| Главная страница | Содержание |   Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 4 (1997)  
   
english
 
 
 

М. И. ШАПИР

ФЕНОМЕН БАТЕНЬКОВА И ПРОБЛЕМА МИСТИФИКАЦИИ
(Лингвостиховедческий аспект. 1—2)

 
 
 


Полный текст (HTML) Полный текст (PDF)

 

Резюме

1. Введение. Не только жизнь Гавриила Батенькова (1793—1863), но и посмертная судьба его творений оказалась полна многих трудноразрешимых загадок. Поэт-декабрист, которому посчастливилось увидеть напечатанным (да и то анонимно) лишь поэму «Одичалый», долго считался автором одного этого произведения, получившего к тому же у литературоведов прошлого весьма сдержанную оценку. Со временем нашлись и другие его стихи, но они также были признаны «неискусными». Отношение к Батенькову-поэту коренным образом изменилось только в самые последние десятилетия, в первую очередь благодаря монографии Александра Илюшина «Поэзия декабриста Г. С. Батенькова» (Москва 1978), где впервые был напечатан целый ряд первоклассных стихотворений. Однако сегодня львиная доля опубликованного Илюшиным, составляющая, быть может, лучшее из наследия Батенькова, не находит документального подкрепления: хранившийся в одном из государственных архивов «рукописный сборник батеньковских стихотворений, подаренный автором С. П. Трубецкому», куда-то бесследно исчез. Покуда он не отыщется, к вопросу о подлинности многих произведений Батенькова нельзя будет подступиться иначе, как с помощью филологической критики текста. Поэтому цель работы — выяснить, что может дать текстологии сравнительный лингвостиховедческий анализ подлинного и сомнительного Батенькова на фоне русской поэтической традиции ХVIII—ХХ вв.

До сих пор стиховедение часто пасовало даже перед простыми задачами. Способно ли оно в таком случае хоть чем-нибудь помочь текстологии, когда мистификация не бросается в глаза и в создании сомнительного текста, возможно, принимал участие одаренный поэт и филолог? А чтобы признать сложной проблему подлинности поэтического наследия Батенькова, оснований более чем достаточно. Во-первых, тексты, введенные в оборот Илюшиным, имеют хорошую легенду: публикатор ссылается на рукописи Батенькова, материальное существование которых подтверждается архивной описью. Во-вторых, некоторые произведения из пропавшей единицы хранения изучались и даже частично публиковались еще до выхода монографии Илюшина, так что если перед нами мистификация, то подлинные стихи с неподлинными перемешаны в ней самым тщательным образом. И наконец, в-третьих, пока еще никто в подлинности этих стихов не усомнился, а между тем произведения из пропавшей тетради, неоднократно перепечатанные массовыми тиражами, сделали объектом своего исследования многие, в том числе авторитетные, филологи (и среди них В. Н. Топоров).

Почему же тогда вообще надо ставить вопрос о мистификации, вместо того чтобы поблагодарить публикатора, сохранившего для нас то, чего не сумели сберечь работники государственного архива? Оправдание скептицизма заключено в характере творческой личности Илюшина: он не только профессиональный стиховед, но и талантливый стихотворец, так сказать, протеического склада, легко и охотно прячущий лицо под разными поэтическими масками. Илюшин — поэт-переводчик с тягой не то что к буквализму, а к поэтической мимикрии. В то же время оригинальные стихи он не решается печатать под своим именем: из трех опубликованных им поэм две приписаны «неизвестному автору», третья — Аполлону Григорьеву. Как текстолог Илюшин склонен чуть ли не к соавторству с поэтами прошлого: так, размышляя над лакунами в стихах Полежаева, исследователь взамен утраченных сочинил ряд собственных строк, по недоразумению включенных коллегами в собрания сочинений Полежаева. Еще одна ипостась Илюшина — это редактор-мистификатор: составляя текст Дантова «Ада» из переводов разных поэтов, Илюшин унифицировал некоторые реалии, для чего, в частности, анонимно переписал две терцины Катенина. Ясно, что по характеру дарования Илюшин вполне мог бы быть автором сомнительных стихотворений. Но отсюда, однако, ничего не следует: сторонникам версии о фальсификации нужно еще доказать, что автором этих стихотворений никак не мог быть сам Батеньков. Не исключено, что эта задача нашей науке не под силу.

