Вячеслав Иванов. Собрание сочинений в 4 томах. Том 2.

COR ARDENS

Книга первая:
COR ARDENS

Посвящение

ECCE COR ARDENS

Мэнада

СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ

Хвала Солнцу

Хор Солнечный

Солнце (Газэла)

Assai palpitasti

Завет Солнца

Псалом Солнечный

Солнце-Двойник

Сердце Диониса

De profundis

ОГНЕНОСЦЫ

Огненосцы (Дифирамб)

СУД ОГНЯ

Суд Огня

ГОДИНА ГНЕВА

Зарева

Месть Мечная

Озимь

Под знаком Рыб

Цусима

Астролог

Populus-Rex

Тихая Воля

Sacra Fames

Люцина

Язвы гвоздиные

Стены Каиновы

Палачам

СИВИЛЛА

На Башне

Медный Всадник

Iris in Iris

Молчание

СОЛНЦЕ ЭММАУСА

Путь в Эммаус

Лицо

Пасхальные свечи

I. Пусть голод пленниц-душ неутолим

II. Христос Воскрес! Воскрес Христос!

Мистический Триптих

I. Притча о Девах

II. Храмина Чуда

III. Небо — вверху, небо — внизу

Semper morior, semper resurgo

Тайный Голос

Аттика и Галилея

ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА

Песни из Лабиринта

I. Знаки

II. Тишина

III. Память

IV. Игры

V. Сестра

VI. В облаках

ПОВЕЧЕРИЕ

Загорье

Нива

Криница

Покров

Неведомое

Улов

Предчувствие

Exit Cor Ardens

КНИГА ВТОРАЯ:
SPECULUM SPECULORUM

Посвящение

ARCANA

Carmen Saeculare

Строки Валерио Брюсову

I. Subtile virus caelitum

II. Vitiato melle cicuta

III. Adamantina proles

IV. Aevum aetherium

Весы

Возрождение

Mi fur le serpi amiche

Узлы Змеи

Химеры

Созвездие Орла

Жертва Агнчая

Жрец озера Неми (Лунная баллада)

Сон Мелампа

Примечание к поэме: «Сон Мелампа»

РУНЫ ПРИБОЯ

Валун

Пригвожденные

Неотлучные

Об-он-пол

Знамения

Taedium Phaenomeni

Fata Morgana

В лепоту облечеся

Из далей далеких

Бессонницы

1. Что порхало, что лучилось,—

2. В комнате сонной мгла

3. Казни-ль вестник предрассветный

Рассвет

Утро

Весенняя Оттепель

Ливень

Осень

Фейерверк

Vates

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

На Родине

Москва

Духов День

Троицын День

Под березой

Март

Ущерб

Вечеровое Коло

Заря-Заряница

Мертвая Царевна

Ожидание

Повилики

В алый час

Лебеди

Сфинксы над Невой

ПРИСТРАСТИЯ

Терцины к Сомову

Апотропэй

«Венок»

Бог в Лупанарии

Сновидение Фараона

25 марта 1909

1. Как Рафаил, зрачок в ночи слепой

2. Вещунья снов, волшебных слов ведунья

Тени Случевского

Самоотчуждение

Золот-ключ

Таежник

Petronius Redivivus

Анахронизм

Выздоровление

Consolatio ad sodalem

Sonetto di Risposta. Осенены сторожевою Башней

Кошница Ор

Sonetto di Risposta. He верь, поэт, что гимнам учит книга

Надпись на исчерченной книге

Gastgeschenke

1. Wo mir Sonnen glühn und Sonnenschlangen

2. Dess Gesang dich muss verehren, Sphärenklang

3. Und war es kein Trug

4. Reime lern ich wieder binden

5. Gleich ich doch, wenn auch opfernd, einem Lamme

6. Die Zeit ist fern, wo man im Felsen grabe

Подстерегателю

Девяностолетней

Напутствие

Славянская женственность

Палатка Гафиза

1. Снова свет в таверне верных

2. Друзья! вам высоких веселий

Из Бодлэра

1. Сплин

2. Маяки

3. Человек и Море

4. Цыганы

5. Предсуществование

6. Красота

Из Байрона

1. Какая радость заменит былое светлых чар

2. Заветное имя сказать, начертать

3. Сияй в блаженной, светлой сени!

4. Надежду Счастьем не зови

5. На воды пала ночь, и стал покой

К. Бальмонту

Ее Дочери

Leoni Aquila Alas

Сорокоуст

Campus Aratra Vocat, Fatalia Fert Juga Virtus

I. Пройдет пора, когда понурый долг

II. Услада сирым — горечь правды древней

Ultimum Vale

ЭПИЛОГ

Поэту

1. Вершины золотя

2. Поэт, ты помнишь ли сказанье

3. Когда вспоит ваш корень гробовой

КНИГА ТРЕТЬЯ:
ЭРОС

Посвящение

I.

Змея

Сад Роз

Китоврас

Утро

Заря Любви

Заклинание

Печать

Сирена

Жарбог

Три Жала

Вызывание Вакха

Двойник

Ропот

Раскол

Ожидание

Гость

Целящая

Дверь

Лета

II.

Симпосион

I. Антэрос

II. Гермес

III. Похороны

Порука

Мать

Орлу

Небосвод

Истома

Зодчий

Художник

Кратэр

Пожар

Утешитель

Нищ и светел

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

I. Лучами стрел Эрот меня пронзил

II. Сон развернул огнеязычный свиток

III. Во сне предстал мне наг и смугл Эрот

IV. Таинственная светится рука

V. Ты в грезе сонной изъясняла мне

VI. Та, в чьей руке златых запруд ключи

VII. Венчанная крестом лучистым лань

VIII. Держа в руке свой пламенник опасный

IX. Есть мощный звук: немолчною волной

X. Что в имени твоем пьянит? Игра-ль

XI. Как в буре мусикийский гул Гандарв

XII. Клан пращуров твоих взрастил Тибет

XIII. В слиянных снах, смыкая тело с телом

XIV. Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет

XV. Когда уста твои меня призвали

XVI. Единую из золотых завес

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ:
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

КАНЦОНА

Великий колокол на богомолье тебя позвал

СПОР. Поэма в сонетах

Читателю

I. Явила Смерть мне

II. И с гневом я

III. Мне Смерть в ответ

IV. Сжал зубы гнев глухой

V. Злорадный страж

VI. Мне Смерть в ответ

VII. Как мертвый угль

VIII. Сказала. Я взглянул

IX. И в духе был восхищен

СЕСТИНА

У зыблемых набатом Океана

ВЕНОК СОНЕТОВ

I. Мы — два грозой зажженные ствола

II. Два пламени полуночного бора

III. Мы два в ночи летящих метеора

IV. Одной судьбы двужалая стрела

V. Одна рука одержит удила

VI. Единая двух коней колет шпора

VII. Два ока мы единственного взора

VIII.Мечты одной два трепетных крыла

IX. Мы двух теней скорбящая чета

X. Над мрамором божественного гроба

XI. Где древняя почиет красота

XII. Единых тайн двугласные уста

XIII.Себе самим мы Сфинкс единый оба

XIV. Мы две руки единого креста

КАНЦОНА II

Сидящею на мраморном столпе

ГОЛУБОЙ ПОКРОВ. Цикл сонетов

Prooemion

I. Покорствуя благим определеньям

II. Я видел: путь чертя

III. Над глетчером

IV. Пустынных крипт и многостолпных скиний

V. Когда бы отрок смуглый

VI. Есть нежный лимб

VII. И там войти в твое живое лоно

VIII.Лазурь меня покровом обняла

IX. И вновь Конь бледный зрим

КАНЦОНА III

Я вопрошал полуденные волны

ТРИПТИХИ

Розы

I. Пора сказать: я выпил жизнь до дна

II. Не ты ль поведала подругам

III. С порога на порог преодолений

Струи

I. Я озером дремал

II. Я льюсь, и льюсь

III. И ринула свой ключ

Мирты

I. Вращается несменно рдяный круг

II. Ты требуешь, Любовь

III. Еще видений слава осветляла

Снега

I. На свой утес

II. Оснежены сквозных ворот затворы

III. Мощь новую приемлют надо мной

Золотые сандалии

I.  Меж пальцами Твоих пречистых ног

II. Когда б я знал

III. Благословен твой сонм

ЭПИЛОГ

Ладья любви

Глосса

1. Виденьями и знаками меня

2. Я знаю: здесь любовь

3. Уже весны благоуханный дух

4. Последний знак, и будут два — одно

КНИГА ПЯТАЯ:
ROSARIUM

Посвящение

ПРОЛОГ

Ad Rosam

ГАЗЭЛЫ

I. ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I. Роза Меча

II. Роза Преображения

III. Роза Союза

IV. Роза Возврата

V. Роза Трех Волхвов

VI. Роза обручения

VII. Роза Вечных Врат

II. TURRIS EBURNEA

I. Изваяна не из камений

II. Манны ты живой ковчег

III. Ты нам дашь цветы лазурные

III. НОВЫЕ ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I. Роза Огня

II. Роза Горы Кармела

III. Роза Царицы Савской

IV. Роза Крови

V. Роза Царского Сына

VI. Роза Пчелиного Жала

VII. Роза Диониса

VIII. Una

ЭПИЧЕСКИЕ СКАЗЫ И ПЕСНИ

I.

Сон Матери-Пустыни. (Духовный стих)

Три Гроба

Ροσάλια τοϋ άγιου Νικολάου

Святая Елисавета

II.

Атлантида

III.

Солнцев Перстень

В СТАРОФРАНЦУЗСКОМ СТРОЕ

Cor Ardens Rosa (Баллада)

Тернистый Путь. (Lai)

Signum Rosae. (Huitain)

Весна (Рондель)

Адонис. (Рондель)

Il Tramonto (Рондо)

Вечерний Луч. (Рондо)

Rosa Centifolia (Триолет)

СОНЕТЫ

Розалии

Душа и Жених. (Триптих)

I. Из голубых глубин расцветший цвет

II. О терний заросли в долине слез

III. Как проницает розу солнце дня

Crux Amoris

Crux Florida

Rosa in Cruce

Роза Ветров

Огненный Змий

Плоть и Кровь. (Диптих)

I. Святыня плоти, Роза! Чем нежней

II. Святыня крови, Роза! Нектар пленный

Утренняя Молитва

Италия

Розы в Субиако

I. Не ветерком колеблемые трости

II. Коль, вестник мира, ты войдешь в покои

Собор св. Марка

Поэт

АНТОЛОГИЯ РОЗЫ (ЭЛЕГИЧЕСКИЕ ДВУСТИШИЯ)

I. Роза говорит

II. Изида

III. Sol Incarnatus

IV. Купина

V. Rosa Sophia

VI. Лотос

VII. Кратэр

VIII. Киммерийские Розы

IX. Аркона

X. Гроза

XI. Роза-Армида

XII. Паоло и Франческа

XIII. Жрицы Киприды

XIV. Возрасты

XV. Воспоминание

XVI. Пир

XVII. Saturnia Regna

XVIII. Мертвая Роза

XIX. Поцелуй

XX. Sub Rosa

XXI. Ultima Cera

РАЗНЫЕ ЛИРИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Развод

Колыбельная Баркарола

Адриатика

Молчание

Белые Розы

Взыскующие Града

Роза Ночей

Просинец

Паломница

Зимние Сумерки

День Вознесения

Лебедь

Бельт. 1—9

ФЕОФИЛ И МАРИЯ (повесть в терцинах)

ЭПИЛОГ

Eden

COR ARDENS

221
222

COR ARDENS

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

COR ARDENS

SPECULUM SPECULORUM

ЭРОС

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

223

КНИГА ПЕРВАЯ:

COR ARDENS

ПЛАМЕНЕЮЩЕЕ СЕРДЦЕ

I. ЕССЕ COR ARDENS. — II. СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ. — III. ОГНЕНОСЦЫ. — IV. СУД ОГНЯ. — V. ГОДИНА ГНЕВА. — VI. СИВИЛЛА. — VII. СОЛНЦЕ ЭММАУСА. — VIII. ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА. — IX. ПОВЕЧЕРИЕ.

Sagt es Niemand, nur den Weisen,
Weil die Menge gleich verhöhnet:
Das Lebend’ge will ich preisen,
Das nach Flammentod sich sehnet. *

Goethe, West-Oestlicher Diwan, 1,18:
«Selige Sehnsucht»

Ты — мой свет; я — пламень твой.

Л. Зиновьева-Аннибал

224



БЕССМЕРТНОМУ СВЕТУ
ЛИДИИ ДИМИТРИЕВНЫ
ЗИНОВЬЕВОЙ-АННИБАЛ

ТОЙ, ЧТО, СГОРЕВ НА ЗЕМЛЕ МОИМ ПЛАМЕНЕЮЩИМ СЕРДЦЕМ,
СТАЛА ИЗ ПЛАМЕНИ СВЕТ В ХРАМИНЕ ГОСТЯ ЗЕМЛИ.

ЕССЕ COR ARDENS

той,
ЧЬЮ СУДЬБУ И ЧЕЙ ЛИК
Я УЗНАЛ
В ЭТОМ ОБРАЗЕ МЭНАДЫ
«С СИЛЬНО БЬЮЩИМСЯ СЕРДЦЕМ»
ΠΑΛΛΟΜΕΝΗΣ ΚΡΑΔΙΗΝ
— КАК ПЕЛ ГОМЕР —
КОГДА ЕЕ ОГНЕННОЕ СЕРДЦЕ
ОСТАНОВИЛОСЬ.
225
226

МЭНАДА

Скорбь нашла и смута на Мэнаду;
Сердце в ней тоской захолонуло.
Недвижимо у пещеры жадной
Стала безглагольная Мэнада.
Мрачным оком смотрит — и не видит;
Душный рот разверзла — и не дышит.
И текучие взмолились Нимфы
Из глубин пещерных за Мэнаду:

«Влаги, влаги, влажный бог!...

