| Главная страница | Содержание |   Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 1 (1994)  
   
english
 
 
 

М. М. КЕНИГСБЕРГ

ИЗ СТИХОЛОГИЧЕСКИХ ЭТЮДОВ
1. Анализ понятия «стих»

Подготовка текста и публикация С. Ю. Мазура и М. И. Шапира
Вступительная заметка и примечания М. И. Шапира

 
 
 


Полный текст (HTML) Полный текст (PDF)

 

Резюме

Максим Максимович Кенигсберг (1900—1924) был одним из наиболее одаренных филологов своего поколения; если бы не скоропостижная смерть на 24 году жизни, он занял бы видное место среди классиков нашей науки. Его талант по достоинству оценили многие выдающиеся современники, в том числе Г. Г. Шпет и Г. О. Винокур — оба они посвятили свои книги памяти молодого ученого. Реализовать себя в полной мере Кенигсберг не успел, но лучшее из написанного им намного опередило время и по сей день не утратило своего значения.

Несмотря на то что Кенигсберг сумел оказать сильное влияние на коллег, имя его было вскоре забыто, и сегодня он почти неизвестен. Самые значительные его работы еще недавно считались утерянными и были обнаружены только в 1990 г. Публикуемая статья — из их числа: в ней с феноменологических позиций дается одно из лучших лучших определений стиха в отличии от прозы. Кенигсберг исходил из того, что «анализ искусства есть анализ форм выражения, словесных форм», и в этом ученый был близок к другим русским «формалистам». Однако, в отличие от иных представителей «формальной школы», Кенигсберг в первую очередь противопоставлял не «форму» и «материал», а «форму» и «содержание»: он полагал, что материал становится «релевантным для значимости художественного произведения лишь в том случае, когда он представляет собою шаткую систему форм <...> когда сам этот „матерьял“ является выражением некоторого художественного (resp. культурного) сознания». Поэтому основной вопрос стиховедения затрагивает не отношения «стиха» и «языка», то есть «формы» и «материала», а отношения «стиха» и «прозы», то есть разных речевых форм.

В поисках формального отличия стиха от прозы рождалась «феноменология стиха». Рассматривая прозу как немаркированный член привативной оппозиции, Кенигсберг хотел найти «тот необходимый признак, ту характерную черту, которая кладет резкую грань между стихом и не-стихом». Этим поискам мешала сама литература, деятели которой, казалось бы, всячески «размывали» границу между стихотворной и прозаической речью: формы, подобные верлибру, воспринимались как уступка прозе, а «версэ» или ритмическая проза — наоборот, как уступка стиху. Но Кенигсберг, по его собственным словам, стремился представить стих «в своей феноменальной целостности»: «Если стих — нечто несомненно специфическое, если стихотворное слово обладает об’ективными формальными признаками, то закон исключенного третьего простирает и на него свое мощное действие». Исследователь был убежден, что специфическое отличие от прозы должно с неизбежностью проявиться в каждом конкретном стихе; если же у некоторых стихов такого specifici нет, значит, его лишен и стих в целом. По этой причине Кенигсберг построил свою теорию стиха не на частотных случаях, а на исключениях и контрпримерах, справедливо полагая, что в маргинальных формах отчетливее выражена природа явления.

Если найти рубеж, за которым стих неотличим от прозы, то тем самым будет найдена и граница между ними: «В борьбе против класического стиха верлибристы несколько перетянули. Некоторые <...> поэты дошли до того, что стихи свои стали печатать в одну строку, как прозу <...> Эта мера действительно стерла у стиха его границы». Стих, записанный in continuo, перестает быть стихом. Следовательно, стих есть стих, и это не тавтология, так как слово «стих» тут выступает в двух противоположных значениях — широком и узком: «стихом» называют стихотворную речь в целом (1) и основную единицу этой речи (2), однако стих в первом смысле этого слова есть там и только там, где есть стих во втором смысле. Будучи записанными прозой, сплошь, стихи «не могут быть признаны стихами ни в коем случае. Они нарушают основной стихотворный принцип — „принцип стиха“, как отдельной <...> единицы, данной и в графике, как графическая обособленность».

