| Главная страница | Содержание |   Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 6 (1999/2000)  
   
english
 
 
 

М. И. ШАПИР

О ПРЕДЕЛАХ ДЛИНЫ СТИХА В ВЕРЛИБРЕ
(Д. А. Пригов и другие)

 
 
 



 

Резюме

Стих представляет собой систему сквозных принудительных парадигматических членений, формирующих дополнительное измерение текста. Стиховые членения — сквозные, поскольку проходят через всё произведение или отрывок. Стиховые членения — принудительные, поскольку диктуются объективно выраженной волей автора, с которой воспринимающий не может не считаться. Стиховые членения — парадигматические: образованные ими ритмические единицы одного уровня соотносятся как варианты общего инварианта.

В большинстве случаев инвариантные отношения между одноуровневыми единицами стиха очевидны. Скажем, в сатирах Кантемира любая строка содержит 13 слогов, имеет женское окончание и цезуру после 7-го слога. В непереводных одах Ломоносова от начала стиха до последнего икта насчитывается 8 слогов, причем ударения неодносложных слов падают лишь на четные слоги строки. В оригинальных идиллиях Катенина ударными всегда оказываются первый и предпоследний слоги; в каждой строке по 6 ударений; интервал между ними не меньше одного слога и не больше двух, а последний интервал — непременно двусложный. Примеры стиховой инвариантности легко умножить, но ясно и так: именно инвариантность одноуровневых единиц стиха делает отчасти предсказуемым строение каждого следующего стиха. Эта предсказуемость обеспечивается внутристиховыми ритмическими константами, совокупность которых обычно называют метром в широком смысле.

Однако среди систем стихосложения есть и такая, что от метра свободна. Это верлибр, в котором ритмическое строение строк практически непредсказуемо: наименьшей парадигматической константой здесь является стих в целом. Разные строки в верлибре относятся друг к другу так же, как в силлабике — разные слоги, в тонике — разные такты, а в силлабо-тонике — разные стопы. Слоги, допустим, могут быть долгими или краткими, ударными или безударными, но в силлабическом стихосложении они приравниваются: например, в тринадцатисложниках Кантемировой «Петриды» иногда бывает три ударения (С ехидными власами, и единородна), а иногда — десять (О, бы плач сей мой быть могл, в стыд мне, нечто ложно), и это не нарушает изоморфности строк. Mutatis mutandis сказанное сохраняет силу по отношению к акцентному стиху, где приравнены односложные и многосложные такты, или по отношению к силлабо-тоническому стиху, где друг к другу приравнены стопы, хотя иные из них пропускают схемные ударения или получают сверхсхемные.

В верлибре аналогичным образом приравниваются строки: они тоже инвариантны и взаимозаменимы как единицы стиховой конструкции (но не по грамматическому, лексическому и семантическому наполнению). Более того, в верлибре изоморфизм стихов, как правило, проявляется в имплицитных ограничениях, накладываемых на длину строки. Так, в каждом из стихотворений, составивших «Александрийские песни» Кузмина (1906—1908), ударность колеблется в довольно узких пределах: разница между минимально и максимально ударными строками — не меньше двух ударений и не больше четырех. По числу ударений наиболее употребительные типы строк всегда предельно близки друг к другу: в стихотворении предпочитаются либо 2- и 3-ударные, либо 3- и 4-ударные. При этом две самых частотных размерности набирают в среднем 72%.

Изоморфизм строк проще выявлять на примере хорошо урегулированных верлибров вроде кузминских, но даже несравненно более свободный стих всё равно имеет ритмические ограничения. Диапазон колебания длины строк в «поэморомане» Сергея Нельдихена «Праздник» (1920—1922) намного превосходит тот, что наблюдается в «Александрийских песнях»: разные стихи вмещают от одного ударения до одиннадцати. Но и такой диапазон ничтожно мал по сравнению с возможным, тем более что сверхкраткие и особенно сверхдлинные строки встречаются достаточно редко. Подобно Кузмину, автор «Праздника» ориентирован на определенную длину строки, а стихи большей или меньшей протяженности встречаются у него тем реже, чем сильнее они отличаются от господствующей размерности.

Не следует думать, что ограничения, накладываемые на длину верлибров, непременно носят «естественный» характер и предопределены просодией языка. Свободный стих в четных («фабульных») главках поэмы Георгия Оболдуева «Поэтическое обозренье» (1931) утрированно аграмматичен и асемантичен. Межстрочные границы проходят внутри слов, внутри морфем и внутри слогов: <...> стекла в // окне <...>; <...> шли к // пруду <...>; Сол- // нце <...>; Я ус- // пел <...> Но несмотря на языковую «неестественность» и смысловую немотивированность построчного деления, длина стиха у Оболдуева подчиняется уже знакомым ограничениям. Видимо, верлибры «Поэтического обозренья» поэт выравнивал «на глаз», по количеству типографских знаков (включая пробелы): чаще всего попадаются 23-значные строки, диапазон колебания — от 17 до 32 знаков в строке, а на долю наиболее употребительных форм, составляющих четвертую часть ритмического репертуара (22—25 знаков), приходится 62,7% стихов.

