Вячеслав Иванов. Собрание сочинений в 4 томах. Том 2.

COR ARDENS

Книга первая:
COR ARDENS

Посвящение

ECCE COR ARDENS

Мэнада

СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ

Хвала Солнцу

Хор Солнечный

Солнце (Газэла)

Assai palpitasti

Завет Солнца

Псалом Солнечный

Солнце-Двойник

Сердце Диониса

De profundis

ОГНЕНОСЦЫ

Огненосцы (Дифирамб)

СУД ОГНЯ

Суд Огня

ГОДИНА ГНЕВА

Зарева

Месть Мечная

Озимь

Под знаком Рыб

Цусима

Астролог

Populus-Rex

Тихая Воля

Sacra Fames

Люцина

Язвы гвоздиные

Стены Каиновы

Палачам

СИВИЛЛА

На Башне

Медный Всадник

Iris in Iris

Молчание

СОЛНЦЕ ЭММАУСА

Путь в Эммаус

Лицо

Пасхальные свечи

I. Пусть голод пленниц-душ неутолим

II. Христос Воскрес! Воскрес Христос!

Мистический Триптих

I. Притча о Девах

II. Храмина Чуда

III. Небо — вверху, небо — внизу

Semper morior, semper resurgo

Тайный Голос

Аттика и Галилея

ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА

Песни из Лабиринта

I. Знаки

II. Тишина

III. Память

IV. Игры

V. Сестра

VI. В облаках

ПОВЕЧЕРИЕ

Загорье

Нива

Криница

Покров

Неведомое

Улов

Предчувствие

Exit Cor Ardens

КНИГА ВТОРАЯ:
SPECULUM SPECULORUM

Посвящение

ARCANA

Carmen Saeculare

Строки Валерио Брюсову

I. Subtile virus caelitum

II. Vitiato melle cicuta

III. Adamantina proles

IV. Aevum aetherium

Весы

Возрождение

Mi fur le serpi amiche

Узлы Змеи

Химеры

Созвездие Орла

Жертва Агнчая

Жрец озера Неми (Лунная баллада)

Сон Мелампа

Примечание к поэме: «Сон Мелампа»

РУНЫ ПРИБОЯ

Валун

Пригвожденные

Неотлучные

Об-он-пол

Знамения

Taedium Phaenomeni

Fata Morgana

В лепоту облечеся

Из далей далеких

Бессонницы

1. Что порхало, что лучилось,—

2. В комнате сонной мгла

3. Казни-ль вестник предрассветный

Рассвет

Утро

Весенняя Оттепель

Ливень

Осень

Фейерверк

Vates

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

На Родине

Москва

Духов День

Троицын День

Под березой

Март

Ущерб

Вечеровое Коло

Заря-Заряница

Мертвая Царевна

Ожидание

Повилики

В алый час

Лебеди

Сфинксы над Невой

ПРИСТРАСТИЯ

Терцины к Сомову

Апотропэй

«Венок»

Бог в Лупанарии

Сновидение Фараона

25 марта 1909

1. Как Рафаил, зрачок в ночи слепой

2. Вещунья снов, волшебных слов ведунья

Тени Случевского

Самоотчуждение

Золот-ключ

Таежник

Petronius Redivivus

Анахронизм

Выздоровление

Consolatio ad sodalem

Sonetto di Risposta. Осенены сторожевою Башней

Кошница Ор

Sonetto di Risposta. He верь, поэт, что гимнам учит книга

Надпись на исчерченной книге

Gastgeschenke

1. Wo mir Sonnen glühn und Sonnenschlangen

2. Dess Gesang dich muss verehren, Sphärenklang

3. Und war es kein Trug

4. Reime lern ich wieder binden

5. Gleich ich doch, wenn auch opfernd, einem Lamme

6. Die Zeit ist fern, wo man im Felsen grabe

Подстерегателю

Девяностолетней

Напутствие

Славянская женственность

Палатка Гафиза

1. Снова свет в таверне верных

2. Друзья! вам высоких веселий

Из Бодлэра

1. Сплин

2. Маяки

3. Человек и Море

4. Цыганы

5. Предсуществование

6. Красота

Из Байрона

1. Какая радость заменит былое светлых чар

2. Заветное имя сказать, начертать

3. Сияй в блаженной, светлой сени!

4. Надежду Счастьем не зови

5. На воды пала ночь, и стал покой

К. Бальмонту

Ее Дочери

Leoni Aquila Alas

Сорокоуст

Campus Aratra Vocat, Fatalia Fert Juga Virtus

I. Пройдет пора, когда понурый долг

II. Услада сирым — горечь правды древней

Ultimum Vale

ЭПИЛОГ

Поэту

1. Вершины золотя

2. Поэт, ты помнишь ли сказанье

3. Когда вспоит ваш корень гробовой

КНИГА ТРЕТЬЯ:
ЭРОС

Посвящение

I.

Змея

Сад Роз

Китоврас

Утро

Заря Любви

Заклинание

Печать

Сирена

Жарбог

Три Жала

Вызывание Вакха

Двойник

Ропот

Раскол

Ожидание

Гость

Целящая

Дверь

Лета

II.