2. Стих. Сравнение подлинных и сомнительных текстов было проведено в трех направлениях: стиховедческом, лингвостиховедческом и лингвистическом. (В настоящем выпуске журнала излагаются только результаты сопоставительного изучения стиха). В области метрики и строфики две группы текстов наряду с глобальным сходством обнаруживают некоторые частные отличия; при этом метрика менее «классична» у аутентичного Батенькова, а строфика — у его alter ego. Но такой результат в равной мере может быть «естественного» и «искусственного» происхождения: метрико-строфические нормы поэтического текста являются наиболее общими и внешними; они отчетливее осознаются и потому проще усваиваются. Напротив, слишком рабское их калькирование, боязнь на шаг отступить от оригинала могли бы только усилить подозрение, и такой знаток стиха, как Илюшин, непременно это бы предусмотрел.

В области ритма ударений сходство между Батеньковым и dubia прямо-таки поразительное. И тут и там ритмический профиль 4-стопного ямба принадлежит к так называемому «переходному типу»: ударность первых двух стоп совпадает или приблизительно совпадает, а расхождение в частотности ритмических форм не превышает 2%. Но Илюшин со свойственной ему ритмической чуткостью вполне мог манеру Батенькова подделать: в свое время, стремясь перевести «Оду Приапу» так, как если бы этот перевод был выполнен лет на двести раньше, Илюшин идеально воспроизвел ритмику русского стиха второй половины ХVIII в. Сходство в структуре словоразделов оказывается уже не столь внушительным, но никакого текстологического вывода из найденных различий сделать нельзя: в dubia ритм словоразделов несколько архаичнее в полноударных строках, а у Батенькова — в строках с пиррихиями на 2-й или на 3-й стопе, но если слить все тексты воедино, суммарные параметры вплотную приблизятся к средним показателям по периоду.

Наряду с «горизонтальным» ритмом, то есть ритмом отдельных строк, был рассмотрен ритм «вертикальный», создаваемый их сочетанием. Автор (или авторы) интересующих нас произведений совершенно равнодушны к уровню монотонии: распределение изоморфных строк по тексту в точности соответствует математической вероятности. Уникальная акцентная структура десятистишия также сближает Батенькова с dubia: в сравниваемых группах стихотворений начальное четверостишие одической строфы организовано по модели ХХ в. (волнообразное понижение ударности строк от начала строфоида к его концу), тогда как конечное шестистишие — по модели ХVIII в. (повышение ударности по краям строфоида и понижение в середине). Кроме того, и в подлинных, и сомнительных стихах прослеживается тенденция к гомологическим композициям: во всем нашем материале чаще, чем можно было бы ожидать, рифмуются строки одинаковой ритмической формы; при этом корреляция между ритмом и рифмой нередко усиливается синтаксическим параллелизмом и случайными рифмами внутри строк. Вместе с тем, мы не вправе исключить вероятность того, что гомологические композиции — это общее место поэтического языка, нередко диктуемое грамматическим тождеством рифмующихся слов.