«Я скалой застыла острогрудой,
«Рассекая черные туманы,
«Высекая луч из хлябей синих...
«Ты резни,
«Полосни
«Зубом молнийным мой камень, Дионис!
«Млатом звучным источи
«Из груди моей застылой слез ликующих ключи».

Бурно ринулась Мэнада,
Словно лань,
Словно лань, —
С сердцем, вспугнутым из персей,
Словно лань,
Словно лань, —
С сердцем, бьющимся, как сокол
Во плену,
Во плену,—

227

С сердцем яростным, как солнце
Поутру,
Поутру,—
С сердцем жертвенным, как солнце
Ввечеру,
Ввечеру...

Так и ты, встречая бога,
Сердце, стань...
Сердце, стань...
У последнего порога,
Сердце, стань...
Сердце, стань...
Жертва, пей из чаши мирной
Тишину,
Тишину! —
Смесь вина с глухою смирной —

Тишину...
Тишину...

228

СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ

229

ХВАЛА СОЛНЦУ

О Солнце! вожатый ангел Божий,
С расплавленным сердцем в разверстой груди!
Куда нас влечешь ты, на нас непохожий,
Пути не видящий пред собой впереди?

Предвечный солнца сотворил, и планеты.
Ты — средь ангелов-солнц! Мы — средь темных планет.
Первозданным светом вы, как схимой, одеты:
Вам не светят светы, — вам солнца нет!

Слепцы Любви, вы однажды воззрели,
И влечет вас, приливом напухая в груди,
Притяженный пламень к первоизбранной цели,
И пути вам незримы в небесах впереди.

И в расплавленном лоне, пока не иссякла
Вихревой пучины круговратная печь, —
Нас, зрящих и темных, к созвездью Геракла,
Вожатый слепец, ты будешь влечь!

Любовью ты будешь истекать неисчерпной
К созвездью родному, — и влечь, — и влечь!
В веках ты поволил венец страстотерпный
Христа-Геракла своим наречь!

230

ХОР СОЛНЕЧНЫЙ

КОРИФЕЙ

Наг в полудне, кто владеет
Огневыми небесами?
Кто в одеждах тонких рдеет
Заревыми полосами?

ХОР

— Царь, сжигающий богатый,
Самоцветный свой венец!
Всходы вечности несжатой
В беге вечном жнущий жнец!

КОРИФЕЙ

В белый зной с бойниц истомы
Кто палит могильным оком?
Кто звездой, с подушек дрёмы,
Обручается с востоком?

ХОР

— Солнце, ты, планет вожатый!
Солнце, пастырь лун-овец!
Новей пламенных оратай!...
Солнце — сердце солнц-сердец!

СОЛНЦЕ

ГАЗЭЛА

Как стремительно в величье бега Солнце!
Как слепительно в обличье снега Солнце!

Веет сумеречно вещая прохлада:
Млеет длительно, — все мед и нега, — Солнце.

В чарах сумеречных встретятся два взгляда...
Как пьянительно кипит у брега Солнце!

231

В черный гнев из туч просветится пощада;
И целительно встает с ночлега Солнце.

Солнце — сочность гроздий спелых, соки яда;
Спит губительно в корнях омега Солнце.

Альфа мира, сеять в ночь твоя услада,
О свершительная мощь. Омега — Солнце!

Начертало-ль в сердце вашем, Геи чада,
Повелительно скрижаль ковчега Солнце?

ASSAI PALPITASTI

Довольно ты билось!

Леопарди

Все, чем жадно жило ты,
Вольно-подневольное,
Все, чем дорожило ты,
Сердце богомольное,

Сорвано ненастьями,
Вьюгами расхищено...
Смертными пристрастьями
Ныне ты пресыщено!

Алчное, пресыщено
Смертными разлуками!
Жертвенно очищено
Огненными муками!...

Что ж не облачишься ты,
Солнце, рдяной схимою?
Что не обручишься ты
С зорькою родимою?

На смерть пораженное,
Медлишь в отдалении,
Млеешь, обнаженное,
В пламенном биении,—

Жарко содрогаешься
Благостью и жалостью,

232

Гневом облегаешься,
Истекаешь алостью, —

Солнце ль ты богатое,
Сердце ль, сердце бедное,
Радостно-распятое
Горестно-победное!

ЗАВЕТ СОЛНЦА

Солнце ясное восходит,
Солнце красное заходит,
Солнце белое горит
Во свершительном притине —
И о жертвенной судьбине
Солнцу-сердцу говорит:

«Ты, сжимаясь, разжимаясь,
Замирая,занимаясь
Пылом пламенным, горишь,
Сердце, брат мой неутомный,
И в своей неволе темной
Светлый подвиг мой творишь!

«Истекаешь неисчерпно,
Поникаешь страстотерпно
Во притине роковом;
Весь ты — радость, ранним-рано,
Брат мой, — весь ты кровь и рана
На краю вечеровом!

«Будь же мне во всем подобен:
Бескорыстен и незлобен,
И целительно-могуч,
Сердце, — милостный губитель,
Расточитель, воскреситель,
Из себя воскресший луч!

«От себя я возгораюсь,
Из себя я простираюсь,
Отдаюсь во все концы,
И собою твердь и землю,
Пышно-распятый, объемлю:
Раздели мои венцы, —

233

«Острия и лалы терна,
Как венчаемый покорно,
Помазуемый в цари!
Уподобься мне в распятье,
Распростри свое объятье —
И гори, гори, гори!»

ПСАЛОМ СОЛНЕЧНЫЙ

Я пою твои славы, живое
Солнце!
И тебе мой псалом, огневое
Сердце!

Нет яркому Солнцу,
Свободному свету,
Неоскудному свету,
Созвучья иного,
Чем темное,
Тесное,
Пленное
Сердце,—
Сердце, озимое семя живого огня!
Нет жаркому Сердцу,
Безысходному свету,
Подспудному, скудному, трудному свету,
Отзвучья земного:
Ты — его лик и подобье небесное,
О неистомное,
В свете своем сокровенное,
Ты, исходящее пламеннокрылою,
Царственной,
Дарственной,
Жертвенной силою,
Щедрое Солнце!
Глаз потемнелый тобой ослепленного дня!
Ужас, зияющий в полдень в небесном расплаве!
Полый, торжественный гроб,
Откуда Воскресший, очам нестерпимо, выходит во славе
Победы белой
Над оробелой
Стражной маро̀ю полуденных злоб!

234

Ибо так славословили ангелы близких селений:
«Вот, сердце в смертном — солнце пылающее,
И солнце — вселенной сердце, желающее
Бессмертных закланий!
Се, агнец блаженных истоков, струей огневых утолений
Напояющий трепетных ланей
И жаждущих робких оленей!...»

И я славословлю тебя, двуединое Сердце
Всезрящего мира
Меж горнею бездной
И бездной во мне!
Тебя, двуединое Солнце
Горящего пира
В моей многозвездной,
В моей всесвятой
Глубине,—
В моей золотой
Тишине!...

И так славословят
Из тайных своих отдалений
Ангелы дальних селений
(Кто отзвук их арф уловит?):

«Тихая Воля идет.
Хаос пылает...
Сердце святыни желает!
Пристани Солнце ждет!...»

СОЛНЦЕ-ДВОЙНИК

Ты над злыми, над благими,
Солнце страдное, лучишься
Изволением Отца!
Пред тобою все нагими
Мы стоим, и ты стучишься
В наши темные сердца.

235

В сердце замкнутом и тесном,
Душный свод кляня, страдает
Погребенный твой двойник.
В посетителе небесном
Кто, радушный, угадает
Ослепительный свой лик?

Часто, ах, в дреме подобной
Тьме загробной, — «Друг стучится»,
Ропщет узник: — «гнать не смей,
Раб, царя!»... Но стражник злобный
Видит луч твой и кичится:
«Гость мой, брат мой, лютый змей»!...

Я забывший, я, забвенный,
Встану некогда из гроба,
Встречу свет твой, в белом льне;
Лик явленный, сокровенный
Мы сольем, воскреснув, оба,
Я — в тебе, и ты — во мне!

СЕРДЦЕ ДИОНИСА

Осиян алмазной славой,
Снеговерхий, двоеглавый, —
В день избранный, — ясногранный, за лазурной пеленой
Узкобрежной Амфитриты,
Где купаются Хариты, —
Весь прозрачностью повитый
И священной тишиной, —
Ты предстал, Парнасс венчанный, в день избранный, предо мной!

Сердце, сердце Диониса под своим святым курганом,
Сердце отрока Загрея, обреченного Титанам,
Что, исторгнутое, рдея,трепетало в их деснице,
Действо жертвенное дея, скрыл ты в солнечной гробнице, —

Сердце древнего Загрея, о таинственный Парнасс!
И до дня, в который Гея, — мать Земля сырая, Гея, —
Как божественная Ниса, просветится зеленея, —
Сердце Солнца-Диониса утаил от буйных нас.

236

DE PROFUNDIS

Sole splendidior, candidior nive
Subtilique minus subditus aethere
Vitae corporeae condicionibus
Arcanus morituri incola pectoris. *

Кто-б ни был, мощный, ты: царь сил — Гиперион,
Иль Митра, рдяный лев, иль ярый Иксион,
На жадном колесе распятый,
Иль с чашей Гелиос, иль с луком Аполлон,
Иль Феникс на костре, иль в пламенях дракон,
Свернувший звенья в клуб кольчатый, —

Иль всадник под щитом на пышущем коне,
Иль кормщик верхних вод в сияющем челне,
Иль ветхий днями царь, с востока,
В лучах семи тиар, но жаркой четверне,
Вращаешь ты, летя к лазурной крутизне,
Огонь всевидящего ока, —

Иль, агнцу с крестною хоругвию, дано
Тебе струить из ран эдемское вино,
И льется Кана с выси Лобной,
И копья в снежное вонзаются руно,
Но зрак твой, пронизав мгновенное пятно,
Слепя, встает из сени гробной, —

Кто-б ни был ты, жених на пламенных пирах, —
Есть некий бог во мне, — так с Солнцем спорит прах,
Тебя лучистей и светлее,
Воздушней, чем эфир, рассеянный в мирах,
И снега белого на девственных горах
Пречистой белизной белее!

В родной прозрачности торжественных небес, —
Я жду, — из-за моих редеющих завес,
Единосущней, соприродней,
Чем ты, о зримый свет, источнику чудес
Вожатый озарит блужданий темный лес:
К нему я звал из преисподней.

237

ОГНЕНОСЦЫ
ДИФИРАМБ

238

ОГНЕНОСЦЫ

Ночь. Прибой у скал.

ХОР ОКЕАНИД

Мы выи не клоним
Под иго Атланта,
Но мятежимся нивами змей,
И ропщем и стонем
В берегах адаманта,
Прометей!...

Ненавидим оковы
Светлозданного строя,
И под кровом родимых ночей
Колеблем основы
Мирового покоя,
Прометей!...

Непрочны и новы
Олимпийские троны,
Древний хаос в темнице святей.
Слышишь черные зовы,
Непокорные стоны,
Прометей?...

Вступают Огненосцы.

239

ИЕРОФАНТ

С тех пор, как мощный Прометей
Зажег от молний светоч смольный,
Все окрыленней, все святей
Его мужающих детей
Пылает Факел своевольный.
И пламень веет, чист и яр.
И стелет лижущий пожар
По дебрям жадные извивы;
И вихрем змей взвивает гривы
Титана искрометный дар.

Кочует в долах, по горам
И движет огнестолпный храм
Чрез лабиринт слепой темницы,
И ввысь, к пылающим мирам,
Взмывают вестовые птицы.
И светоносцев вестовых
Храпят в ревнивой скачке кони,
И внемлет молнийной погоне
Судилище огней живых
На звездно-чутком небосклоне...

Неси ж, о Факел, суд земле,
И на подлунном корабле,
Будь, пламень огненный, кормилом,
Затем что дух в кольце немилом,
Затем что мир лежит во зле, —
Затем что есть в конце путей
Мир окрыленней и святей,
И светоч смелым завоеван, —
Затем что в муках Прометей
Ждет, люди, огневых вестей,
Не примирен и не раскован!

ХОР ОГНЕНОСЦЕВ

Мятежных пламеней
Ручьи живые!
О перья Фениксов!
О вестовые

240

Звездам глашатаи
О сердце яром
Земли, ужаленной
Святым пожаром!

Колеса ль вертятся
Квадриг Порыва?
Коней ристалищных
Змеится ль грива?
Сердца ль, сердца ль горят
На тирсах смольных? —
Пылайте, Факелы,
Знамена вольных!

Вы ярче рдеете,
Чем багряницы,
И ярый сеете
Свой сев в темницы.
Нагроможден костер
Державы ржавой:
Святите, Факелы,
Костер кровавый!...

И вам у брачного
Дано чертога
Ждать во полуночи
Пришельца-Бога, —
О духа бурного
Во тьме языки,
Глаголы Хаоса,
Немые клики!...