Ритмическая инвариантность строк в свободном стихе налицо и у Кузмина, и у Нельдихена, и у Оболдуева. Другое дело, что ритмические ограничения в верлибре не позволяют предсказать строение каждого следующего стиха: о наличии ограничений мы узнаем постфактум, когда произведение прочитано, а то и проанализировано. Этим свободный стих разнится от других систем стихосложения: ритмические запреты в нем носят мягкий и неявный характер, и «нарушение» их не воспринимается как отступление от размера. В «Александрийских песнях» есть всего лишь одна 6-ударная строка (<...> я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем <...>), но мы не можем признать ее незаконной, как не могли бы признать таковой и более протяженную строку, если бы она вдруг появилась. Тем не менее какие-то ограничения существуют почти всегда: интуитивно мы понимаем, что нельзя удлинять строку бесконечно.

Вот почему так важно осмыслить эксперимент по удлинению стихотворной строки, который поставил Д. А. Пригов. Выражаясь метафорически, его стихотворение «Широка страна моя родная...» (1974) строится как набор «глосс»: собственные слова автора написаны «поверх» знаменитой песни и представляют собой многочисленные вставки в текст В. Лебедева-Кумача (1936). За счет добавлений широко раздвинуты пределы строки: по сравнению с обычными Пригов увеличивает их в сто раз, словно уподобляя пространство стиха «бескрайним» просторам Родины. В самой длинной строке сосредоточено 429 фонетических слов, но их могло быть и больше: не случайно строка завершается красноречивым и т. д. Из-за интерполяций от 5-стопного хорея «Песни о Родине» не остается ничего. Рифма тоже фактически уничтожена: многие строки дополнены с конца. В новой «редакции» песня превратилась в верлибр, свободный ритм которого иронически отвечает мотивам «вольного дыхания человека», «привольной и широкой жизни»: анакрусы и клаузулы не урегулированы, а число ударений в разных стихах меняется от 5 до 429.

Казалось бы, при таких ритмических характеристиках об изоморфизме строк не может быть и речи. Но — вопреки ожиданию — стихотворение Пригова перенасыщено внутри- и межтекстовыми парадигматическими связями. Во-первых, оно начинается и заканчивается так же, как у Лебедева-Кумача, текст которого по отношению к произведению Пригова выполняет роль, какую обыкновенно играет стихотворный размер: это матрица, заполнение которой допускает варьирование в рамках заданного инварианта. Далее, каждый стих исходного текста у Пригова обрастает однотипными наращениями, и в этом смысле строки текста-деривата изоморфны друг другу. Кроме того, все наращения носят характер пояснений, варьирующих главную тему строки (например: <...> И никто на свете — ни немцы, ни китайцы, ни американцы, ни англичане <...> ни народы Африки, ни народы Океании, ни народы Арктики, ни народы Антарктики <...> не умеют // Лучше нас смеяться и любить людей, животных, насекомых, птиц, рыб, микробов, вирусов, фагов, клетки, гены, ДНК, РНК <...> и т. д. ). Уточняемое и уточняющее, обобщение и перечисление соотносятся как инвариант и его варианты, выступающие в качестве членов одной семантической парадигмы.

Таким образом, парадигматические отношения в приговских верлибрах проникают внутрь строки. Если она очень длинная, составляющие ее слова и выражения входят в несколько микропарадигм. Член перечисления, находящийся на границе между ними, может по своей семантике принадлежать к одной парадигме, а по фонетической, морфологической, словообразовательной или синтаксической структуре — к другой: <...> не умеют // Лучше нас смеяться и любить <...> клизму, презервативы, аспирин, стрептоцид, энтеросептол, капли Зеленина, эффект Лебедева, закон Менделеева, теорию Эйнштейна <...> Иногда парадигматичность перечисления усилена клишированностью, цитатностью: <...> любить <...> Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Горького, Гомера, Феокрита <...> Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина <...>

Стихотворение Пригова, бесспорно, знаменует собой торжество парадигматической организации текста, присущей стиху как таковому. Правда, никаких ограничений на длину строки здесь нет: ряды перечислений открыты и потенциально неисчерпаемы (трижды они оканчиваются аббревиатурой и т. д. , по одному разу использованы и т. п. , и др. , и пр. ). Но снятие одних ограничений компенсируется появлением других, которые позволяют сохранить или даже усилить утраченный было изоморфизм.

 



Philologica

 
english
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017
Загрузка...