Симпосион

I. Антэрос

II. Гермес

III. Похороны

Порука

Мать

Орлу

Небосвод

Истома

Зодчий

Художник

Кратэр

Пожар

Утешитель

Нищ и светел

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

I. Лучами стрел Эрот меня пронзил

II. Сон развернул огнеязычный свиток

III. Во сне предстал мне наг и смугл Эрот

IV. Таинственная светится рука

V. Ты в грезе сонной изъясняла мне

VI. Та, в чьей руке златых запруд ключи

VII. Венчанная крестом лучистым лань

VIII. Держа в руке свой пламенник опасный

IX. Есть мощный звук: немолчною волной

X. Что в имени твоем пьянит? Игра-ль

XI. Как в буре мусикийский гул Гандарв

XII. Клан пращуров твоих взрастил Тибет

XIII. В слиянных снах, смыкая тело с телом

XIV. Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет

XV. Когда уста твои меня призвали

XVI. Единую из золотых завес

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ:
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

КАНЦОНА

Великий колокол на богомолье тебя позвал

СПОР. Поэма в сонетах

Читателю

I. Явила Смерть мне

II. И с гневом я

III. Мне Смерть в ответ

IV. Сжал зубы гнев глухой

V. Злорадный страж

VI. Мне Смерть в ответ

VII. Как мертвый угль

VIII. Сказала. Я взглянул

IX. И в духе был восхищен

СЕСТИНА

У зыблемых набатом Океана

ВЕНОК СОНЕТОВ

I. Мы — два грозой зажженные ствола

II. Два пламени полуночного бора

III. Мы два в ночи летящих метеора

IV. Одной судьбы двужалая стрела

V. Одна рука одержит удила

VI. Единая двух коней колет шпора

VII. Два ока мы единственного взора

VIII.Мечты одной два трепетных крыла

IX. Мы двух теней скорбящая чета

X. Над мрамором божественного гроба

XI. Где древняя почиет красота

XII. Единых тайн двугласные уста

XIII.Себе самим мы Сфинкс единый оба

XIV. Мы две руки единого креста

КАНЦОНА II

Сидящею на мраморном столпе

ГОЛУБОЙ ПОКРОВ. Цикл сонетов

Prooemion

I. Покорствуя благим определеньям

II. Я видел: путь чертя

III. Над глетчером

IV. Пустынных крипт и многостолпных скиний

V. Когда бы отрок смуглый

VI. Есть нежный лимб

VII. И там войти в твое живое лоно

VIII.Лазурь меня покровом обняла

IX. И вновь Конь бледный зрим

КАНЦОНА III

Я вопрошал полуденные волны

ТРИПТИХИ

Розы

I. Пора сказать: я выпил жизнь до дна

II. Не ты ль поведала подругам

III. С порога на порог преодолений

Струи

I. Я озером дремал

II. Я льюсь, и льюсь

III. И ринула свой ключ

Мирты

I. Вращается несменно рдяный круг

II. Ты требуешь, Любовь

III. Еще видений слава осветляла

Снега

I. На свой утес

II. Оснежены сквозных ворот затворы

III. Мощь новую приемлют надо мной

Золотые сандалии

I.  Меж пальцами Твоих пречистых ног

II. Когда б я знал

III. Благословен твой сонм

ЭПИЛОГ

Ладья любви

Глосса

1. Виденьями и знаками меня

2. Я знаю: здесь любовь

3. Уже весны благоуханный дух

4. Последний знак, и будут два — одно

КНИГА ПЯТАЯ:
ROSARIUM

Посвящение

ПРОЛОГ

Ad Rosam

ГАЗЭЛЫ

I. ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I. Роза Меча

II. Роза Преображения

III. Роза Союза

IV. Роза Возврата

V. Роза Трех Волхвов

VI. Роза обручения

VII. Роза Вечных Врат

II. TURRIS EBURNEA

I. Изваяна не из камений

II. Манны ты живой ковчег

III. Ты нам дашь цветы лазурные

III. НОВЫЕ ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I. Роза Огня

II. Роза Горы Кармела

III. Роза Царицы Савской

IV. Роза Крови

V. Роза Царского Сына

VI. Роза Пчелиного Жала

VII. Роза Диониса

VIII. Una

ЭПИЧЕСКИЕ СКАЗЫ И ПЕСНИ

I.

Сон Матери-Пустыни. (Духовный стих)

Три Гроба

Ροσάλια τοϋ άγιου Νικολάου

Святая Елисавета

II.

Атлантида

III.

Солнцев Перстень

В СТАРОФРАНЦУЗСКОМ СТРОЕ

Cor Ardens Rosa (Баллада)

Тернистый Путь. (Lai)

Signum Rosae. (Huitain)

Весна (Рондель)

Адонис. (Рондель)

Il Tramonto (Рондо)

Вечерний Луч. (Рондо)

Rosa Centifolia (Триолет)

СОНЕТЫ

Розалии

Душа и Жених. (Триптих)

I. Из голубых глубин расцветший цвет

II. О терний заросли в долине слез

III. Как проницает розу солнце дня

Crux Amoris

Crux Florida

Rosa in Cruce

Роза Ветров

Огненный Змий

Плоть и Кровь. (Диптих)

I. Святыня плоти, Роза! Чем нежней

II. Святыня крови, Роза! Нектар пленный

Утренняя Молитва

Италия

Розы в Субиако

I. Не ветерком колеблемые трости

II. Коль, вестник мира, ты войдешь в покои

Собор св. Марка

Поэт

АНТОЛОГИЯ РОЗЫ (ЭЛЕГИЧЕСКИЕ ДВУСТИШИЯ)

I. Роза говорит

II. Изида

III. Sol Incarnatus

IV. Купина

V. Rosa Sophia

VI. Лотос

VII. Кратэр

VIII. Киммерийские Розы

IX. Аркона

X. Гроза

XI. Роза-Армида

XII. Паоло и Франческа

XIII. Жрицы Киприды

XIV. Возрасты

XV. Воспоминание

XVI. Пир

XVII. Saturnia Regna

XVIII. Мертвая Роза

XIX. Поцелуй

XX. Sub Rosa

XXI. Ultima Cera

РАЗНЫЕ ЛИРИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Развод

Колыбельная Баркарола

Адриатика

Молчание

Белые Розы

Взыскующие Града

Роза Ночей

Просинец

Паломница

Зимние Сумерки

День Вознесения

Лебедь

Бельт. 1—9

ФЕОФИЛ И МАРИЯ (повесть в терцинах)

ЭПИЛОГ

Eden

COR ARDENS

221
222

COR ARDENS

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

COR ARDENS

SPECULUM SPECULORUM

ЭРОС

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

223

КНИГА ПЕРВАЯ:

COR ARDENS

ПЛАМЕНЕЮЩЕЕ СЕРДЦЕ

I. ЕССЕ COR ARDENS. — II. СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ. — III. ОГНЕНОСЦЫ. — IV. СУД ОГНЯ. — V. ГОДИНА ГНЕВА. — VI. СИВИЛЛА. — VII. СОЛНЦЕ ЭММАУСА. — VIII. ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА. — IX. ПОВЕЧЕРИЕ.