ПИФИЯ

Из Хаоса, из черного,
Раждается Звезда...
Из Нет, из непокорного,
Восставь святое Да!

Легло на дно пурпурное
Венчальное кольцо, —
Яви, смятенье бурное,
В лазурности — Лицо!

241

В последнем отвержении
Свершение побед.
В твоем преображении
Воскреснет каждый цвет.

Любовью ненавидящей
Огонь омоет мир.
Ты, чающий, ты, видящий,
Разбей, убей кумир!

Непримиримой волею
Встречай Медузин лик!
Лишь огневою болию
Пронзенный, ты велик.

И Факел догорающий —
Предвестие Зари.
То — Феникс, умирающий
На краткий срок... Гори!...

ХОР ОГНЕНОСЦЕВ

Пылайте, Факелов
Пиры живые!
О тигры пламени!
О вестовые
Светилам знаменья
О сердце я ром
Земли, просвеченной
Святым пожаром!

242

ПИФИЯ

Из Ха́оса родимого
Гляди — Звезда, Звезда!...
Из Нет непримиримого —
Слепительное Да!...

При беззвучном пылании факелов молитвенное безмолвие Хора.

ОТГОЛОСКИ ОКЕАНИД

Слышишь черные зовы,
Непокорные стоны,
Прометей?...

243

СУД ОГНЯ

Πάντα τὸ πῦρ κρινεῖ *

Гераклит

244

СУД ОГНЯ

Сергею Городецкому

Вей, пожар! Идут герои
От опальных очагов —
Плен делить и клады Трои,
И сокровища богов.

Каждый мышцей неистомной
Алой сечи мзду купил.
Встал — и емлет жребий темный
Фессалиец Эврипил.

И потупил бранник лютый
Быстрых глаз бесстрашный бег —
На Гефэстов пресловутый
Златокованный ковчег.

Дар отеческим залогом
От Крониона Дардан
Древле взял, — что тайным богом
Эврипилу ныне дан.

— «Эврипил! струям Скамандра
Вверь нетронут страшный дар:
Не вотще его Кассандра,
Озираючи пожар,

«С окровавленного Прага
К нашим ринула ногам!
С ярых уст скипала влага, —
Их суды слышны богам.

245

«Эврипил! струям Скамандра
Ты предай неверный дар:
Стелет недругу Кассандра
Рока сеть и мрежи кар»...

Но героям царь не внемлет:
Испытать обет немой
Он горит, и клад подъемлет,
И бежит, укрытый тьмой.

Скрыню раскрыл — и при заревах ночи
Мужа прекрасного видит в гробу.
Светятся стклом неотводные очи;
Ветви густые сплелися на лбу.
В левой — сосуд; жезл — в деснице торжественной.
Долгий хитон испещряют цветы.
Дышат черты
Силой божественной.

Царь изрыл тайник и недрам
Предал матерним ковчег.
А из них, в цветеньи щедром, —
Глядь—смоковничный побег

Прыснул, сочный, — распускает
Крупнолистные ростки, —
Пышным ветвием ласкает
Эврипиловы виски.

Ствол мгновенный он ломает,
Тирс раскидистый влачит:
Змий в руке свой столп вздымает,
Жала зевные сучит...

Бросил тирс, бежит и слышит,
Робкий, стылу шип змеи...
Сжатой злобы близость дышит...
И в Скамандровы струи —

Он нырнул и раменами
Поборает кипь быстрин...
Бык, изрыгнутый волнами,
Разъяренный, из пучин

Прянул на берег и гонит
Эврипилов бледный страх...
Витязь бег ко граду клонит, —
Враг храпит, взрывая прах...

246

Стелют стогна звонкий камень;
Очи горький дым слепит...
Уж не бык ревет, а пламень,
И не змий — пожар шипит:

В очи глянет, жалит жалом,
Пышет яростью горнил...
Вдруг настиг — ив вихре алом
Сердце сердцем подменил...

Дик, он озрелся на площади. Зданий
Мощи пылают. В скорбной толпе
Жены подъемлют клики рыданий...
Юноша-бог— на горящем столпе!...
Бог ли ковчега — тот отрок властительный?
Кудри-фиалки под шлемом темны.
Очи влажны
Мглой опьянительной...

Обуян виденьем,скачет,
Бога славя, Эврипил.
«Та, что здесь по муже плачет
Иль по сыне», — возопил: —

«Иль по дочери поятой
На срамленье ко врагу,
Иль по храмине богатой
И родному очагу, —

«Пусть пред Вакхом браней пляшет,
Стан согбенный разогнет!
Пьяный пламень поле пашет,
Жадный жатву жизни жнет.

«Все лизнет и все рассудит
С Геей сплетшийся Перун.
Кто пребыть дерзнет — пребудет:
Ветхий Феникс вечно юн.

«Жив убийцею-перуном,
Поединком красен мир.
Разногласье в строе струнном,
И созвучье в споре лир.

«Пойте пагубу сражений!
Торжествуйте севы сеч!
Правосудных расторжений
Лобызайте алый меч!

247

«Огневого воеводы
Множьте, множьте легион!
Кто прильнул к устам Свободы,
Хмелем молний упоен.

«Ляжет в поле, опаленный, —
Но огнем прозябнет — жечь.
Лобызайте очервленный —
Иль,схватив, вонзайте — меч!»

ГОДИНА ГНЕВА

249

ЗАРЕВА

С. А. Полякову

Обняли зарева сумерки зимние, —
На̀ небе — меч...
Гимнов глубоких придверница,
Пой, Полигимния!
Ты ли не спутница бурям и войнам?
Плач нам и пой нам
Жребии сеч!

Хочет ударить — как в колокол веч —
В струны живые Камена;
Рот многошумный отверст...
Но Мельпомена,
Муза-соперница, —
Мертвенный призрак с личиной Горгоны, —
Ей запрещая гневы и стоны,
К устам приложила трагический перст...

Молчание!... Рок нам из мрака зовущую руку простер:
И, в трепете, — все же схватили мы руку вожатую...
Темный, влечет он тропой непочатою
Жертву — в костер!...

Вещих сестер
В ужасе молкнет божественный хор...
Лишь подвигов Муза, героев печальница,
Чертит, склонившись, при заревах дальных,
Сталью холодной на медях скрижальных
Повесть годин, —

250

Клио... Даты, звездочетов начальница,
Сроки судьбин
В зимних созвездьях читаешь, Урания,
Числишь в них убыли, прибыли ранние,
Долгую полночь и солнцеворот,
Феникса-жертвы из пепла возлет!

1904.

МЕСТЬ МЕЧНАЯ

Геройской памяти сотника Александра Зиновьева

Русь! На тебя дух мести мечной
Восстал — и первенцев сразил,
И скорой казнию конечной
Тебе, дрожащей, угрозил —

Зато, что ты стоишь, немея,
У перепутного креста,
Ни Зверя скиптр подъять не смея,
Ни иго легкое Христа...

Поникли нежные посевы,
Встает врагами вал морей,
И жертв невольных чьи-то гневы
У темных косят алтарей.

12 мая 1904 г.

ОЗИМЬ

Как осенью ненастной тлеет
Святая озимь, — тайно дух
Над черною могилой реет,
И только душ легчайших слух

Незадрожавший трепет ловит
Меж косных глыб, — так Русь моя
Немотной смерти прекословит
Глухим зачатьем бытия...

1904 г.
251

ПОД ЗНАКОМ РЫБ

При заревах, в годину гнева,
Из напоенных кровью глыб
Пророс росток святого древа
На звездный зов заветных Рыб.

Росток младенческий, приземный!
Орлов ютить ты будешь в день,
Как над страной не-подьяремной
Могучую раздвинешь сень.

Расти ж! Тебя не скосят люди,
Не истребят премены дней;
Не вырвать из родимой груди
Ничьей руке твоих корней!

Тебя земли вскормила воля,
Вспоила жертвенная кровь;
Твой стражный полк, мирского поля
Вся в копьях — колосится новь.

18 февраля 1905 г.

ЦУСИМА

«Крейсер «Алмаз» прорвался чрез цепь неприятельских судов и прибыл во Владивосток».

Из военных реляций

В моря заклятые родимая армада
Далече выплыла... — последний наш оплот!
И в хлябях водного и пламенного ада —
Ко дну идет...

И мы придвинулись на край конечных срывов...
Над бездной мрачною пылает лютый бор...
Прими нас, жертвенный костер,
Мзда и чистилище заблудшихся порывов. —
О Силоам слепот, отмстительный костер!...

И некий дух-палач толкает нас вперед —
Иль в ночь могильную, иль в купину живую...
Кто Феникс, — возлетит! Кто Феникс, — изберет
Огня святыню роковую!

252

Огнем крестися, Русь! В огне перегори
И свой Алмаз спаси из черного горнила!
В руке твоих вождей сокрушены кормила:
Се, в небе кормчие ведут тебя цари.

18 мая 1905 г.

АСТРОЛОГ

«Гласи народу, астролог,
И кинь свой клич с высокой башни:
На села сирые, на чахнущие пашни
Доколь небесный гнев налег?»

— «Чредой уставленной созвездья
На землю сводят меч и мир:
Их вечное ярмо склонит живущий мир
Под знак Безумья и Возмездья.

«Дохнет Неистовство из бездны темных сил
Туманом ужаса, и помутится разум, —
И вы воспляшете, все обезумев разом,
На свежих рытвинах могил.

«И страсть вас ослепит, и гнева от любви
Не различите вы в их яром искаженье;
Вы будете плясать — и, пав в изнеможенье,
Все захлебнуться вдруг возжаждете в крови.

«Бьет час великого Возмездья!
Весы нагнетены, и чаша зол полна...
Блажен безумьем жрец! И чья душа пьяна, —
Пусть будет палачом!... Так говорят созвездья».

1905 г.

POPULUS-REX

Тот раб, кто говорит: «я ныне стал свободным».
Вольноотпущенник, владык благодари!...
Нет! в узах были мы заложники-цари;
Но узы скинули усильем всенародным.

253

Кто не забыл себя в тюрьме багрянородным,
Наследие державств властительно бери, —
И Память Вечную борцам своим твори,
Насильникам отмстив забвеньем благородным.

О Солнце Вольности, о близкое, гори!
И пусть твой белый лик, в годину распри бурной,
Взнесясь из орифламм алеющей зари

В глубины тихие соборности лазурной, —
Восставит в торжестве родных знамен цвета,
Что скоп убийц украл и топчет слепота.

18 октября 1905 г.

ТИХАЯ ВОЛЯ

О, как тебе к лицу, земля моя, убранства
Свободы хоровой!—
И всенародный серп, и вольные пространства
Запашки трудовой!...

В живой соборности и Равенство и Братство
Звучат святей, свежей, —
Где золотой волной вселенское богатство
Сотрет рубцы межей...

О, как тебе к лицу, земля моя, величье
Смиренное жены,
Кормящей грудию, — и кроткое обличье
Христовой тишины, —

Чтоб у твоих колен семьей детей родимых
Теснились племена...
Баюкай тихо, песнь, — лелей в браздах незримых
Святые семена!

1905 г.

SACRA FAMES

Мудрость нудит выбор: «Сытость — иль свобода».
Жизнь ей прекословит: «Сытость — иль неволя».
Упреждает Чудо пламенная Воля;
Но из темной жизни слабым нет исхода.

254

Мудрость возвещает, что Любовь — Алканье.
Жизнь смеется: «Голод — ненависть и злоба».
И маячит Слова нищее сверканье
Меж даяньем хлеба и зияньем гроба.

ЛЮЦИНА

Fave, Lucina!

Vergil

Так, — в сраме крови, в смраде пепла,
Изъязвлена, истощена, —
Почти на Божий день ослепла
Многострадальная страна...

К тебе безжалостна Люцина
Была, о мать, в твой срок родов,
Когда последняя година
Сомкнула ветхий круг годов, —

Когда старинные зачатья,
Что ты под сердцем понесла,
В кровях и корчах ты в объятья
Зловещей Парке предала!

Кто душу юную взлелеет?
Какой блюститель возростит?
Чей дух над ней незримо веет!
Что за созвездие блестит?

Свою ж грызущий, в буйстве яром,
От плоти плоть, от кости кость, —
Народ постигнет ли, что с даром
К нему нисходит некий гость?

Где ангел, что из яслей вынет
Тебя, душа грядущих дней? —
И скопища убийц раздвинет,
И сонмы мстительных теней,

Что вихрем веют с океанов,
Встают с полей бесславных битв,
Где трупы тлеют без курганов,
Без примирительных молитв, —

255

Встают с родных полей, волнуясь,
Кровавых поим людской покос, —
Сгубить, в толпах живых беснуясь,
Росток, зовущий благость рос...

Елей разлит, светильня сохнет,
Лампада праздная темна:
Так, в тленьи медленном, заглохнет
Многострадальная страна...

Но да не будет!... Скрой, Люцина,
Дитя надежд от хищных глаз!...
Все перемнется в нас, что глина;
Но сердце, сердце — как алмаз.

На новый 1906 г.

ЯЗВЫ ГВОЗДИНЫЕ

Сатана свои крылья раскрыл, Сатана,
Над тобой, о родная страна!
И смеется, носясь над тобой, Сатана,
Что была ты Христовой звана:

«Сколько в лесе листов, столько в поле крестов:
Сосчитай прогвожденных христов!
И Христос твой — сором: вот идут на погром —
И несут Его стяг с топором»...

И ликует, лобзая тебя, Сатана:
Вот, лежишь ты красна и черна;
Что гвоздиные свежие раны — красна,
Что гвоздиные язвы — черна.

