переплет в виде готического рельефа, обтягивая его материей. Получалась довольно солидная книга. Поклонники покупали, и, по словам автора, хорошо платили. К последней книжке, которая вышла в самиздате в 1985 году, написал предисловие известный критик Лев Аннинский. Потом у Татьяны Щербины выходили книги стихов во Франции, в России. Была не раз она отмечена и премиями. Но это уже в наши новые времена.

АЛЕКСЕЙ ПРОКОПЬЕВ

Поэт, идущий от Мандельштама и развивающий русскую поэзию, я бы сказал, в интуитивно-мистическом духе. В некоторых его стихах слышится явное язычество, проступает север, пустыня духа.

ВИКТОР КРИВУЛИН

Он появился, опираясь на палку, из-за угла нашего дома — я жил тогда на 3-й Мещанской. А уж потом я посетил его большую коммунальную квартиру на Петроградской. Это был поэтический центр, можно сказать, всего Питера. То и дело раздавались телефонные звонки, приходили молодые поэты, появлялись девушки, целые компании. Приехать в Ленинград и не зайти к Кривулину — мы, москвичи, себе этого не представляли...

    Но еще раньше все же была квартира 37. Там он жил со своей тогдашней женой Таней Горичевой — и тоже было много приходящих, которые делились на поэтов и философов. Философы были по части Тани. Я как-то посидел на очередном философском собрании, показалось скучновато. Помню оранжевый свет абажура на столе с рукописями. Здесь творился самиздатский журнал 37. И на входной двери — мелом 37. И в памяти — 37 год. Так что все одно к одному.

    В 70-х появились и самиздатские журналы, в Питере их было много: «Часы», «Обводной канал», «Митин журнал» и другие. Конечно, для ГБ это была серьезная работа. А для поэтов — отдушина и возможность хоть как-то реализоваться в печати, потому что все эти кипы машинописных листов (многие журналы были толстыми, не тоньше «Нового мира») приезжали на «Красной стреле» в Москву, а затем разлетались по всей России.

ЕЛЕНА ШВАРЦ

Самобытное экспрессивное дарование Елены Шварц сразу выделило ее из круга пишущих, но не печатающихся ленинградцев. Ведь тогда как было? Если тебя не печатают, а читают, предположим, в студенческих кругах, смело объявляй себя гением. Кто возразит, тот, значит, тебя просто не понимает. И особенно в Питере, в этой туманной атмосфере бывшей Северной Пальмиры расхаживали по компаниям разные «великие» поэты, все больше «бродскообразные». Новому поколению — кругу Кривулина и Елены Шварц — необходимо было с самого начала противопоставить манере Бродского свое, другое, что они и сделали. Очень давно я прочел в машинописи одно стихотворение Елены Шварц. Самого стихотворения уже не помню, но ощущения были яркие: вода, лодка, перевозчик, видимо Харон, не то люди, не то тени. Мистичность, но свежая, веяло чем-то польским, славянским. Я понял: появился новый поэт.

    Помню выступление Елены Шварц в мастерской Ильи Кабакова на чердаке дома «Россия», что на Сретенском бульваре. Невысокая, склонная к полноте женщина с маленькими ручками то и дело поправляла и зажигала свечи, горящие перед ней на пюпитре — свечи падали и гасли. И вообще мешали слушать. Но этот наивный антураж, видимо, был необходим поэтессе. Что-то чудилось забытое, провинциальное. Мне было смешно. Потом я услышал от кого-то ее отзыв: «Сапгир смотрел на меня холодными глазами». Романтично, но непохоже. Хотя... может, поэзия в современном мире и есть какая-то непонятная самоделка, ну вроде деревянного бруска, так отовсюду продырявленного, что дерево тонет в воде.

СЕРГЕЙ СТРАТАНОВСКИЙ

Стратановский стал довольно широко известен нам, москвичам, в 70-х годах. Его печатали самиздатские ленинградские журналы, в «Аполлоне-77» его опубликовал Михаил Шемякин. Как я понимаю, этот коренастый, ученого вида немногословный поэт был в некотором роде философом и идеологом этого круга. Вот как пишет о нем друг его и соратник Виктор Кривулин: «После окончания университета в 1968 году поэзия становится главным делом жизни Стратановского. Точкой отсчета можно считать 21 августа 1968 года, когда реакция на вторжение в Прагу войск Варшавского договора окончательно определяет нравственную позицию нового литературного поколения и сообщает стихам Стратановского ту мучительную горько-ироническую ноту, которая и позже будет присуща большинству его стихотворений.