Sagt es Niemand, nur den Weisen,
Weil die Menge gleich verhöhnet:
Das Lebend’ge will ich preisen,
Das nach Flammentod sich sehnet. *

Goethe, West-Oestlicher Diwan, 1,18:
«Selige Sehnsucht»

Ты — мой свет; я — пламень твой.

Л. Зиновьева-Аннибал

224



БЕССМЕРТНОМУ СВЕТУ
ЛИДИИ ДИМИТРИЕВНЫ
ЗИНОВЬЕВОЙ-АННИБАЛ

ТОЙ, ЧТО, СГОРЕВ НА ЗЕМЛЕ МОИМ ПЛАМЕНЕЮЩИМ СЕРДЦЕМ,
СТАЛА ИЗ ПЛАМЕНИ СВЕТ В ХРАМИНЕ ГОСТЯ ЗЕМЛИ.

ЕССЕ COR ARDENS

той,
ЧЬЮ СУДЬБУ И ЧЕЙ ЛИК
Я УЗНАЛ
В ЭТОМ ОБРАЗЕ МЭНАДЫ
«С СИЛЬНО БЬЮЩИМСЯ СЕРДЦЕМ»
ΠΑΛΛΟΜΕΝΗΣ ΚΡΑΔΙΗΝ
— КАК ПЕЛ ГОМЕР —
КОГДА ЕЕ ОГНЕННОЕ СЕРДЦЕ
ОСТАНОВИЛОСЬ.
225
226

МЭНАДА

Скорбь нашла и смута на Мэнаду;
Сердце в ней тоской захолонуло.
Недвижимо у пещеры жадной
Стала безглагольная Мэнада.
Мрачным оком смотрит — и не видит;
Душный рот разверзла — и не дышит.
И текучие взмолились Нимфы
Из глубин пещерных за Мэнаду:

«Влаги, влаги, влажный бог!...

«Я скалой застыла острогрудой,
«Рассекая черные туманы,
«Высекая луч из хлябей синих...
«Ты резни,
«Полосни
«Зубом молнийным мой камень, Дионис!
«Млатом звучным источи
«Из груди моей застылой слез ликующих ключи».

Бурно ринулась Мэнада,
Словно лань,
Словно лань, —
С сердцем, вспугнутым из персей,
Словно лань,
Словно лань, —
С сердцем, бьющимся, как сокол
Во плену,
Во плену,—

227

С сердцем яростным, как солнце
Поутру,
Поутру,—
С сердцем жертвенным, как солнце
Ввечеру,
Ввечеру...

Так и ты, встречая бога,
Сердце, стань...
Сердце, стань...
У последнего порога,
Сердце, стань...
Сердце, стань...
Жертва, пей из чаши мирной
Тишину,
Тишину! —
Смесь вина с глухою смирной —

Тишину...
Тишину...

228

СОЛНЦЕ-СЕРДЦЕ

229

ХВАЛА СОЛНЦУ

О Солнце! вожатый ангел Божий,
С расплавленным сердцем в разверстой груди!
Куда нас влечешь ты, на нас непохожий,
Пути не видящий пред собой впереди?

Предвечный солнца сотворил, и планеты.
Ты — средь ангелов-солнц! Мы — средь темных планет.
Первозданным светом вы, как схимой, одеты:
Вам не светят светы, — вам солнца нет!

Слепцы Любви, вы однажды воззрели,
И влечет вас, приливом напухая в груди,
Притяженный пламень к первоизбранной цели,
И пути вам незримы в небесах впереди.

И в расплавленном лоне, пока не иссякла
Вихревой пучины круговратная печь, —
Нас, зрящих и темных, к созвездью Геракла,
Вожатый слепец, ты будешь влечь!

Любовью ты будешь истекать неисчерпной
К созвездью родному, — и влечь, — и влечь!
В веках ты поволил венец страстотерпный
Христа-Геракла своим наречь!

230

ХОР СОЛНЕЧНЫЙ

КОРИФЕЙ

Наг в полудне, кто владеет
Огневыми небесами?
Кто в одеждах тонких рдеет
Заревыми полосами?

ХОР

— Царь, сжигающий богатый,
Самоцветный свой венец!
Всходы вечности несжатой
В беге вечном жнущий жнец!

КОРИФЕЙ

В белый зной с бойниц истомы
Кто палит могильным оком?
Кто звездой, с подушек дрёмы,
Обручается с востоком?

ХОР

— Солнце, ты, планет вожатый!
Солнце, пастырь лун-овец!
Новей пламенных оратай!...
Солнце — сердце солнц-сердец!

СОЛНЦЕ

ГАЗЭЛА

Как стремительно в величье бега Солнце!
Как слепительно в обличье снега Солнце!

Веет сумеречно вещая прохлада:
Млеет длительно, — все мед и нега, — Солнце.

В чарах сумеречных встретятся два взгляда...
Как пьянительно кипит у брега Солнце!

231

В черный гнев из туч просветится пощада;
И целительно встает с ночлега Солнце.

Солнце — сочность гроздий спелых, соки яда;
Спит губительно в корнях омега Солнце.

Альфа мира, сеять в ночь твоя услада,
О свершительная мощь. Омега — Солнце!