1906 г.

СТЕНЫ КАИНОВЫ

И рече ему Господь Бог: не тако: всяк убивый Каина, седмижды отмстится. И положи Господь Бог знамение на Каине, еже не убити его всякому обретающему его.

Вас Каин основал, общественные стены,
Где «не убий» блюдет убийца-судия!
Кровь Авеля размоет ваши плены,
О братстве к небу вопия.

256

Со Смертию в союз вступила ваша Власть,
Чтоб стать бессмертною. Глядите ж, люди-братья!
Вот на ее челе печать ее проклятья:
«Кто встал на Каина — убийцу, должен пасть».

ПАЛАЧАМ

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Истлеет древко топора;
Не будет палача для казни.

И просвещенные сердца
Извергнут черную отраву, —
И вашу славу и державу
Возненавидят до конца.

Бичуйте, Ксерксы, понт ревучий!
И ты, номадов дикий клан,
Стрелами поражая тучи,
Бессильный истощи колчан!

Так! Подлые вершите казни,
Пока ваш скиптр и царство тьмы!
Вместите дух в затвор тюрьмы! —
Гляжу вперед я без боязни.

257

СИВИЛЛА

258

НА БАШНЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей — Сивиллой,
Над городом — мороком, — смурый орел
С орлицей ширококрылой.

Стучится, вскрутя золотой листопад,
К товарищам ветер в оконца:
«Зачем променяли свой дикий сад,
Вы, дети-отступники Солнца,

Зачем променяли вы ребра скал
И шопоты вещей пещеры,
И ропоты моря у гордых скал,
И пламенноликие сферы —

На тесную башню над городом мглы?
Со мной, — на родные уступы!...»
И клегчет Сивилла: «Зачем орлы
Садятся, где будут трупы?»

МЕДНЫЙ ВСАДНИК

В этой призрачной Пальмире,
      В этом мареве полярном,
О, пребудь с поэтом в мире,
      Ты, над взморьем светозарным

259

Мне являвшаяся дивной
      Ариадной, с кубком рьяным,
С флейтой буйно-заунывной
      Иль с узывчивым тимпаном, —

Там, где в гроздьях, там, где в гимнах
      Рдеют Вакховы экстазы...
В тусклый час, как в тучах дымных
      Тлеют мутные топазы,

Закружись стихийной пляской
      С предзакатным листопадом
И под сумеречной маской
      Пой, подобная Мэнадам!

В желто-серой рысьей шкуре,
      Увенчавшись хвоей ельной,
Вихревейной взвейся бурей,
      Взвейся вьюгой огнехмельной!...

Ты стоишь, на грудь склоняя
      Лик духовный, — лик страдальный,
Обрывая и роняя
      В тень и мглу рукой печальной

Лепестки прощальной розы, —
      И в туманные волокна,
Как сквозь ангельские слезы,
      Просквозили розой окна —

И потухли... Все сменилось,
      Погасилось в во́лнах сизых...
Вот — и ты преобразилась
      Медленно... В убогих ризах

Мнишься ты в ночи Сивиллой...
      Что, седая, ты бормочешь?
Ты грозишь ли мне могилой?
      Или миру смерть пророчишь?

Приложила перст молчанья
      Ты к устам, — и я, сквозь шопот,
Слышу медного скаканья
      Заглушенный тяжкий топот...

260

Замирая, кликом бледным
      Кличу я: «Мне страшно, дева,
В этом мороке победном
      Медно-скачущего Гнева»...

А Сивилла: «Чу, как тупо
      Ударяет медь о плиты...
То о трупы, трупы, трупы
      Спотыкаются копыта»...

IRIS IN IRIS *

Над севами грады
Голубиные падают.
Над гневами радуги
Любимою радуют
Надеждой оратаев,
Небес соглядатаев.

Я ль пагубным вестницам
Доверюсь,пророчица?
По радужным лестницам
Сойти к вам захочется
Зверям-погубителям,
Царям-опалителям,
Огням-небожителям.

Ирида коварная —
Приспешница Герина,
Владычицы Громовой.
Дугой огнезарною
Година размерена
Гордыни Содомовой.

Вам радуги кинуты
Не вестью заветною
(Заветы отринуты!) —
Петлей многоцветною.
Повынуты жребии,
Суды напророчены;
И кинут отребия,
Цепом отмолочены.

261

МОЛЧАНИЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

В тайник богатой тишины
От этих кликов и бряцаний,
Подруга чистых созерцаний,
Сойдем — под своды тишины,
Где реют лики прорицаний,
Как радуги в луче луны.

Прильнув к божественным весам
В их час всемирного качанья,
Откроем души голосам
Неизреченного молчанья!
О, соизбранница венчанья,
Доверим крылья небесам!

Души глубоким небесам
Порыв доверим безглагольный!
Есть путь молитве к чудесам,
Сивилла со свечею смольной!
О, предадим порыв безвольный
Души безмолвным небесам!

262

СОЛНЦЕ ЭММАУСА

263

ПУТЬ В ЭММАУС

День третий рдяные ветрила
К закатным пристаням понес...
В душе — Голгофа и могила,
И спор, и смута, и вопрос...

И, беспощадная, коварно
Везде стоит на страже Ночь, —
А Солнце тонет лучезарно,
Ее не в силах превозмочь...

И неизбежное зияет,
И сердце душит узкий гроб...
И где-то белое сияет,
Над мраком зол, над морем злоб!

И женщин белых восклицанья
В бреду благовестят — про что?..
Но с помаваньем отрицанья,
Качая мглой, встает Ничто...

И Кто-то, странный, по дороге
К нам пристает и говорит
О жертвенном, о мертвом Боге...
И сердце — дышит и горит...

264

ЛИЦО

Д. С. Мережковскому

Рассудит все — Огонь! Нам сердце лгать не может:
Вождь верный нас ведет в вечерний Эммаус.
Пришлец на берегу костер ловцам разложит, —
Они воскликнут: Иисус!

Дай сердцу разгадать Твой Лик в Твоей Личине,
И Именем Твоим — устам Тебя наречь,
О Ты, садовником представший Магдалине,
Ты, обещавший радость встреч, —

Ты, возвестивший суд, где нам не смыть улики
Внезапной памяти разверзшихся зениц! —
«Слепящий Солнцем Лик! Твои ль то были лики —
На гноищах, во мгле темниц?»...

Ты, Сущий, — не всегда ль и, Тайный, — не везде ли,
И в грозьдях жертвенных, и в белом сне лилей?
Ты — глас улыбчивый младенческой свирели;
Ты — скалы движущий Орфей.

ПАСХАЛЬНЫЕ СВЕЧИ

С. Н. Булгакову

I

Пусть голод пленниц-душ неутолим:
Все ж ночью вешней колокол пасхальный,
Как белый луч, в тюрьме сердец страдальной
Затеплит Новый Иерусалим.

И вновь на миг подвигнутся сердца.
И трепетно соприкоснутся свечи
Огнепричастьем богоносной встречи.
И вспыхнет сокровенное далече
На лицах отсветом Единого Лица.

265

II

Христос Воскрес! Воскрес Христос,
И смертью смерть попрал!
Кто духа тьмы в юдоли слез
Любовью поборал,

Пленял любовью духа злоб
И крест любви понес, —
Над тем распался душный гроб,
Тому воскрес Христос.

МИСТИЧЕСКИЙ ТРИПТИХ

Н. А. Бердяеву

I
ПРИТЧА О ДЕВАХ

Пять узниц-дев под сводами томленья
И пять лампад зовут иную Землю.
«Я», — ропщет Воля, — «мира не приемлю».
В укор ей Мудрость: «Мир — твои ж явленья».

Но Вера шепчет: «Жди богоявленья!»
И с ней Надежда: «Близко, близко, — внемлю!»
И с ней Любовь: «Я крест Земли подъемлю!» —
И слезы льет, и льет без утоленья...

Пять нерадивых дев, — пять Чувств, — темницы
Не озарив елеем брачным, дремлют, —
И снятся нищим царственные брашна,

И муск и нард, и арфы и цевницы;
Их юноши на ложе нег объемлют...
Им нег не стыдно... Им в тюрьме не страшно...

II
ХРАМИНА ЧУДА

Не говори: «Необходимость — Бог».
Сеть Сатаны в сердцах — Необходимость.
Свобода — Бог!... Но кто неразделимость
Царя, раба — в себе расторгнуть мог?

266

В предвечности греховная решимость
Нас завела в сей лес, где нет дорог,
Но блещет Чуда праздничный чертог,
Чей сторожит порог — Неумолимость.

«Священных плит, насильник, не порочь!»—
Она кричит: — «я вижу лоб твой, Каин!
От царственных дверей, невольник, прочь!»

Но за окном стоит Домохозяин;
И кто узнал Его чрез дебрь и ночь, —
Зрит окрест — Храм, негадан и нечаян.

III
НЕБО — ВВЕРХУ, НЕБО — ВНИЗУ

Разверзнет Ночь горящий Макрокосм, —
И явственны небес иерархии.
Чу, Дух поет, и хоровод стихии
Ведут, сплетясь змеями звездных косм.

И Микрокосм в ночи глухой нам внятен:
Мы слышим гул кружащих в нас стихий,
И лицезрим свой сонм иерархий
От близких солнц до тусклооких пятен.

Есть Млечный Путь в душе и в небесах;
Есть множество в обеих сих вселенных:
Один глагол двух книг запечатленных. —

И вес один на двойственных весах.
Есть некий Он в огнях глубин явленных;
Есть некий Я в глубинных чудесах.

SEMPER MORIOR, SEMPER RESURGO

H. M. Минскому

Меж мгновеньем и мгновеньем
Бездна темная зияет.
По змеисто-зыбким звеньям
Тухнет свет, и свет сияет
Над струистою могилой.

267

Сладко, вспыхнув лунной силой,
Вновь тонуть мне в силе темной, —
Малой искрой миг единый
Мреть — и меркнуть — над огромной
Колыбельною пучиной.

Ходит бездной дух-гаситель,
Ходит бездной воскреситель
На божественном приволье...
Погасая, воскресая,

Сладко мне мое безволье
Доверять валам надёжным...
Светлой думы полоса я
Над глубоким Невозможным.

ТАЙНЫЙ ГОЛОС

Я — день мгновенный
В тебе, ночном;
Лик сокровенный
В лице земном.
В тебе мой тайный
Лик обличу —
И возлечу,
Твой гость случайный,
В мой круг светил.
Но жребий леп твой,
Затем что склеп твой
Я посетил.

АТТИКА И ГАЛИЛЕЯ

Двух Дев небесных       я видел страны:
Эфир твой, Аттика,       твой затвор, Галилея!
Над моим триклинием —       Платона платаны.
И в моем вертограде —       Назарета лилея.

268

Я видел храм Девы       нерукотворный,
Где долинам Эдема       светит ангел Гермона, —
Парфенон златоржавый       в кремле Необорной
Пред орлом синекрылым       Пентеликона.

И, фиалки сея       из обители света,
Мой венок элевсинский       веяньем тонким
Ласкала Афина;       медуница Гимета
К моим миртам льнула       с жужжаньем звонким.

Голубеют заливы       пред очами Паллады
За снегами мраморов       и маргариток;
В хоровод рыжекосмый       соплелись Ореады;
Древний мир — священный       пожелтелый свиток.

Шлемом солнечным       Взбранная Воевода
Наводит отсветную       огнезрачность,
Блеща юностью ярою       с небосвода:
И пред взорами Чистой —       золотая прозрачность.

И в просветных кристаллах       излучины сини;
И дриады безумие       буйнокудрой
Укротила богиня;       и открыты святыни
Ясноокой и Строгой,       и Безмужней, и Мудрой.

И за голою плахой       Ареопага
Сребродымная жатва       зеленеет елея;
За рудою равниной —       как яхонт — влага;
Тополь солнечный блещет       и трепещет, белея.

Пред Гиметом пурпурным       в неге закатной
Кипарисы рдеют       лесного Ардета,
Олеандры Илисса,       и пиний пятна
На кургане янтарном       Ликабета.

Злато смуглое —       дароносицы Эрехтея;
Колос спелый —       столпные Пропилеи;
Терем Ники —       пенная Левкотея...
Но белее —       лилия Галилеи!

Там, далече, где жаждут       пальмы Магда̀лы
В стра̀стной пустыне львиной,       под лобзаньем лазури,
Улыбаются озеру       пугливые скалы,
И мрежи — в алмазах       пролетевшей бури.

269

И — таинницы рая —       разверзли долины
Растворенным наитьям       благовонные лона;
И цветы расцветают,       как небесные крины;
И колосья клонятся       Эздрелона.

Лобный купол круглится,       розовея, Фавора;
И лилия утра       белее асбеста;
И в блаженную тайну       заревого затвора
Неневестная сходит       с водоносом Невеста.

 270

ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА

271

I
ЗНАКИ

То пело ль младенцу мечтанье?
Но все я той песни полн...
Мне снится лучей трепетанье,
Шептанье угаданных волн.

Я видел ли в грезе сонной,
Младенцем, живой узор, —
Сень тающей сети зеленой,
С ней жидкого золота спор?

Как будто вечерние воды
Набросили зыбкий плен
На бледно-отсветные своды,
На мрамор обветренный стен.

И там, в незримом просторе,
За мшистой оградой плит, —
Я чую, — на плиты море
Волной золотой пылит...