В отличие от метрических, строфических и ритмических характеристик, свидетельствующих о глубоком структурном сходстве авторитетных и неавторитетных текстов, сравнительное изучение рифмы ставит нас перед фактом их не менее глубоких различий. Но затрагивают эти различия далеко не все аспекты рифмовки. Например, уровень точности мужской рифмы в dubia сопадает с батеньковским, а падение уровня точности женской рифмы достигается преимущественно вследствие скачкообразного увеличения числа приблизительных рифм: несовпадение заударных гласных в аутентичных стихах встречается только 2 раза, а в dubia — 29. Столь разительный контраст в системе рифмовки симптоматичен, и все же видеть в нем безоговорочное доказательство подложности сомнительных произведений было бы неправомерно. Дело в том, что стихи, подтверждаемые рукописями или прижизненными публикациями, как минимум на две трети относятся к 1810— 1820-м годам, тогда как 80% строк, требующих атрибуции, в издании 1978 г. датированы 1850—1860-ми годами. Согласно данным Гаспарова, с 1810-х годов по 1850-е максимальная употребительность приблизительных рифм возросла более чем в 10 раз. Эволюция совершилась не только благодаря смене поколений; от десятилетия к десятилетию менялась поэтика отдельных авторов. Иллюстрацией может служить стих Тютчева: по нашим подсчетам, приблизительные рифмы составляли у него в 1810-х годах 2,1%, в 1820-х — 6,5%, в 1830-х — 9,2%, в 1840-х — 13,2%, в 1850-х — 10,3%, в 1860-х — 17,9%, в 1870-х — 16,9%. Безусловно, у Тютчева процесс освоения приблизительных рифм протекал медленно и непрерывно, а у Батенькова (если расценивать авторитетные и неавторитетные его тексты как произведения одного автора) произошел качественный переход от более или менее строгого запрета даже на графическую диссимиляцию гласных к более или менее свободной их фонетической диссимиляции. Но ведь Тютчев, в отличие от Батенькова, не был на 20 лет отгорожен стенами Петропавловской крепости от литературного движения своей эпохи.

Не меньше фоники настораживает грамматика рифм в dubia. В подлинных стихах Батенькова грамматически тождественных рифм свыше половины — 52,9%, в стихах, ему приписываемых, — 37,2%. Но и это обстоятельство еще ни о чем не говорит. Роман Якобсон считал, что многовековая история русской рифмы есть история ее деграмматизации. Ранний Батеньков по уровню грамматичности близок к Ломоносову, «поздний» — к Фету. Не только подлинные, но даже сомнительные его стихи не идут ни в какое сравнение с Тютчевым, у которого пик грамматичности рифмы не поднимался выше 33,3%. Беспокойство, опять-таки, внушает лишь скачок, которым Батеньков в одночасье преодолел разрыв между поэтикой ХVIII и ХIХ в. Но ведь это natura non facit saltus (и то еще не наверное), а культура такими скачками изобилует. Написал же Батеньков первое стихотворение на воле бесцезурным 5-стопным ямбом, к которому прежде не обращался («Надежда», 1846), полюбил же он в конце жизни трехсложные размеры, хотя раньше никакой симпатии к ним не испытывал. Может быть, подобно метрике и строфике, изменилась его система рифмовки? Настаивать на этом я не решаюсь, но теоретически ничего неправдоподобного в таком предположении нет.

Неоспоримо, что стихосложение в dubia обладает рядом признаков, в том числе конститутивных, которые не находят соответствия в аутентичных произведениях. Некоторые из этих признаков укрепляют нас в необходимости иметь несравненно более веские подтверждения авторства Батенькова, чем простое ручательство публикатора. Но все установленные различия между подлинными и сомнительными стихами не выходят за рамки возможного в творчестве одного поэта и не дают права категорически утверждать, что приписываемые тексты никак не могли быть созданы в ХIХ в. Все, что остается, — это накапливать такие различия и надеяться, что изучение других уровней поэтического языка даст нам в руки такие аргументы, которые сделают самоочевидным решение заглавной проблемы.

Окончание статьи помещено в следующем выпуске журнала «Philologica»

 


Полный текст (HTML) Полный текст (PDF)

Philologica

 
english
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017
Загрузка...
каждый школьник хочет купить трюковой самокат для трюков | Сервисный центр http://rrservice.ru/.