Начертало-ль в сердце вашем, Геи чада,
Повелительно скрижаль ковчега Солнце?

ASSAI PALPITASTI

Довольно ты билось!

Леопарди

Все, чем жадно жило ты,
Вольно-подневольное,
Все, чем дорожило ты,
Сердце богомольное,

Сорвано ненастьями,
Вьюгами расхищено...
Смертными пристрастьями
Ныне ты пресыщено!

Алчное, пресыщено
Смертными разлуками!
Жертвенно очищено
Огненными муками!...

Что ж не облачишься ты,
Солнце, рдяной схимою?
Что не обручишься ты
С зорькою родимою?

На смерть пораженное,
Медлишь в отдалении,
Млеешь, обнаженное,
В пламенном биении,—

Жарко содрогаешься
Благостью и жалостью,

232

Гневом облегаешься,
Истекаешь алостью, —

Солнце ль ты богатое,
Сердце ль, сердце бедное,
Радостно-распятое
Горестно-победное!

ЗАВЕТ СОЛНЦА

Солнце ясное восходит,
Солнце красное заходит,
Солнце белое горит
Во свершительном притине —
И о жертвенной судьбине
Солнцу-сердцу говорит:

«Ты, сжимаясь, разжимаясь,
Замирая,занимаясь
Пылом пламенным, горишь,
Сердце, брат мой неутомный,
И в своей неволе темной
Светлый подвиг мой творишь!

«Истекаешь неисчерпно,
Поникаешь страстотерпно
Во притине роковом;
Весь ты — радость, ранним-рано,
Брат мой, — весь ты кровь и рана
На краю вечеровом!

«Будь же мне во всем подобен:
Бескорыстен и незлобен,
И целительно-могуч,
Сердце, — милостный губитель,
Расточитель, воскреситель,
Из себя воскресший луч!

«От себя я возгораюсь,
Из себя я простираюсь,
Отдаюсь во все концы,
И собою твердь и землю,
Пышно-распятый, объемлю:
Раздели мои венцы, —

233

«Острия и лалы терна,
Как венчаемый покорно,
Помазуемый в цари!
Уподобься мне в распятье,
Распростри свое объятье —
И гори, гори, гори!»

ПСАЛОМ СОЛНЕЧНЫЙ

Я пою твои славы, живое
Солнце!
И тебе мой псалом, огневое
Сердце!

Нет яркому Солнцу,
Свободному свету,
Неоскудному свету,
Созвучья иного,
Чем темное,
Тесное,
Пленное
Сердце,—
Сердце, озимое семя живого огня!
Нет жаркому Сердцу,
Безысходному свету,
Подспудному, скудному, трудному свету,
Отзвучья земного:
Ты — его лик и подобье небесное,
О неистомное,
В свете своем сокровенное,
Ты, исходящее пламеннокрылою,
Царственной,
Дарственной,
Жертвенной силою,
Щедрое Солнце!
Глаз потемнелый тобой ослепленного дня!
Ужас, зияющий в полдень в небесном расплаве!
Полый, торжественный гроб,
Откуда Воскресший, очам нестерпимо, выходит во славе
Победы белой
Над оробелой
Стражной маро̀ю полуденных злоб!

234

Ибо так славословили ангелы близких селений:
«Вот, сердце в смертном — солнце пылающее,
И солнце — вселенной сердце, желающее
Бессмертных закланий!
Се, агнец блаженных истоков, струей огневых утолений
Напояющий трепетных ланей
И жаждущих робких оленей!...»

И я славословлю тебя, двуединое Сердце
Всезрящего мира
Меж горнею бездной
И бездной во мне!
Тебя, двуединое Солнце
Горящего пира
В моей многозвездной,
В моей всесвятой
Глубине,—
В моей золотой
Тишине!...

И так славословят
Из тайных своих отдалений
Ангелы дальних селений
(Кто отзвук их арф уловит?):

«Тихая Воля идет.
Хаос пылает...
Сердце святыни желает!
Пристани Солнце ждет!...»

СОЛНЦЕ-ДВОЙНИК

Ты над злыми, над благими,
Солнце страдное, лучишься
Изволением Отца!
Пред тобою все нагими
Мы стоим, и ты стучишься
В наши темные сердца.

235

В сердце замкнутом и тесном,
Душный свод кляня, страдает
Погребенный твой двойник.
В посетителе небесном
Кто, радушный, угадает
Ослепительный свой лик?

Часто, ах, в дреме подобной
Тьме загробной, — «Друг стучится»,
Ропщет узник: — «гнать не смей,
Раб, царя!»... Но стражник злобный
Видит луч твой и кичится:
«Гость мой, брат мой, лютый змей»!...

Я забывший, я, забвенный,
Встану некогда из гроба,
Встречу свет твой, в белом льне;
Лик явленный, сокровенный
Мы сольем, воскреснув, оба,
Я — в тебе, и ты — во мне!

СЕРДЦЕ ДИОНИСА

Осиян алмазной славой,
Снеговерхий, двоеглавый, —
В день избранный, — ясногранный, за лазурной пеленой
Узкобрежной Амфитриты,
Где купаются Хариты, —
Весь прозрачностью повитый
И священной тишиной, —
Ты предстал, Парнасс венчанный, в день избранный, предо мной!

Сердце, сердце Диониса под своим святым курганом,
Сердце отрока Загрея, обреченного Титанам,
Что, исторгнутое, рдея,трепетало в их деснице,
Действо жертвенное дея, скрыл ты в солнечной гробнице, —

Сердце древнего Загрея, о таинственный Парнасс!
И до дня, в который Гея, — мать Земля сырая, Гея, —
Как божественная Ниса, просветится зеленея, —
Сердце Солнца-Диониса утаил от буйных нас.