Чуть шепчет, — не шепчет, дышит,
И вспомнить, вспомнить велит, —
И знаки светом пишет,
И тайну родную сулит.

272

II
ТИШИНА

С отцом родная сидела;
Молчали она и он.
И в окна ночь глядела...
«Чу», — молвили оба, — «звон»...

И мать, наклонясь, мне шепнула
«Далече — звон... Не дыши!...»
Душа к тишине прильнула,
Душа потонула в тиши...

И слышать я начал безмолвье
(Мне было три весны), —
И сердцу доносит безмолвье
Заветных звонов сны.

III
ПАМЯТЬ

И видел, младенцем, я море
(Я рос от морей вдали):
Белели на тусклом море
В мерцающей мгле корабли.

И кто-то гладь голубую
Показывал мне из окна:—
И вещей душой я тоскую
По чарам живого сна...

И видел я робких оленей
У черной воды ложбин.
О, темный рост поколений!
О, тайный сев судьбин!

IV
ИГРЫ

Мой луг замыкали своды
Истонченных мраморных дуг...
Часы ль там играл я — иль годы
Средь бабочек, легких подруг?

273

И там, под сенью узорной,
Сидели отец и мать.
Далось мне рукой проворной
Крылатый луч поймать.

И к ним я пришел, богатый, —
Поведать новую быль...
Серела в руке разжатой,
Как в урне могильной, — пыль.

Отец и мать глядели:
Немой ли то был укор?
Отец и мать глядели:
Тускнел неподвижный взор...

И старая скорбь мне снится,
И хлынет в слезах из очей...
А в темное сердце стучится
Порханье живых лучей.

V
СЕСТРА

И где те плиты порога?
Из аметистных волн —
Детей — нас выплыло много.
Чернел колыбельный челн.

Белела звезда отрады
Над жемчугом утра вдали.
Мы ждали у серой ограды...
И все предо мной вошли.

И я в притвор глубокий
Ступил, — и вот — Сестра.
Не знал я сестры светлоокой:
Но то была — Сестра.

И жалостно так возрыдала,
И молвила мне: «Не забудь!
Тебя я давно поджидала:
Мой дар возьми в свой путь».

274

И нити клуб волокнистый —
Воздушней, чем может спрясти
Луна из мглы волнистой, —
Дала, и шепнула: «Прости!»

«До тесной прости колыбели,
До тесного в дугах двора, —
Прости до заветной цели,
Прости до всего, что — вчера».

VI
В ОБЛАКАХ

Ночь пряжу прядет из волокон
Пронизанной светом волны.
И в кружево облачных окон
Глядят голубые сны.

И в трещинах куполов тлеет
Зенит надлунных слав;
И в тусклых колодцах белеет
Глубоких морей расплав.

В даль тихо плывущих чертогов
Уводит светлая нить, —
Та нить, что у тайных порогов
Сестра мне дала хранить.

Как звон струны заунывной,
В затвор из затвора ведет,
Мерцая, луч прерывный, —
И пряха-Ночь прядет.

И, рея в призраках зданий,
Кочует душа, чутка
К призывам сквозящих свиданий,
За нитью живой мотка.

Кочует средь кладбищ сонных
И реет под сень и столпы,
Где жатвы коленопреклонных,
Где пляска свивает толпы, —

275

На овчие паствы безбрежии,
И в шаткий под инеем лес,
Сплетеньем разостланных мрежей,
По за̀мкам глухим небес...

И путь окрыленный долог:
Но Тайной — мне ль изменить?
Из полога в облачный полог
Бежит, мелькая, нить...

И вдруг, из глуби черной,
Зигзаг ледяной возник:
Увижу ль с кручи горной
Разоблаченный лик?

Сугробы последней поляны
Алмазный застлали восклон...
Сквозят и тают туманы, —
И тает, сквозя, мой сон...

276

ПОВЕЧЕРИЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал
(Загорье, Могил. г., 1907, июнь — октябрь)
277

ЗАГОРЬЕ

Здесь тихая душа затаена в дубравах
И зыблет колыбель растительного сна;
Льнет лаской золота к волне зеленой льна,
И ленью смольною в медвяных льется травах.

И в грустную лазурь глядит осветлена, —
И медлит день тонуть в сияющих расплавах,
И медлит ворожить на дремлющих купавах
Над отуманенной зеркальностью луна.

Здесь дышится легко, и чается спокойно,
И ясно грезится; и все, что в быстрине
Мятущейся мечты нестрого и нестройно,

Трезвится, умирясь в душевной глубине,
И, как молчальник-лес под лиственною схимой,
Безмолвствует с душой земли моей родимой.

НИВА

В поле гостьей запоздалой,
Как Церера, в ризе алой,
Ты сбираешь васильки;
С их душою одичалой
Говоришь душой усталой;
Вяжешь детские венки.

278

Вязью темно-голубою
С поздней, огненной судьбою
Золотые вяжешь дни;
И над бездной роковою
Этой жертвой полевою
Оживляются они, —

Дни, когда в душе проснулось
Все, в чем сердце обманулось,
Что вернулось сердцу вновь...
Все, в чем сердце обманулось,
Ярче сердцу улыбнулось —
Небо, нива и любовь.

И над щедрою могилой
Не Церерою унылой
Ты о дочери грустишь:
День исходит алой силой,
Весть любви в лазури милой,
Золотая в ниве тишь.

КРИНИЦА

Чисты воды ключевые,
Родники — струи живые;
В темном лесе — студенец.
В тихой сеннице прохлада;
Над криницею лампада
Золотит Христов венец.

В райском поле — огородец,
Цвет лазоревый — колодец.
Говорит с душой Христос:
«Наклонися у криницы,
Зачерпни Моей водицы
Полон емкий водонос».

ПОКРОВ

Твоя ль голубая завеса,
Жена, чье дыханье — Отрада.
Вершины зеленого леса,
Яблони сада

279

Застлала пред взором, омытым
В эфире молитв светорунном,
И полдень явила повитым
Ладаном лунным?

Уж близилось солнце к притину,
Когда отворилися вежды,
Забывшие мир, на долину
Слез и надежды.

Еще окрылиться робело
Души несказанное слово, —
А юным очам голубела
Радость Покрова.

И долго незримого храма
Дымилось явленное чудо,
И застила синь фимиама
Блеск изумруда.

НЕВЕДОМОЕ

Осень... Чуть солнце над лесом привстанет,
Киноварь вспыхнет, зардеет багрец.
По ветру гарью сладимой потянет...
Светлый проглянет из облак борец:
Озимь живая, хмурая ель. —
Стлань парчевая — бурая прель...

Солнце в недолгом бореньи стомится —
Кто-то туманы прядет да прядет, —
Бором маячит, болотом дымится,
Логом струится, лугом бредет, —
По перелесьям пугает коня, —
Темным безвестьем мает, стеня...

УЛОВ

Обнищало листье златое.
Просквозило в сенях осенних
Ясной синью тихое небо.
280
Стала тонкоствольная роща
Иссеченной церковью из камня;
Дым повис меж белыми столпами;
Над дверьми сквозных узорочий
Завесы — что рыбарей Господних
Неводы, раздранные ловом, —
Что твои священные лохмотья
У преддверий белого храма,
Золотая, нищая песня!

ПРЕДЧУВСТВИЕ

За четкий холм зашло мое светило,
За грань надежд, о сердце, твой двойник!
И заревом царьградских мозаик
Иконостас эфирный озлатило.

Один на нем начертан строгий лик.
Не все ль в былом его благовестило?
Что ж в тайниках истоков возмутило
Прорвавшийся к морям своим родник?...

Луна сребрит парчу дубрав восточных;
И, просквозив фиалковую муть,
Мерцаньями межуют верный путь

Ряды берез, причастниц непорочных.
И пыль вдали, разлукой грудь щемя,
На тусклые не веет озимя.

EXIT COR ARDENS

Моя любовь — осенний небосвод
Над радостью отпразднованной пира.
Гляди: в краях глубокого потира
Закатных зорь смесился желтый мед

281

И тусклый мак, что в пажитях эфира
Расцвел луной. И благость темных вод
Творит вино божественных свобод
Причастием на повечерьи мира...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

282

КНИГА ВТОРАЯ:

SPECULUM SPECULORUM

ЗЕРКАЛО ЗЕРКАЛ

I. ARCANA. — II. РУНЫ ПРИБОЯ. — III. СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ. — IV. ПРИСТРАСТИЯ. — V. ЭПИЛОГ.

283
IMMUTATA DOLO SPECULI RECREATUR IMAGO
ADVERSIS SPECULIS INTEGRAM AD EFFIGIEM. *
ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ
SANCTAE MNEMOSYNON SODALITATIS. *
284

ARCANA

285

CARMEN SAECULARE

Есть семь мировых кормчих и семь державств небесных, коим повелел Бог ведать всю сию громаду вселенной; их же светила зримые и имена на языке небесном суть: Аратрон, Бефор, Фалег, Ох, Хагиф, Офиель, Фил. И правительствует каждый лет 490. Владычествовал Бефор от 60 г. до Рождества Слова по 430 г.; ему наследовал Фалег до 920 г.; Фалегу Ох до 1410 г. Хагиф царствует по 1900 г.; оттоле Офиель.

Корнелий Агриппа
(Arbatel de Magia, aph. XVI).

СТРОКИ ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ, ОТКРЫВШЕМУ МНЕ ЭРУ ОФИЕЛЯ, ПО УЧЕНИЮ АГРИППЫ.

О Тайн ключарь, проникший руны,
Где звезд предначертан устав, —
С моими властно сочетав
Свои магические струны,

Ты стал мне друг и брат. Судьбе
Завет глухой я завещаю,
И музы темной посвящаю
Прозренья — зрящему Тебе.

I
SUBTILE VIRUS CAELITUM

В ночи, когда со звезд Провидцы и Поэты
В кристаллы вечных форм низводят тонкий яд,
Их тайнодеянья сообщницы — Планеты
Над миром спящим ворожат.

286

И в дрожи тел слепых, и в ощупи объятий
Животворящих сил бежит астральный ток,
И новая Душа из хаоса зачатий
Пускает в старый мир росток.

И новая Душа, прибоем поколений
Подмыв обрывы Тайн, по знаку звездных Числ,
В наследье творческом непонятых велений
Родной разгадывает смысл.

И в кельях башенных отстоянные яды
Преображают плоть, и претворяют кровь.
Кто, сея, проводил дождливые Плеяды, —
Их, серп точа, не встретит вновь.

II
VITIATO MELLE CICUTA

Когда взмывает дух в надмирные высоты
Сбирать полночный мед в садах Невест-богинь,
Мы, пчелы черных солнц, несли в скупые соты
      Желчь луга — о́мег и полынь.

Но, не вотще прозрев всемирное распятье
И Бога крест подъяв, как Симон Кириней,
Мы жадной Жалости разрушили заклятье,
      Навек Любовь расторгли с ней.

Разлука темная нас в узах истомила;
Рос в сердце тернием пониклый цвет полей;
В разлад мятежных волн мы правили кормила,
      И в хаос разлили елей.

И за надменный мир железных поколений
Всем Состраданием Земли переболев, —
Как жалобу Сирен, дух прѐзрел плач Явлений,
      И воссмеялся в нас — как Лев.

287

III
ADAMANTINA PROLES

Детей, за матерью не лепетавших «Жалость»,
И дев с секирами, в кристалле, звездный яд
Мне показал, волхву. Смой жаркой влагой, Алость,
С риз белых гной полу-пощад!

Коль он — не выя весь, дух свергнет крест Атланта;
Из глины слепленный с железом Человек,
Коль он не весь — скудель, скует из Адаманта —
Из стали и алмаза — Век.

Чу, кони в бронях ржут, и лавр шумит, густея;
Забудут родшие сынов, — смесится род;
И если жертву игр настигнет Адрастея,
Тесней сплотится хоровод.

И души пленные нести взликуют маски;
И, тяжкие, топча весенний рай цветов,
Куретов-юношей вскружатся с гиком пляски
Под адамантный стук щитов.

IV
AEVUM AETHERIUM

И, кликов жар сухой кропя охладой лирной,
В виссонах солнечных, — сад белых роз в крови, —
Младенцы возвестят пэаном вихрь эфирный
Неумолимых гроз Любви.

Без жалости в сердцах, играючи, как скимны,
Как львиный выводок пророческих Пещер,
Купайте, ярые, улыбчивые гимны
В огне текучем тонких сфер!

И ты, Возница Солнц, чьей длани предал Землю,
В преемстве звездных Сил, Столетия канун, —
Чьих пламенных вожжей я дрожи первой внемлю,
Доверясь вести мудрых рун, —

288

Сев Утешителя таи от буйных братий,
Под свод смарагдовый гонимых приютя,
Да — с глаз стерев бельмо последнее заклятий —
Дух в Небо взглянет, как Дитя!

MDCCCCIIII. Под знаком Льва.

ВЕСЫ

Заискрится ль звезда закатной полосы, —
Звездой ответной в поднебесье
Восток затеплится: и Божье равновесье
Поют двух пламеней Весы.

И не вотще горит, в венце ночной красы,
Над севом озимей созведье,
Что̀ дух, знаменовав всемирное Возмездье,
Нарек таинственно: Весы.

Как ветр, колышущий зеленые овсы,
Летят Победа и Обида
По шатким бороздам, и держит Немезида
Над жизнью Иго и Весы.

Мы с солнцем шепчемся, цветя, под звон косы;
Детей качаем над могилой;
И жребий каждого в свой час к земле немилой
Склонят бессмертные Весы.