    Наиболее интенсивный творческий период для него — 1968—1973 гг. В это время он посещает Центральное лито при Ленинградском союзе писателей, где поэт Г.С.Семенов объединил наиболее талантливых представителей новой поэтической волны — Олега Охапкина, Бориса Куприянова, Петра Чейгина, Елену Шварц, Елену Игнатову, Тамару Буковскую, Александра Миронова и др. О публикациях в официальной печати тогда не могло быть и речи, однако у поэта появляется собственная — и довольно обширная — аудитория читателей и поклонников. Первый, машинописный, сборник стихотворений Стратановского «В страхе и трепете» распространялся в самиздате еще в 1979 году и высоко оценивался как в околодиссидентской среде, так и многочисленными любителями поэзии Ленинграда и Москвы.

    С 1975 года Стратановский активно участвует в неофициальном религиозно-философском семинаре, который собирался в квартире 37 в доме 20 по Курляндской улице, где в то время возник эпицентр ленинградского андеграунда. С 1976-го он — один из основных авторов самиздатских журналов «37», «Часы» и «Северная почта», где публикует не только стихи, но и рецензии, филологические статьи. После закрытия в 1981 году «37» и «Северной почты» Стратановский совместно с Кириллом Бутыриным издает «толстый» литературный и социально-философский журнал «Обводный канал», который регулярно выходит вплоть до конца 80-х годов. С 1977 года стихи Стратановского регулярно публикуются в эмигрантских изданиях — «Русская мысль», Вестник РХД, «Грани», «Новый журнал» и др. С 1981 г. Стратановский — член правления «Клуба-81», объединившего около 70 неофициальных литераторов Ленинграда. Первая официальная публикация на родине — в 1985 г. в сборнике «Круг».

    В настоящее время регулярно публикуется в литературно-художественных журналах Петербурга, Москвы и провинции («Нева», «Звезда», «Знамя», «Арион», «Волга» и др.)».

БОРИС ВАНТАЛОВ

Борис Ванталов, он же Б.Констриктор, был автором «Траспонанса», который выпускали в Ейске Сергей Сигей и Ры Никонова. Приехав к ним однажды из Крыма, я познакомился со скромным молодым человеком, с которым мы побродили несколько дней по выжженному солнцем курортному городку. Вокруг шумели мамаши с детишками, а мы говорили о поэзии.

ИГОРЬ БУРИХИН

Году в 1992 был я в Германии в гостях у профессора Вольфганга Казака, в его деревне Муха под Кельном. По дороге в город заехали мы в соседнюю деревню. Там, оказывается, живет мой давний питерский знакомый, ныне эмигрант — поэт Игорь Бурихин. Стены его дома были завешены геополитическими текстами. Фигуры, исполненные автором (по географической карте черным очерчено): Большая Медведица (это Россия), крошка Цахес (Западная Германия), ему в затылок — кулак (ГДР). Во дворе стояла металлическая инсталляция до третьего этажа.

    Как объяснил мне потом поэт, сначала он устраивал уличные чтения в городах Германии и Италии, а поскольку слушатели не понимали его мистических и геополитических стихов, Игорь Бурихин стал прибегать к визуальному показу. В 1988 году мы участвовали с ним в одной выставке, в Германии: я — заочно (визуальные рубашки с текстом — сонетами «Дух» и «Тело»), Игорь Бурихин представлял «тело как текст». Посреди зала стояла копировальная машина, а поэт нагишом ложился на ксерокс, после чего отпечатки его членов были соединены вместе и представлены как единая картина.

    В начале 70-х поэт жил в Ленинграде, дружил с Виктором Кривулиным и Еленой Шварц, но, собственно, к группе «37» себя не относит. Тогда же он издал свои стихи машинописной книжечкой — «Опыты соединения стихов посредством стихов».

КАРИ УНКСОВА

Знал я эту тонкую умную женщину — и в Ленинграде видел, и затем в Москве, в известном в свое время салоне Ники Щербаковой. Стихи у нее тоже были тонкие, прозрачные и, я бы сказал, разумные. Я был свидетелем: все, Кари совсем собралась, уезжает, оформляет документы на Запад, приехала попрощаться. И затем — это нелепое известие, как громом всех поразившее.

    Вот что пишет о ней Наталия Доброхотова: «Участия в самиздатском журнале «Женщина и Россия» власти ей не простили. После всевозможных угроз и издевательств, анонимок, обысков, пятнадцати суток, — от нее потребовали согласия на эмиграцию. Но уехать она не успела. 4 июня 1983 года ее сбила машина, и через несколько часов она умерла, не приходя в сознание. Дочери ее было тогда 17 лет, сыну 8. Расследование не производилось».

© Тексты — Авторы.
© Составление — Г.В. Сапгир, 1997; И. Ахметьев, 1999—2015.
© Комментарии — И. Ахметьев, 1999—2015.
© Электронная публикация — РВБ, 1999—2015.
РВБ
Загрузка...