236

DE PROFUNDIS

Sole splendidior, candidior nive
Subtilique minus subditus aethere
Vitae corporeae condicionibus
Arcanus morituri incola pectoris. *

Кто-б ни был, мощный, ты: царь сил — Гиперион,
Иль Митра, рдяный лев, иль ярый Иксион,
На жадном колесе распятый,
Иль с чашей Гелиос, иль с луком Аполлон,
Иль Феникс на костре, иль в пламенях дракон,
Свернувший звенья в клуб кольчатый, —

Иль всадник под щитом на пышущем коне,
Иль кормщик верхних вод в сияющем челне,
Иль ветхий днями царь, с востока,
В лучах семи тиар, но жаркой четверне,
Вращаешь ты, летя к лазурной крутизне,
Огонь всевидящего ока, —

Иль, агнцу с крестною хоругвию, дано
Тебе струить из ран эдемское вино,
И льется Кана с выси Лобной,
И копья в снежное вонзаются руно,
Но зрак твой, пронизав мгновенное пятно,
Слепя, встает из сени гробной, —

Кто-б ни был ты, жених на пламенных пирах, —
Есть некий бог во мне, — так с Солнцем спорит прах,
Тебя лучистей и светлее,
Воздушней, чем эфир, рассеянный в мирах,
И снега белого на девственных горах
Пречистой белизной белее!

В родной прозрачности торжественных небес, —
Я жду, — из-за моих редеющих завес,
Единосущней, соприродней,
Чем ты, о зримый свет, источнику чудес
Вожатый озарит блужданий темный лес:
К нему я звал из преисподней.

237

ОГНЕНОСЦЫ
ДИФИРАМБ

238

ОГНЕНОСЦЫ

Ночь. Прибой у скал.

ХОР ОКЕАНИД

Мы выи не клоним
Под иго Атланта,
Но мятежимся нивами змей,
И ропщем и стонем
В берегах адаманта,
Прометей!...

Ненавидим оковы
Светлозданного строя,
И под кровом родимых ночей
Колеблем основы
Мирового покоя,
Прометей!...

Непрочны и новы
Олимпийские троны,
Древний хаос в темнице святей.
Слышишь черные зовы,
Непокорные стоны,
Прометей?...

Вступают Огненосцы.

239

ИЕРОФАНТ

С тех пор, как мощный Прометей
Зажег от молний светоч смольный,
Все окрыленней, все святей
Его мужающих детей
Пылает Факел своевольный.
И пламень веет, чист и яр.
И стелет лижущий пожар
По дебрям жадные извивы;
И вихрем змей взвивает гривы
Титана искрометный дар.

Кочует в долах, по горам
И движет огнестолпный храм
Чрез лабиринт слепой темницы,
И ввысь, к пылающим мирам,
Взмывают вестовые птицы.
И светоносцев вестовых
Храпят в ревнивой скачке кони,
И внемлет молнийной погоне
Судилище огней живых
На звездно-чутком небосклоне...

Неси ж, о Факел, суд земле,
И на подлунном корабле,
Будь, пламень огненный, кормилом,
Затем что дух в кольце немилом,
Затем что мир лежит во зле, —
Затем что есть в конце путей
Мир окрыленней и святей,
И светоч смелым завоеван, —
Затем что в муках Прометей
Ждет, люди, огневых вестей,
Не примирен и не раскован!

ХОР ОГНЕНОСЦЕВ

Мятежных пламеней
Ручьи живые!
О перья Фениксов!
О вестовые

240

Звездам глашатаи
О сердце яром
Земли, ужаленной
Святым пожаром!

Колеса ль вертятся
Квадриг Порыва?
Коней ристалищных
Змеится ль грива?
Сердца ль, сердца ль горят
На тирсах смольных? —
Пылайте, Факелы,
Знамена вольных!

Вы ярче рдеете,
Чем багряницы,
И ярый сеете
Свой сев в темницы.
Нагроможден костер
Державы ржавой:
Святите, Факелы,
Костер кровавый!...

И вам у брачного
Дано чертога
Ждать во полуночи
Пришельца-Бога, —
О духа бурного
Во тьме языки,
Глаголы Хаоса,
Немые клики!...

ПИФИЯ

Из Хаоса, из черного,
Раждается Звезда...
Из Нет, из непокорного,
Восставь святое Да!

Легло на дно пурпурное
Венчальное кольцо, —
Яви, смятенье бурное,
В лазурности — Лицо!

241

В последнем отвержении
Свершение побед.
В твоем преображении
Воскреснет каждый цвет.

Любовью ненавидящей
Огонь омоет мир.
Ты, чающий, ты, видящий,
Разбей, убей кумир!

Непримиримой волею
Встречай Медузин лик!
Лишь огневою болию
Пронзенный, ты велик.

И Факел догорающий —
Предвестие Зари.
То — Феникс, умирающий
На краткий срок... Гори!...

ХОР ОГНЕНОСЦЕВ

Пылайте, Факелов
Пиры живые!
О тигры пламени!
О вестовые
Светилам знаменья
О сердце я ром
Земли, просвеченной
Святым пожаром!

242

ПИФИЯ

Из Ха́оса родимого
Гляди — Звезда, Звезда!...
Из Нет непримиримого —
Слепительное Да!...

При беззвучном пылании факелов молитвенное безмолвие Хора.

ОТГОЛОСКИ ОКЕАНИД

Слышишь черные зовы,
Непокорные стоны,
Прометей?...

243

СУД ОГНЯ

Πάντα τὸ πῦρ κρινεῖ *

Гераклит

244

СУД ОГНЯ

Сергею Городецкому

Вей, пожар! Идут герои
От опальных очагов —
Плен делить и клады Трои,
И сокровища богов.

Каждый мышцей неистомной
Алой сечи мзду купил.
Встал — и емлет жребий темный
Фессалиец Эврипил.

И потупил бранник лютый
Быстрых глаз бесстрашный бег —
На Гефэстов пресловутый
Златокованный ковчег.