И никлый стебль живит наитие росы,
И райский крин спалили грозы.
Железа не тяжки: но тяжко весят — розы,
И ровно зыблются Весы.

Пусть, с пеной ярых уст, вся Скорбь, что рвет власы,
Вас накреня, в рыданьях душных,
На чаше виснет Зол: вы ж играм сильф воздушных
Послушны, чуткие Весы!

Совьются времена — в ничто; замрут часы;
Ты стонешь, маятник заклятья!
Но стойкий ваш покой все чертит крест Распятья,
Неумолимые Весы!

ВОЗРОЖДЕНИЕ
ГАЗЭЛА

Нам суд — быть богомольцами могучих Змей и Солнц.
Мы, золотом и кольцами тягучих Змей и Солнц

Облачены, священствуем, жрецы и ведуны, —
Пророча, верховенствуем на кручах Змей и Солнц.

Судьбиною стократною влачить осуждены
Мы чешую возвратную живучих Змей и Солнц.

Нам зрима сокровенная крылатость глубины;
Звучит нам песнь забвенная в созвучьях Змей и Солнц.

И нам необычайные напоминают сны
Былые славы тайные летучих Змей и Солнц.

MI FUR LE SERPI AMICHE *

Dante, Inf., XXV, 4
Валерию Брюсову

Уж я топчу верховный снег
Алмазной девственной пустыни
Под синью траурной святыни;
Ты, в знойной мгле, где дух полыни,
Сбираешь яды горьких нег.

В бесплотный облак и в эфир
Глубокий мир внизу истаял...
А ты — себя еще не чаял,
И вещей пыткой не изваял
Свой окончательный кумир.

Как День, ты новой мукой молод;
Как Ночь, стара моя печаль.
И я изведал горна голод,
И на меня свергался молот,
Пред тем как в отрешенный холод
Крестилась дышащая сталь.

290

И я был раб в узлах змеи,
И в корчах звал клеймо укуса;
Но огнь последнего искуса
Заклял, и солнцем Эммауса
Озолотились дни мои.

Дуга страдальной Красоты
Тебя ведет чрез преступленье.
Еще, еще преодоленье,
Еще смертельное томленье, —
И вот — из бездн восходишь ты!

УЗЛЫ ЗМЕИ

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три обряда,
Где страстная ранит разно многострастная услада, —
На два пола — знак Раскола — кто умножит, может счесть:
Шестьдесят и шесть объятий и шестьсот приятий есть.

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три дороги, —
Слабым в гибель, — чьи алмазны светоносные сердца,
Тем на подвиг ярой пытки, риши Га́нгеса и йоги
Развернули в длинном свитке от начала до конца.

В грозном ритме сладострастий, к чаше огненных познаний
Припадай, браман, заране опаленным краем уст,
Чтоб с колес святых бесстрастий клик последних заклинаний
Мог собрать в единой длани все узлы горящих узд.

ХИМЕРЫ

Над сумраком пурпурных див
Медяные вздыбились клочья
Горящих, дымящихся грив.
Калится коралловый риф
В смарагдных водах средоточья
Вечерних отсветных чудес.
Надвинулся пурпурный лес,
Взвихрив огнедымные клочья,
К смарагдным лагунам небес.

291

И копья живой бирюзы
Дрожат меж волокон отсталых,
В руне меднокосмой грозы.
И крылья сквозят стрекозы
В лазурности просветов талых...
Свой выпили день небеса!
Свой выпили диск небеса!
И скликала Сиринов алых
Смарагдных лагун полоса.

И с рифа смарагдных лагун
Не зов ли Сирены певучей
Сливается с рокотом струн?
И в хаосе пурпурных рун
Не трубы ли меди ревучей?...
О, музыка марев и сна!
Безмолвье вокруг, — и странна
Под заревом жарких созвучий
Холодных полей тишина...

СОЗВЕЗДИЕ ОРЛА

И снова Ночь святыней тайнодеющей
В молчанье свод на землю оперла.
И под рекою Млечной, бледно-рдеющей,
Парит над нами знаменье Орла.
В пламенноокой Тайне, не скудеющей,
Горит созвездие Орла.

Как скиптр, рукой воздвигнут, подпирает он
Олимп глубокий осию прямой.
Царя, за гранью ночи озирает он
Сокрытое многоочитой тьмой.
Прочь отвратясь от мира, простирает он —
В какую даль полет прямой?...

Там за зримыми святынями,
Где внемирный брежжет день,
Аметистными пустынями
Скачет огненный Олень.

292

Он страстной любовью страждет,
Струй небесной влаги жаждет,
Что от Божия подножия
Истекли, легли озёрами,
Заревыми спят опалами...
Их он видит? Их обрел?...
А над ним, пылая взорами,
Жертвы алча снами алыми,
Мировой кружит Орел.

ЖЕРТВА АГНЧАЯ

Есть агница в базальтовой темнице
Твоей божницы. Жрец! настанет срок —
С секирой переглянется восток, —
И белая поникнет в багрянице.

Крылатый конь и лань тебя, пророк,
В зарницах снов влекут на колеснице:
Поникнет лань, когда «Лети!» вознице
Бичами вихря взвизгнет в уши Рок.

Елей любви и желчь свершений черных
Смесив в сосудах избранных сердец,
Бог две души вдохнул противоборных —

В тебя, пророк, — в тебя, покорный жрец!
Одна влечет, другая не дерзает:
Цветы лугов, приникнув, лобызает.

ЖРЕЦ ОЗЕРА НЕМИ
Лунная баллада

Я стою в тени дубов священных,
Страж твоих угодий сокровенных,
Кормчая серебряных путей!
И влачит по заводям озерным
Белый челн, плывущий в небе черном,
Тусклый плен божественных сетей.

293

И влачатся, роясь под скалами,
Змеи-волны белыми узлами;
И в крылатых просветах ветвей,
Дея чары и смыкая круги,
Ты на звенья кованой кольчуги
Сыплешь кольца девственных кудрей.

Так я жду, святынь твоих придверник,
В эту ночь придет ли мой соперник,
Чистая, стяжавший ветвь твою,
Золотой добычей торжествуя,
Избранный, от чьей руки паду я,
Кто мой скиптр и меч возьмет в бою.

Обречен ли бранник твой, Диана,
Новой кровью жадный дерн кургана
Окропить и в битве одолеть?
И сойдешь ты вновь, в одеждах белых,
На устах пришельца омертвелых
Поцелуй небес напечатлеть.

И доколь, кто тайн твоих достоин,
Не придет, я буду, верный воин,
Жрец и жертва, лунный храм стеречь,
Вещих листьев слушать легкий лепет
И ловить твоих касаний трепет,
Льющихся на мой отсветный меч.

СОН МЕЛАМПА

Максимилиану Волошину

Спал черноногий Меламп, возлелеянный в черной дубраве
Милою матерью, нимфой, — где Гелиос, влажные дебри
Жгучей стрелой пронизав, осмуглил ему легкие ноги:
Слыл с той поры Черноногим излюбленный Гелием отрок.

В заросли спал чернолистной Меламп; а подхолмные змеи
Зоркой семьей собирались, клубясь по траве, к изголовью,
В кудри, виясь, заплетали чешуйчато-скользкие кольца,
Смуглым металлом венчали чело и, подвижные жала
Зыбля и плоские главы к вискам пригибая сонливца,
Уши Мелампу лизали. А он на пригорке тенистом
Спал и не грезил... И слышит в дреме улегченной внезапно
С присвистом тонкие звоны, и шип тайнозвучный, и шопот:

294

«Чуткое Ухо, почий! Спи, вещун, — и проснись боговещим!
Мы — твои стражи, Меламп, мы тебя возлюбили, дубравный,
Змеи лесные, подруги твои, со дня, как могилу
Старице ты, медянице, изрыл и родимой земною
Перстью покрыл благочестно закостеневшие кольца.
Мертвую так схоронил ты, а юную дочь — медяницу
Сам воскормил и на персях своих, согревая, взлелеял.
Вечность ты схоронил, о Меламп, и вечность взлелеял».

Дремный, дивился Меламп таинственной речи и слово
Странное томным устам поверял, как тот, кто развязан
Сонным покоем, заслыша сквозь грезы дивное слово,
Памятью тщится пленить окрыленное, но ускользает
Поступью призраков легких посул несказанных гармоний,
Дух разуметь неподвижен, уста воскресить его немы.
Темным усилием смутный потусклые мысли сбирает,
Лепетом вторит неверным неизреченному слову:

«Змеи-подруги! как вечность я мог схоронить и взлелеять?
Может ли вечность родиться? И сгинуть вечность не может».

«Вещий!» он слышит, он чует: «внемли: не едина вся вечность,
Движутся в море глубоком моря, те — к зарям, те — к закатам;
Поверху волны стремятся на полдень, ниже — на полночь:
Разно-текущих потоков немало в темной пучине,
И в океане пурпурном подводные катятся реки.
Тайно из вечности в вечность душа воскресает живая:
Вынырнет вольным дельфином в моря верховные, — глухо
Влажной могилой за ней замыкается нижняя бездна.
В духе вечность жива, и покинута духом — мертвеет.
Так ты вечность одну схоронил, и другую взлелеял.
Новым движеньем отныне ты движим, новым законам
Вольно повинен. Слепые толкали тыл твой причины;
Ныне же цели святые влекут предводимые руки».

«Змеи!» воскликнул Меламп, «коль не мороком я обморочен,
Вещим меня вы наставьте воистину веденьем вашим,
Солнца таинницы. Ночи наперсницы, Мудрые Очи!»

«Сестры», змеи запели: «возьмем на Змеиную Ниву
Вещую душу Мелампа, что в людях прослыл Черноногим».

Так пропели, и в бездны бездонные взяли Мелампа.
Годы ль, мгновенья ль он падал стремглав в черноустый колодезь, —
Персти коснулись незримой внезапно стойкие ноги
И на разрыхлую землю уверенной пядью ступили.

295

Холодом быстрым скользнуло в тот миг под стопой его тело
Гибко-тягучее; ноги обвились, стройные, тесно
Сетью прохладных лиан: и до плеч, и до выи живые
Стебли ползучие грудь и хребет полоснули Мелампу
Дрожью извилисто-зыбкой. И как наливные колосья
Девушке, в поле вошедшей, окрест шепотливой дубравой
В уши, колышась, поют, задевая колко ланиты
Усиков жалящей лаской: — под веяньем тонким, густая,
Шелестом звонким дыша, шевелилася зоркая Нива.

«Где я?» воскликнул Меламп. И запела Нива: — «Мы — пажить
Вечных Причин. Нас, пришелец, познай, — если ты посвященья
Просишь от Змей боговещих, чье имя — Змеи-Причины».

«Змием», — в ответ им Меламп, — «о священные Змеи, примите
Тайны родимой питомца, коль право меня черноногим
Гелиос знаменовал, изыскав в чернолистной дубраве».

«Знай же: мы сестры твои, земнородный!» — Нива запела: —
«Женский удел нам назначен, и брак со змиями Неба.
Имя нам — Змеи-Причины: со Змиями Целей отвека
Нас обручила судьба; и каждая ждет Гименея.
Все, что в мире родится, и все, что является зримым,
Змеи Земли — мы родим от мужей текучего Неба.
Ибо ничто без отца из ложесн не исходит зачавшей,
Оку же видимы всходы полей, невидимо семя;
Но не возникло ничто, о Меламп, безмужними нами.
Воткан в основу уток, и ткань двулична явлений.
Движутся в море глубоком моря, те к зарям, те — к закатам;
Поверху волны стремятся на полдень, ниже— на полночь;
Разно-текущих потоков немало к темной пучине;
И в океане пурпурном подводные катятся реки.
Так из грядущего Цели текут навстречу Причинам,
Дщерям умерших Причин, и Антиройя Ройю встречает.
В молнийном сил сочетанье взгорается новое чадо
Соприкоснувшихся змей; и в тот миг умираем мы оба —
Змий и змея, — раждая на свет роковое мгновенье».

«Мудрые!» — молит Меламп: «о себе тайноведенье ваше
Полным вложите в мой слух, и Причин совершенное знанье
В сердце посейте, старейшей из вас научая — Главизне».

Стихла Змеиная Нива, и вновь всполохнулась полохом
Шорохов смутных, и темными вся зашепталась речами:

296

«Многого, алчный, ты просишь; но знай, чтобы свято в молитве
Вышних тебе призывать: заблуждаются смертные, мужем
Чтя Безначального в небе, и мнят неправо, что в Вечном
Женского нет естества. Ты же, Зевс, — мужеженский и змийный!
В вечности змием себя ты сомкнул, — и кольцом змеевидным
Вкруг твоей вечности, Вечность-змея, обвилась Персефона.
Двум сопряженным змеям уподобился Зевс-Персефона
В оную ночь, когда зародил Диониса-Загрея.
В лике сыновнем открылось Отца сокровенное солнце:
Лик чешуей отсветила глубокая Персефонэйя.
К зѐркальной бездне приник, на себя заглядевшись, Младенец:
Буйные встали Титаны глубин, — растерзали Младенца».

Словно под бурей налетной, склоняясь, в шелестных пенях
Нива смятенно шумела; а юноша таинство бездны
Вещих поведать молил, и поведали темные тайну:

«Отрок, гляделся ли ты в прозрачную влагу, любуясь
Образом зыбким, который тебя повторяет, как эхо
Звук отзвучавший из чутких пещер воскрешает? Так нимфа
Струйная — меди ль блистательной власть, что пленяет дыханье
Близко дышащих уст на легко-затуманенной глади, —
Тень выпивает твою и к тебе, превратив, высылает
Дивно подобную светлым чертам — и превратную»...