Отсюда ясно, чем было вызвано особое доверие Кенигсберга к графике при недоверии к «акустическому, психологическому или modo novissimo фонологическому наблюдению и эксперименту»: при «графическом изображении» «отступает на задний план, становится совершенно излишней тонкая нюансировка акустического материала, а важна лишь презентация формально-языковых категорий <...> преимущества графики в том, что она <...> стирает то суб’ективное, случайное, что вносится в идеально-формальную языковую систему, об’ективно существующую вне той или иной ее материализации <...> Графика всегда дана гораздо отчетливее <...> чем звук; индивидуальные ее колебания гораздо менее скрывают графему, чем индивидуальные звуковые отклонения соответственную фонему». Те же резоны вызвали фонологическую критику традиционной фонетики: согласно Соссюру (в пересказе Кенигсберга), «социальный факт начинается там, где слушающий выделяет из <...> причудливого многообразия фактов говорения определенный слуховой образ, асоциированный с определенным концептом <...> Нельзя не отметить в этом <...> близости де С<осюра> к идеям Бодуэна де Куртенэ, так как image acoustique соответствует понятию фонемы, выставленному русским ученым». Как ни парадоксально, Кенигсберг нападал на фонологию с позиций самой фонологии: за множеством конкретных звучаний он старался разглядеть значимый инвариант, некую «идеальную форму», но только не «фонему», а «графему» или «стихему». Такой анти-фонологический фонологизм станет понятнее, если учесть, что стихология Кенигсберга имеет с фонологией Якобсона общие мировоззренческие корни, а именно «reine Phaenomenologie» Гуссерля.

В соответствии с теорией Кенигсберга, стихотворная речь — это «речь, разбитая на ряд заключенных в себе единств, не связанных обязательной связью с логическим или синтаксическим членением, — единств, об’единенных (графически) однородной системой разделения и (акустически) однородной интонацией концов (мелодикой <...>)». Несмотря на некоторую неловкость, это определение кажется исключительно удачным; до некоторой степени к нему приближается лишь интерпретация стиха у Ю. Н. Тынянова, особенно в том, что касается центрального понятия «стихового единства», которое независимо возникло у обоих исследователей. Едва ли не самое важное в «стиховом единстве», что оно не связано «обязательной связью с логическим или синтаксическим членением». Кенигсберг первым категорически заявил, что «существенная разница между стихотворным и нестихотворным ритмом связывается как раз с понятием о стихе, как некоторой автономной глосеме». Эта «автономность» состоит в «независимости» стиха «от граматических конструкций» и даже «от основного смысла языка», и наоборот. Если в прозе грамматическая сегментация рассогласована с ритмической, предпочтение отдается первой, а если в стихе — второй. Это проявляется в разного рода enjambement’ах, многочисленные виды которых вслед за Б. М. Эйхенбаумом подвергли анализу Кенигсберг и Тынянов. Суть этого явления — в постоянной возможности несовпадения ритмических членений с членениями синтаксическими и семантическими: важно, что стих в принципе «может разрушать синтагматическую, морфематическую и лексемную структуру языка» (крайним проявлением этой возможности становятся внутрисловные, внутриморфемные и внутрислоговые переносы). Разумеется, автономные ритмические членения не ограничиваются концами строк; они могут образовывать более крупные единства (например, такие как строфа) и более мелкие (например, полустишие); однако все членения, помимо деления на строки, являются факультативными и производными.

Выводы, к которым пришел Кенигсберг, во многом совпадают с тыняновскими. При этом Кенигсберг нередко бывал строже и последовательнее Тынянова: первый создавал «логику», второй — «онтологию» стиха. В любом другом случае хватило бы куда меньшего количества совпадений, чтобы задаться вопросом о «заимствованиях и влияниях», но оригинальность обоих ученых на сей раз вне сомнения — это чистый случай конвергенции филологических идей. Кроме того, сходство между обеими концепциями лежит в основном в сфере формального анализа стиха. Но языковой формой Кенигсберг был готов признать лишь такую, которая «имеет значение» и «репрезентирует смысл»: вся феноменология стиха создавалась, чтобы поставить вопрос о стихе как особом «знаке». Тем не менее ключевая проблема отношения между стихом и смыслом Кенигсбергом была только очерчена. Первые подступы к ее подлинному решению сделали другие филологи, прежде всего Тынянов («ритм и смысл») и особенно Винокур («метр и значение»).

 


Полный текст (HTML) Полный текст (PDF)

Philologica

 
english
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017
Загрузка...