Дар отеческим залогом
От Крониона Дардан
Древле взял, — что тайным богом
Эврипилу ныне дан.

— «Эврипил! струям Скамандра
Вверь нетронут страшный дар:
Не вотще его Кассандра,
Озираючи пожар,

«С окровавленного Прага
К нашим ринула ногам!
С ярых уст скипала влага, —
Их суды слышны богам.

245

«Эврипил! струям Скамандра
Ты предай неверный дар:
Стелет недругу Кассандра
Рока сеть и мрежи кар»...

Но героям царь не внемлет:
Испытать обет немой
Он горит, и клад подъемлет,
И бежит, укрытый тьмой.

Скрыню раскрыл — и при заревах ночи
Мужа прекрасного видит в гробу.
Светятся стклом неотводные очи;
Ветви густые сплелися на лбу.
В левой — сосуд; жезл — в деснице торжественной.
Долгий хитон испещряют цветы.
Дышат черты
Силой божественной.

Царь изрыл тайник и недрам
Предал матерним ковчег.
А из них, в цветеньи щедром, —
Глядь—смоковничный побег

Прыснул, сочный, — распускает
Крупнолистные ростки, —
Пышным ветвием ласкает
Эврипиловы виски.

Ствол мгновенный он ломает,
Тирс раскидистый влачит:
Змий в руке свой столп вздымает,
Жала зевные сучит...

Бросил тирс, бежит и слышит,
Робкий, стылу шип змеи...
Сжатой злобы близость дышит...
И в Скамандровы струи —

Он нырнул и раменами
Поборает кипь быстрин...
Бык, изрыгнутый волнами,
Разъяренный, из пучин

Прянул на берег и гонит
Эврипилов бледный страх...
Витязь бег ко граду клонит, —
Враг храпит, взрывая прах...

246

Стелют стогна звонкий камень;
Очи горький дым слепит...
Уж не бык ревет, а пламень,
И не змий — пожар шипит:

В очи глянет, жалит жалом,
Пышет яростью горнил...
Вдруг настиг — ив вихре алом
Сердце сердцем подменил...

Дик, он озрелся на площади. Зданий
Мощи пылают. В скорбной толпе
Жены подъемлют клики рыданий...
Юноша-бог— на горящем столпе!...
Бог ли ковчега — тот отрок властительный?
Кудри-фиалки под шлемом темны.
Очи влажны
Мглой опьянительной...

Обуян виденьем,скачет,
Бога славя, Эврипил.
«Та, что здесь по муже плачет
Иль по сыне», — возопил: —

«Иль по дочери поятой
На срамленье ко врагу,
Иль по храмине богатой
И родному очагу, —

«Пусть пред Вакхом браней пляшет,
Стан согбенный разогнет!
Пьяный пламень поле пашет,
Жадный жатву жизни жнет.

«Все лизнет и все рассудит
С Геей сплетшийся Перун.
Кто пребыть дерзнет — пребудет:
Ветхий Феникс вечно юн.

«Жив убийцею-перуном,
Поединком красен мир.
Разногласье в строе струнном,
И созвучье в споре лир.

«Пойте пагубу сражений!
Торжествуйте севы сеч!
Правосудных расторжений
Лобызайте алый меч!

247

«Огневого воеводы
Множьте, множьте легион!
Кто прильнул к устам Свободы,
Хмелем молний упоен.

«Ляжет в поле, опаленный, —
Но огнем прозябнет — жечь.
Лобызайте очервленный —
Иль,схватив, вонзайте — меч!»

ГОДИНА ГНЕВА

249

ЗАРЕВА

С. А. Полякову

Обняли зарева сумерки зимние, —
На̀ небе — меч...
Гимнов глубоких придверница,
Пой, Полигимния!
Ты ли не спутница бурям и войнам?
Плач нам и пой нам
Жребии сеч!

Хочет ударить — как в колокол веч —
В струны живые Камена;
Рот многошумный отверст...
Но Мельпомена,
Муза-соперница, —
Мертвенный призрак с личиной Горгоны, —
Ей запрещая гневы и стоны,
К устам приложила трагический перст...

Молчание!... Рок нам из мрака зовущую руку простер:
И, в трепете, — все же схватили мы руку вожатую...
Темный, влечет он тропой непочатою
Жертву — в костер!...

Вещих сестер
В ужасе молкнет божественный хор...
Лишь подвигов Муза, героев печальница,
Чертит, склонившись, при заревах дальных,
Сталью холодной на медях скрижальных
Повесть годин, —

250

Клио... Даты, звездочетов начальница,
Сроки судьбин
В зимних созвездьях читаешь, Урания,
Числишь в них убыли, прибыли ранние,
Долгую полночь и солнцеворот,
Феникса-жертвы из пепла возлет!

1904.

МЕСТЬ МЕЧНАЯ

Геройской памяти сотника Александра Зиновьева

Русь! На тебя дух мести мечной
Восстал — и первенцев сразил,
И скорой казнию конечной
Тебе, дрожащей, угрозил —

Зато, что ты стоишь, немея,
У перепутного креста,
Ни Зверя скиптр подъять не смея,
Ни иго легкое Христа...

Поникли нежные посевы,
Встает врагами вал морей,
И жертв невольных чьи-то гневы
У темных косят алтарей.

12 мая 1904 г.

ОЗИМЬ

Как осенью ненастной тлеет
Святая озимь, — тайно дух
Над черною могилой реет,
И только душ легчайших слух

Незадрожавший трепет ловит
Меж косных глыб, — так Русь моя
Немотной смерти прекословит
Глухим зачатьем бытия...

1904 г.
251

ПОД ЗНАКОМ РЫБ

При заревах, в годину гнева,
Из напоенных кровью глыб
Пророс росток святого древа
На звездный зов заветных Рыб.

Росток младенческий, приземный!
Орлов ютить ты будешь в день,
Как над страной не-подьяремной
Могучую раздвинешь сень.