                                                            — «Змеи»,—
Отрок в ответ: «я в деснице держал над ручьем медяницу,
Жаждой томимую: в левой она отразилась висящей.
С часа того не глядел я в прозрачные очи Наядам».

Нива же пела: «Отвека обман — отраженное влагой,
Чары — металлом, и смертный полон — Персефоной ночною.
Ибо мятежным себя каждый луч отражает, и каждый
Атом раздельной души от послушного зеркала просит,
Ближней тропой своевольно сходя в отсветные грани,
И — самовластный — не мнит о согласьи частей и о строе
Целого облика, :— только 6, в себе утверждаясь, усилить
Себялюбивую душу. Так лик Диониса превратно
В вечности был отражен, и разорван внутренней распрей
Многих солнечных сил и лучей единого лика.
Дочери Древней Вины —зародились мы Змеи-Причины.
Имя ж Главизне старейшей — ночная Персефонэйя».

Так воздыхала из недр и смеялася шаткая Нива.
Дрогнуло в юноше скорбью глухой помраченное сердце.
Гелия, темный, он вспомнил, и мужеский пламень, пробившись
В облаке зыблемых чар, пронизал несказанную смуту.

297

«Ночи сыны», — вопрошает: «в веках растерзали ль Титаны
Полый божественный зрак и личину Младенца пустую,
Или же с тенью святой самого поглотили Загрея?»

«Жрец!»—зазвенела вся Нива: «прозри глубочайшую тайну,
Ежели память родимых святынь, Мнемосина, вручила
Смертному в темном преддверье столь крепкую нить, чтоб исканьем
Правым угадывать путь в тайниках лабиринта земного!
Ведай, что душу живую до дна выпивает зерцало,
Если в борьбе Ты Другой не падешь от Себя же Другого —
Жертвою Правды, Себя Самому возвращающей вечно.
Так и младенец страдальный воистину жертвой отдался
На растерзанье Титанам, и выпила жизнь Персефона
Бога прекрасного, в дробном его извратив отраженье.
Сердце ж твое огневое, Загрей, нераздельное сердце —
Змий, твой отец, поглотил и лицом человекоподобным
В недрах ночных воссиял, и нарек себя Зевс Дионисом,
Сам уподобясь во всем изначальному образу Сына.
И не младенец с годины той Зевс, и не змий, но змеями
Многими бог увенчался, и змеи те — звезды над Геей,
Нам — женихи глубоких небес, обрученные змии
Целей святых. Ибо каждой из нас уготован на ниве
Пламенной той, что кудрями главу облегает Кронида,
Ярый супруг. Совершатся судьбы, приведут гименеи:
Все мы, утробы земли, сочетаемся с жалами Неба.
Будет: на матернем лоне прославится лик Диониса
Правым обличьем — в тот день, как родителя лик изнеможет.
Браков святыня спаяет разрыв, и вину отраженья
Смоет, и отчее сердце вопьет Дионис обновленный.
Ибо сыновнее сердце в Отце: и свершится слиянье
В Третьем вас разлученных, о Зевс-Персефона и Жертва!...
Ныне же, Змий — посвященный, воззри на вечное Небо,
Смертным обличьем твоим утони в двойнике несказанном!»

В небо глубокое очи вперил бестрепетно вещий:
Лик несказанный увидел, наполнивший темное небо.
Мирообъятною тучей клубились пламени-змии
Окрест святого чела и в бесчисленных звездах горели,
И содрогалась вся Нива горящих мужей лицезреньем.
Очи же вечного лика, сомкнутые как бы дремою,
Сумрака не отымали у Геи; мощно над ними —
Дуги вселенского свода — безгневные сдвинулись брови.
Кроткие рдели без жизни уста меж брады змеекудрой.
Ужасом сладким дышал, созерцаньем горел ненасытным
Зрящий Меламп, и безмолвной к отцу воскрылялся молитвой.
Два внезапных луча из-под век сомкнутых пронзили

298

Юноше болью блаженной замершую грудь... и, воспрянув,
Он, пробужденный, озрелся в смарагдовом сумраке леса.

* * *

Но не узнал черноногий Меламп родимой дубравы.
Ухо к земле преклонил и к корням чернолистной дубравы:
В жилах чащобных расслышал глубинного сердца биенье.
В лимбах незримых земля содрогалась трепетом тайным,
Смутным призывом, желаньем слепым — и ждала гименея.
Он не узнал ни стволов, ни листвы, ни ключей, ни лазури
Прежних, ясно явленных и замкнутых, тесных и внешних:
Мир — не журчанье ль струящихся душ, не теней ли шептанье,
Томный мятеж, переклики в лесу заблудившихся воинств?
Мир — не смятенье ли струн на колеблемой ветром кифаре?
Все — только звук, только зов, мощь без выхода, воля в неволе.
Ах, и в камне немело издревле пленное слово!

Сердцем смутился Меламп о неволе земной, но утешный
Вспомнил завет: совершатся судьбы, приведут гименеи.
Тихий, нагнулся к земле, стал срывать шепотливые травы,
Внемля живым голосам, сочетать гименеем промыслив
Силы, что ищут друг друга, и яды, что скрытую доблесть
В правом союзе волят явить — и не знают супруга.
Душ разрешителем стал и смесителем Чуткое-Ухо,
Тенью грядущего, оком в ночи, незаблудным вожатым.
Сонного так боговещим соделали змеи Мелампа.

299

ПРИМЕЧАНИЕ К ПОЭМЕ: «СОН МЕЛАМПА»

Ройя (ῥοία — собственно: «поток») и Антирройя (ἀντίῤῥοια — «противотечение») суть termini technici, вводимые мною в изложение моей метафизической концепции для означения: первый — «потока» причинности, воспринимаемого нами во временной последовательности движения из прошлого в будущее; второй — «встречного потока» причинности, нами непосредственно не сознаваемого, но постулируемого, как движение из будущего в прошедшее. Каждое явление столь же обусловлено связью следующих за ним во времени явлений, сколь преемственностью явлений, ему предшествующих. Закон достаточного основания имеет лишь формальное значение для нашего познавания; если бы мы могли проникнуть в сущность являющегося, формула достаточности оказалась бы иною. Каждый миг явленного бытия, будучи результатом взаимодействия двух выше различенных причинностей, есть как бы чадо брака между причинами женского порядка (Ройя) и порядка мужского (Антирройя), или же подобие электрической искры, возникающей из соединения противоположных электричеств. Вопреки тексту поэмы, я отожествляю понятие Антирройи с понятием целесообразности лишь условно и предпочитаю определять первое просто, как встречную причинность.

300

РУНЫ ПРИБОЯ

301

ВАЛУН

... На отмели зыбучей,
Где начертал отлив немые письмена.

«Кормчие Звезды»

Рудой ведун отливных рун,
Я — берег дюн, что Бездна лижет;
В час полных лун седой валун,
Что, приливая, море движет.

И малахитовая плеснь
На мне не ляжет мягким мохом;
И с каждым неутомным вздохом
Мне памятней родная песнь.

И все скользит напечатленней
По мне бурунов череда;
И все венчанней, все явленней
Встает из волн моя звезда...

Рудой ведун глубинных рун,
Я — старец дюн, что Бездна лижет;
На взморье Тайн крутой валун,
Что неусыпно Вечность движет.

ПРИГВОЖДЕННЫЕ

Людских судеб коловорот
В мой берег бьет неутомимо:

302

Тоскует каждый, и зовет,
И — алчущий — проходит мимо.

И снова к отмели родной,
О старой памятуя встрече,
Спешит — увы, уже иной!
А тот, кто был, пропал далече...

Возврат—утрата!... Но грустней
Недвижность доли роковая,
Как накипь пены снеговая,
Все та ж — у черных тех камней.

В круговращеньях обыденных,
Ты скажешь, что прошла насквозь
Чрез участь этих пригвожденных
Страданья мировая ось.

НЕОТЛУЧНЫЕ

      Чем устремительней живу
И глубже в темный дол пройденный путь нисходит,
Тем притягательней очей с меня не сводит
Былое... Не жил я, —лишь грезил наяву.

— «Мы — жили», кладбище мне шепчет вслед: «беги,
От нас не убежишь! Ты грезил сны: мы — жили...
— Стремился мимо ты: мы скрытно сторожили
      Твои шаги!

— «Отраву наших слез ты пил из пирных чаш...
—Ты нас похоронил: разрыли мы могилы...
— Мы — спутники твои. Тебе мы были милы.
      Навек ты — наш!

— «Мы не туман: узнай отринутых теней
Из превзойденных бездн простертые объятья...
— Не шелест осени у ног твоих: заклятья
      Поблекших дней!

— «Я руку протянул тебе: ты был далече...
— Я оттолкнул тебя от срыва: грезил ты...
— Друг друга ждали мы: ты не узнал при встрече
      Своей мечты.

303

— «Меня ты уронил в разымчивой метели;
Живая, я сошла в медлительный сугроб...
— Ты пел, меня сложив в глубокий, узкий гроб, —
      О колыбели»...

ОБ-ОН-ПОЛ

Серебряно-матовым вырезом горы
Об-о́н-пол обстали озеро мрачное...
В заповедно̀е, родное, прозрачное,
Уходят взоры!

На берег, обвеянный смутою хмурой,
Плюют буруны бешеной пеною...
Долго ли ведаться сердцу с изменою
Подо мглой понурой?

Над лугом поблеклым деревья клонимы
Бесснежною вьюгой —зябкие, голые...
Там, в ясных зазубринах, — пурги веселые,
Глубокие зимы!

ЗНАМЕНИЯ

Надмирные струи не гасят смертной жажды,
Плеская из бадьи небесных коромысл.
Мы знаки видели, все те же, не однажды:
Но вечно сердцу нов их обманувший смысл.

Весь запад пламенел. Шептали мы: «Почтоже
Бог изменил? Пождем: сильней придет иной»...
Купалася луна в широком водном ложе;
Катилась в ночь волна — и вновь жила луной.

Взнесен ли нежный серп, повисли ль гроздья ночи, —
Дух молит небо: «Стань!» — и Миг: «Не умирай!...»
Все, ждавшие вотще, в земле истлеют очи, —
А в небе будет млеть мимотекущий рай.

304

TAEDIUM PHAENOMENI

Кто познал тоску земных явлений,
Тот познал явлений красоту.
В буйном вихре вожделений,
Жизнь хватая на лету,
Слепы мы но красоту явлений.

Кто познал явлений красоту,
Тот познал мечту Гиперборея:
Тишину и полноту
В сердце сладостно лелея,
Он зовет лазурь и пустоту.

Вспоминая долгие эоны,
Долгих нег блаженство и полон, —
Улыбаясь, слышит звоны
Теплых и прозрачных лон, —
И нисходит на живые лона.

FATA MORGANA

Евг. К. Герцык

Так долго с пророческим медом
Мешал я земную полынь,
Что верю деревьям и водам
В отчаяньи рдяных пустынь, —

Всем зеркальным фатаморганам,
Всем былям воздушных Сирен,
Земли путеводным обманам
И правде небесных измен.

В ЛЕПОТУ ОБЛЕЧЕСЯ

М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко.
Деревья спят — и грезят? — при луне;
И таинство их жизни — близко, близко...

305

Пускай недостижимо нам оно, —
Его язык немотный все ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен.

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет все согласной тишине:
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

ИЗ ДАЛЕЙ ДАЛЕКИХ

Л. Ю. Бердяевой

Пустынно и сладко и жутко в ночи
Свирельная нота, неотступно одна,
Плачет в далях далеких... Заунывно звучи,
Запредельная флейта, голос темного дна!

То Ночь ли томится, или шепчет кровь
(Ах, сердце — темница бессонных ключей!), —
Твой зов прерывный вернул мне вновь
Сивиллинские чары отзвучавших ночей.

Тоскуя, ловил в неземной тишине
Неразгаданный стон мой младенческий слух,
И душа, как сомнамбула, шла в полусне
Чуткой ощупью вслед... И светоч тух...

Море, темное море одно предо мной...
Чу, Сирена ль кличет с далеких камней?...
«Вспомни, вспомни», звучит за глухой волной,
Берег смытых дней, плач забытых теней».

306

БЕССОННИЦЫ

1

Что порхало, что лучилось, —
Отзвенело, отлучилось,
Отсверкавшей упало рекой...
Мотыльком живое отлетело.
И — как саван — укутал покой
Опустелое тело.

Но бессонные очи
Испытуют лик Ночи:
«Зачем лик Мира — слеп?»
Ослеп мой дух, —
И слеп и глух
Мой склеп»...

Белая, зажгись во тьме, звезда!
Стань над ложем, близкая: «Ты волен».
А с отдаленных колоколен,
Чу, медь поет: «Всему чреда»...
Чу, ближе: «Рок»...
— «Сон и страда»...
— «Свой знают срок»...
— «Встает звезда»...
Ко мне гряди, сюда, сюда!

2

В комнате сонной мгла.
Дверь, как бельмо, бела.

Мысли пугливо-неверные,
Как длинные, зыбкие тени,
Неимоверные,
Несоразмерные, —
Крадутся, тянутся в пьяном от ночи мозгу,
Упившемся маками лени.