Расти ж! Тебя не скосят люди,
Не истребят премены дней;
Не вырвать из родимой груди
Ничьей руке твоих корней!

Тебя земли вскормила воля,
Вспоила жертвенная кровь;
Твой стражный полк, мирского поля
Вся в копьях — колосится новь.

18 февраля 1905 г.

ЦУСИМА

«Крейсер «Алмаз» прорвался чрез цепь неприятельских судов и прибыл во Владивосток».

Из военных реляций

В моря заклятые родимая армада
Далече выплыла... — последний наш оплот!
И в хлябях водного и пламенного ада —
Ко дну идет...

И мы придвинулись на край конечных срывов...
Над бездной мрачною пылает лютый бор...
Прими нас, жертвенный костер,
Мзда и чистилище заблудшихся порывов. —
О Силоам слепот, отмстительный костер!...

И некий дух-палач толкает нас вперед —
Иль в ночь могильную, иль в купину живую...
Кто Феникс, — возлетит! Кто Феникс, — изберет
Огня святыню роковую!

252

Огнем крестися, Русь! В огне перегори
И свой Алмаз спаси из черного горнила!
В руке твоих вождей сокрушены кормила:
Се, в небе кормчие ведут тебя цари.

18 мая 1905 г.

АСТРОЛОГ

«Гласи народу, астролог,
И кинь свой клич с высокой башни:
На села сирые, на чахнущие пашни
Доколь небесный гнев налег?»

— «Чредой уставленной созвездья
На землю сводят меч и мир:
Их вечное ярмо склонит живущий мир
Под знак Безумья и Возмездья.

«Дохнет Неистовство из бездны темных сил
Туманом ужаса, и помутится разум, —
И вы воспляшете, все обезумев разом,
На свежих рытвинах могил.

«И страсть вас ослепит, и гнева от любви
Не различите вы в их яром искаженье;
Вы будете плясать — и, пав в изнеможенье,
Все захлебнуться вдруг возжаждете в крови.

«Бьет час великого Возмездья!
Весы нагнетены, и чаша зол полна...
Блажен безумьем жрец! И чья душа пьяна, —
Пусть будет палачом!... Так говорят созвездья».

1905 г.

POPULUS-REX

Тот раб, кто говорит: «я ныне стал свободным».
Вольноотпущенник, владык благодари!...
Нет! в узах были мы заложники-цари;
Но узы скинули усильем всенародным.

253

Кто не забыл себя в тюрьме багрянородным,
Наследие державств властительно бери, —
И Память Вечную борцам своим твори,
Насильникам отмстив забвеньем благородным.

О Солнце Вольности, о близкое, гори!
И пусть твой белый лик, в годину распри бурной,
Взнесясь из орифламм алеющей зари

В глубины тихие соборности лазурной, —
Восставит в торжестве родных знамен цвета,
Что скоп убийц украл и топчет слепота.

18 октября 1905 г.

ТИХАЯ ВОЛЯ

О, как тебе к лицу, земля моя, убранства
Свободы хоровой!—
И всенародный серп, и вольные пространства
Запашки трудовой!...

В живой соборности и Равенство и Братство
Звучат святей, свежей, —
Где золотой волной вселенское богатство
Сотрет рубцы межей...

О, как тебе к лицу, земля моя, величье
Смиренное жены,
Кормящей грудию, — и кроткое обличье
Христовой тишины, —

Чтоб у твоих колен семьей детей родимых
Теснились племена...
Баюкай тихо, песнь, — лелей в браздах незримых
Святые семена!

1905 г.

SACRA FAMES

Мудрость нудит выбор: «Сытость — иль свобода».
Жизнь ей прекословит: «Сытость — иль неволя».
Упреждает Чудо пламенная Воля;
Но из темной жизни слабым нет исхода.

254

Мудрость возвещает, что Любовь — Алканье.
Жизнь смеется: «Голод — ненависть и злоба».
И маячит Слова нищее сверканье
Меж даяньем хлеба и зияньем гроба.

ЛЮЦИНА

Fave, Lucina!

Vergil

Так, — в сраме крови, в смраде пепла,
Изъязвлена, истощена, —
Почти на Божий день ослепла
Многострадальная страна...

К тебе безжалостна Люцина
Была, о мать, в твой срок родов,
Когда последняя година
Сомкнула ветхий круг годов, —

Когда старинные зачатья,
Что ты под сердцем понесла,
В кровях и корчах ты в объятья
Зловещей Парке предала!

Кто душу юную взлелеет?
Какой блюститель возростит?
Чей дух над ней незримо веет!
Что за созвездие блестит?

Свою ж грызущий, в буйстве яром,
От плоти плоть, от кости кость, —
Народ постигнет ли, что с даром
К нему нисходит некий гость?

Где ангел, что из яслей вынет
Тебя, душа грядущих дней? —
И скопища убийц раздвинет,
И сонмы мстительных теней,

Что вихрем веют с океанов,
Встают с полей бесславных битв,
Где трупы тлеют без курганов,
Без примирительных молитв, —

255

Встают с родных полей, волнуясь,
Кровавых поим людской покос, —
Сгубить, в толпах живых беснуясь,
Росток, зовущий благость рос...

Елей разлит, светильня сохнет,
Лампада праздная темна:
Так, в тленьи медленном, заглохнет
Многострадальная страна...

Но да не будет!... Скрой, Люцина,
Дитя надежд от хищных глаз!...
Все перемнется в нас, что глина;
Но сердце, сердце — как алмаз.

На новый 1906 г.

ЯЗВЫ ГВОЗДИНЫЕ

Сатана свои крылья раскрыл, Сатана,
Над тобой, о родная страна!
И смеется, носясь над тобой, Сатана,
Что была ты Христовой звана:

«Сколько в лесе листов, столько в поле крестов:
Сосчитай прогвожденных христов!
И Христос твой — сором: вот идут на погром —
И несут Его стяг с топором»...