307

Скользят и маячат
Царевны-рыбы,
И в могилы прячут
Белые трупы.
Их заступы тупы,
И рыхлы глыбы
На эасыпчатом дне.

«Я лгу, —
Не верь,
Гробничной, мне!» —
Так шепчет дверь:
«Я — гробничная маска, оттого я бела;
Но за белой гробницей — темничная мгла».

«И мне не верь», —
Так шепчет тень:
«Я редею, и таю,
И тебе раждаю
Загадку — день»...

Ты помедли,белый день!
Мне оставь ночную тень, —
Мы играем в прятки.
Ловит Жизнь иль Смерть меня?
Чья-то ткется западня
Паутиной шаткой...

3

Казни ль вестник предрассветный,
Иль бесплотный мой двойник, —
Кто ты, белый, что возник
Предо мной, во мгле просветной,

Весь обвитый
Благолепным,
Склепным
Льном,—
Тускл во мреяньи ночном?

308

Мой судья? палач? игѐмон?
Ангел жизни? смерти демон?
Брат ли, мной из ночи гроба
Изведенный?
Мной убитый, —
Присужденный
На томительный возврат?

Супостат —
Или союзник?
Мрачный стражник? бледный узник?
Кто здесь жертва? — кто здесь жрец?
Воскреситель и мертвец?

Друг на друга смотрим оба...
Ты ль, пришлец, восстал из гроба?
Иль уводишь в гроб меня, —
В платах склепных,
Благолепных
Бело-мреющего дня?

РАССВЕТ

Как и шаги звучат волшебно,
И стук колес во тьме ночей!...
И как вперение враждебно
Слепых предутренних очей!

Все, дрогнув, вдруг отяжелело.
К ярму и тяготе спеша,
В свое дневное входит тело
Ночная вольная душа.

И жизнь по стогнам громыхает,
Как никлых связней кандалы...
И гений розы отряхает
В могилы мутной, белой мглы.

309

УТРО

Неутомный голод темный,
Горе, сердцу как избыть?
Сквозь ресницы ели дрёмной
Светит ласковая нить.

Сердце, где твой сон безбрежий?
Сердце, где тоска неволь?
Над озёрной зыбью свежей
Дышит утренняя смоль.

Снова в твой сосуд кристальный
Животворный брызжет ключ:
Ты ль впустило в мрак страдальный,
В скит затворный гордый луч?

Или здесь — преодоленье,
И твой сильный, смольный хмель —
Утоленье, и целенье,
И достигнутая цель?...

Чу, склонился бог целебный,
Огневейный бог за мной, —
Очи мне застлал волшебной,
Златоструйной пеленой.

Нет в истомной неге мочи
Оглянуться; духа нет
Встретить пламенные очи
И постигнуть их завет...

ВЕСЕННЯЯ ОТТЕПЕЛЬ

Ленивым золотом текло
Весь день и капало светило,
Как будто влаги не вместило
Небес прозрачное стекло.

310

И клочья хмурых облак, тая,
Кропили пегие луга.
Смеялась влага золотая,
Где млели бледные снега.

ЛИВЕНЬ

Дрожат леса дыханьем ливней,
И жизнью жаждущей дрожат...
Но все таинственней и дивней
Пестуньи мира ворожат.

И влагу каждый лист впивает,
И негой каждый лист дрожит;
А сок небес не убывает,
По жадным шопотам бежит.

Листвой божественного древа
Ветвясь чрез облачную хлябь, —
Как страсть, что носит лики гнева,
Трепещет молнийная рябь.

ОСЕНЬ

Что лист упавший — дар червонный;
Что взгляд окрест — багряный стих...
А над парчою похоронной
Так облик смерти ясно-тих.

Так в золотой пыли заката
Отрадно изнывает даль;
И гор согласных ток крылата
Голуботусклая печаль.

И месяц белый расцветает
На тверди призрачной — так чист!...
И, как молитва, отлетает
С немых дерев горящий лист...

311

ФЕЙЕРВЕРК

Константину Сомову

Замер синий сад в испуге...
Брызнув в небо, змеи-дуги
Огневые колесят,
Миг — и сумрак оросят:
Полночь пламенные плуги
Нивой звездной всколосят...
Саламандры ль чары деют?
Сени ль искристые рдеют?
В сенях райских гроздья зреют!..
Не Жар-Птицы ль перья реют,
Опахалом алым веют,
Ливнем радужным висят?

Что же огненные лозы,
Как плакучие березы,
Как семья надгробных ив,
Косы длинные развив,
Тая, тлеют, — сеют слезы —
И, как светляки в траве
Тонут в сонной синеве?
Тускнут чары, тухнут грезы
В похоронной синеве...
И недвижные созвездья
Знаком тайного возмездья
Выступают в синеве.

VATES

А. Р. Минцловой

Не видит видящий мой взор,
Далек — и близок, остр — и слеп,
И мил и страшен вам:
Привык тонуть в лазури гор
И улыбаться в черный склеп —
Просветным синевам.

312

Не видя, видит он, сквозь сон,
Что̀ в тайне душ погребено,
Как темный сев полей.
И слышит: в поле реет звон,
И наливается зерно
Под шелесты стеблей.

313

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

314

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

Севера солнце умильней и доле
Медлит, сходя за родимое поле,
Млеет во мгле...
Солнце, в притине горящее ниже,
Льнет на закате любовней и ближе
К милой земле, —

Красит косыми лучами грустнее
Влажную степь, и за лесом длиннее
Стелет узор
Тени зубчатой по тусклым полянам;
И богомольней над бором румяным
Светится детски лазоревый взор.

НА РОДИНЕ

Посостарилось злато червонное,
Посмуглело на гла́вах старых!
Сердце сладко горит, полоненное,
В колыбельных негаснущих чарах.

Сердце кротко, счастливое, молится,
Словно встарь, в золотой божнице...
Вольное ль вновь приневолится —
К родимой темнице?

315

МОСКВА

A. M. Ремизову

Влачась в лазури, облака
Истомой влаги тяжелеют.
Березы никлые белеют,
И низом стелется река.

И Город-марево, далече
Дугой зеркальной обойден,—
Как солнца зарных ста знамен —
Ста жарких глав затеплил свечи.

Зеленой тенью поздний свет,
Текучим золотом играет;
А Град горит и не сгорает,
Червонный зыбля пересвет.

И башен тесною толпою
Маячит, как волшебный стан,
Меж мглой померкнувших полян
И далью тускло-голубою:

Как бы, ключарь мирских чудес,
Всей столпной крепостью заклятий
Замкнул от супротивных ратей
Он некий талисман небес.

ДУХОВ ДЕНЬ

Как улей медных пчел,
Звучат колокола:
То Духов день, день огневой,
Восходит над Москвой...

Не рои реют пчел —
Жужжат колокола,
И бьет в кимвал Большой Иван,
Ведя зыбучий стан.

316

Что волн набатный звон —
Медноязычный гам
Гудит, — и вдруг один,
Прибоя властелин,
Кидает полногласный стон
К дрожащим берегам...

Как будто низошел,
Коснувшися чела
Змеею молнийно-златой,
Но брата Дух Святой:

И он заговорил
Языком дивным чуждых стран,
Как сладкого вина
Безумством обуян.
Но Дух на всех главах почил,
И речь всех уст пьяна!...

Как улей медных пчел,
Гудят колокола,
Как будто низошел
На верные чела
В соборном сонме Дух,
И каждый грезит вслух.
И ранний небосвод
Льет медь и топит мед...

То Духов день, день огневой,
Пылает над Москвой!

ТРОИЦЫН ДЕНЬ

Дочь лесника незабудки рвала в осоке
В Троицын день;
Веночки плела над рекой и купалась в реке
В Троицын день...
И бледной русалкой всплыла в бирюзовом венке.

Гулко топор застучал по засеке лесной
В Троицын день;
Лесник с топором выходил за смолистой сосной
В Троицын день;
Тоскует и тужит, и тешет он гроб смоляной.

317

Свечка в светлице средь темного леса блестит
В Троицын день;
Под образом блеклый веночек над мертвой грустит
В Троицын день...
Бор шепчется глухо. Река в осоке шелестит...

ПОД БЕРЕЗОЙ

Нижет печаль моя жѐмчуги скатные,
В кованный сыплет ларец...

О. Беляевская

Когда под березой она схоронила ребенка,
На могилку села — и запела...
И хрустальная песня звенела звонко:
О дитяти так плакала в былях Филомела.

И ларцом называла малый гробик,
Скатным жемчугом — умильные слезы.
Диадиму соплетала на детский лобик,
Убирала Господню невесту в слёзные розы.

К венцу собирала невесту в песнях безгрешных,
Ее, что заснула под могилкой зеленой...
И людям смеялась и пела о снах утешных, —
Как воскресший Жених одевается в лен убеленный.

МАРТ

Поликсене Соловьевой (Allegro)

Теплый ветер вихревой,
Непутевый, вестовой,
Про весну смутьянит, шалый,
Топит, топчет снег отталый,
Куралесит, колесит,
Запевалой голосит...

Кто-то с полночи нагреб
На проталину сугроб,
Над землею разомлелой
Пронесясь зимою белой.
Старый снег на убыль шел, —
Внук за дедушкой пришел.

318

Солнце весело печет,
С крыш завеянных течет.
С вешней песней ветер пляшет,
Черными ветвями машет,
Понагнал издалека
Золотые облака.

УЩЕРБ

Повечерела даль. Луг зыблется, росея.
Как меч изогнутый воздушного Персея,
Вонзился лунный серп, уроненный на дно,
В могильный ил болот, где жутко и темно.

Меж сосен полымя потускнувшее тлеет.
Потухшей ли зари последний след алеет?
Иль сякнущая кровь, что с тверди не стекла,
Сочится в омуты померкшего стекла?

ВЕЧЕРОВОЕ КОЛО

В заревой багрянице выходила жница,
Багрянец отряхнула, возмахнула серпом,
      Золот серп уронила
      (— Гори, заряница! —),
      Серп вода схоронила
      На дне скупом.

И, послушна царице, зыбких дев вереница
Меж купавами реет (— мы сплетем хоровод! —),
      Серп исхитить не смеет
      (— Звени, вечерница! —)
      И над гладью белеет
      Отуманенных вод.

Серп в стеклянной темнице! (— Промелькнула зарница!...)
Серп в осоке высокой! (— Сомкнулся круг!... —)
      Над зеркальной излукой
      Мы храним,о царица,
      Серп наш, серп крутолукий —
      От твоих подруг!

319

ЗАРЯ-ЗАРЯНИЦА

У меня ль, у Заряницы,
Злат венец;
На крыльце моей светлицы
Млад гонец.

Стань над поймой, над росистой,
Месяц млад!
Занеси над серебристой
Серп-булат!

Тем серпом охладных зелий
Накоси;
По росам усладных хмелей
Напаси!

Я ль, царица, зелий сельных
Наварю;
Натворю ли мёдов хмельных
Я царю.

Громыхнула колесница
На дворе:
Кровь-руда, аль багряница,
На царе?

Царь пришел от супротивных,
Знойных стран;
Я омою в зельях дивных
Гнои ран.

Зевы язвин улечу я,
Исцелю;
Рот иссохший омочу я
Во хмелю.

Скинет царь к ногам царицы
Багрянец...
У меня ль, у Заряницы,
Студенец!

320

МЕРТВАЯ ЦАРЕВНА

Помертвела белая поляна,
Мреет бледно призрачностью снежной.
Высоко над пологом тумана
Алый венчик тлеет зорькой нежной.

В лунных льнах, в гробу лежит царевна;
Тусклый венчик над челом высоким...
Месячно за облаком широким, —
А в душе пустынно и напевно...

ОЖИДАНИЕ

Мгла тусклая легла по придорожью
И тишина.
Едва зарница вспыхнет беглой дрожью.
Едва видна
Нечастых звезд мерцающая россыпь.
Издалека
Свирелит жаба. Чья-то в поле поступь —
Легка, легка...

Немеет жизнь, затаена однажды;
И смутный луг,
И перелесок очурался каждый —
В волшебный круг.
Немеет в сердце, замкнутом однажды,
Любви тоска;
Но ждет тебя дыханья трепет каждый —
Издалека...

ПОВИЛИКИ

Ал. Н. Чеботаревской

Повилики белые в тростниках высоких, —
Лики помертвелые жизней бледнооких, —
Жадные пристрастия мертвенной любви,
Без улыбки счастия и без солнц в крови...

321

А зарей задетые тростники живые
Грезят недопетые сны вечеровые,
Шелестами темными с дрёмой говорят,
Розами заемными в сумраке горят.

В АЛЫЙ ЧАС

И между сосен тонкоствольных,
На фоне тайны голубой, —
Как зов от всех стремлений дольных,
Залог признаний безглагольных, —
Возник твой облик надо мной.

Валерий Брюсов

В алый час, как в бору тонкоствольном
Лалы рдеют и плавится медь,
Отзовись восклоненьем невольным
Робким чарам — и серп мои приметь!

Так позволь мне стоять безглагольным,
Затаенно в лазури неметь,
Чаровать притяженьем безвольным
И, в безбольном томленьи, — не сметь...

Сладко месяцу темные реки
Длинной лаской лучей осязать;
Сладко милые, гордые веки
Богомольным устам лобызать!
Сладко былью умильной навеки
Своевольное сердце связать.


следующий раздел / next section

 

Источник: Вяч. И. Иванов. Собрание сочинений. Т.2. Брюссель, 1974
© Vjatcheslav Ivanov Research Center in Rome, 2006