И ликует, лобзая тебя, Сатана:
Вот, лежишь ты красна и черна;
Что гвоздиные свежие раны — красна,
Что гвоздиные язвы — черна.

1906 г.

СТЕНЫ КАИНОВЫ

И рече ему Господь Бог: не тако: всяк убивый Каина, седмижды отмстится. И положи Господь Бог знамение на Каине, еже не убити его всякому обретающему его.

Вас Каин основал, общественные стены,
Где «не убий» блюдет убийца-судия!
Кровь Авеля размоет ваши плены,
О братстве к небу вопия.

256

Со Смертию в союз вступила ваша Власть,
Чтоб стать бессмертною. Глядите ж, люди-братья!
Вот на ее челе печать ее проклятья:
«Кто встал на Каина — убийцу, должен пасть».

ПАЛАЧАМ

В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Истлеет древко топора;
Не будет палача для казни.

И просвещенные сердца
Извергнут черную отраву, —
И вашу славу и державу
Возненавидят до конца.

Бичуйте, Ксерксы, понт ревучий!
И ты, номадов дикий клан,
Стрелами поражая тучи,
Бессильный истощи колчан!

Так! Подлые вершите казни,
Пока ваш скиптр и царство тьмы!
Вместите дух в затвор тюрьмы! —
Гляжу вперед я без боязни.

257

СИВИЛЛА

258

НА БАШНЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей — Сивиллой,
Над городом — мороком, — смурый орел
С орлицей ширококрылой.

Стучится, вскрутя золотой листопад,
К товарищам ветер в оконца:
«Зачем променяли свой дикий сад,
Вы, дети-отступники Солнца,

Зачем променяли вы ребра скал
И шопоты вещей пещеры,
И ропоты моря у гордых скал,
И пламенноликие сферы —

На тесную башню над городом мглы?
Со мной, — на родные уступы!...»
И клегчет Сивилла: «Зачем орлы
Садятся, где будут трупы?»

МЕДНЫЙ ВСАДНИК

В этой призрачной Пальмире,
      В этом мареве полярном,
О, пребудь с поэтом в мире,
      Ты, над взморьем светозарным

259

Мне являвшаяся дивной
      Ариадной, с кубком рьяным,
С флейтой буйно-заунывной
      Иль с узывчивым тимпаном, —

Там, где в гроздьях, там, где в гимнах
      Рдеют Вакховы экстазы...
В тусклый час, как в тучах дымных
      Тлеют мутные топазы,

Закружись стихийной пляской
      С предзакатным листопадом
И под сумеречной маской
      Пой, подобная Мэнадам!

В желто-серой рысьей шкуре,
      Увенчавшись хвоей ельной,
Вихревейной взвейся бурей,
      Взвейся вьюгой огнехмельной!...

Ты стоишь, на грудь склоняя
      Лик духовный, — лик страдальный,
Обрывая и роняя
      В тень и мглу рукой печальной

Лепестки прощальной розы, —
      И в туманные волокна,
Как сквозь ангельские слезы,
      Просквозили розой окна —

И потухли... Все сменилось,
      Погасилось в во́лнах сизых...
Вот — и ты преобразилась
      Медленно... В убогих ризах

Мнишься ты в ночи Сивиллой...
      Что, седая, ты бормочешь?
Ты грозишь ли мне могилой?
      Или миру смерть пророчишь?

Приложила перст молчанья
      Ты к устам, — и я, сквозь шопот,
Слышу медного скаканья
      Заглушенный тяжкий топот...

260

Замирая, кликом бледным
      Кличу я: «Мне страшно, дева,
В этом мороке победном
      Медно-скачущего Гнева»...

А Сивилла: «Чу, как тупо
      Ударяет медь о плиты...
То о трупы, трупы, трупы
      Спотыкаются копыта»...

IRIS IN IRIS *

Над севами грады
Голубиные падают.
Над гневами радуги
Любимою радуют
Надеждой оратаев,
Небес соглядатаев.

Я ль пагубным вестницам
Доверюсь,пророчица?
По радужным лестницам
Сойти к вам захочется
Зверям-погубителям,
Царям-опалителям,
Огням-небожителям.

Ирида коварная —
Приспешница Герина,
Владычицы Громовой.
Дугой огнезарною
Година размерена
Гордыни Содомовой.

Вам радуги кинуты
Не вестью заветною
(Заветы отринуты!) —
Петлей многоцветною.
Повынуты жребии,
Суды напророчены;
И кинут отребия,
Цепом отмолочены.

261

МОЛЧАНИЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

В тайник богатой тишины
От этих кликов и бряцаний,
Подруга чистых созерцаний,
Сойдем — под своды тишины,
Где реют лики прорицаний,
Как радуги в луче луны.

Прильнув к божественным весам
В их час всемирного качанья,
Откроем души голосам
Неизреченного молчанья!
О, соизбранница венчанья,
Доверим крылья небесам!

Души глубоким небесам
Порыв доверим безглагольный!
Есть путь молитве к чудесам,
Сивилла со свечею смольной!
О, предадим порыв безвольный
Души безмолвным небесам!

262

СОЛНЦЕ ЭММАУСА

263

ПУТЬ В ЭММАУС

День третий рдяные ветрила
К закатным пристаням понес...
В душе — Голгофа и могила,
И спор, и смута, и вопрос...

И, беспощадная, коварно
Везде стоит на страже Ночь, —
А Солнце тонет лучезарно,
Ее не в силах превозмочь...

И неизбежное зияет,
И сердце душит узкий гроб...
И где-то белое сияет,
Над мраком зол, над морем злоб!

И женщин белых восклицанья
В бреду благовестят — про что?..
Но с помаваньем отрицанья,
Качая мглой, встает Ничто...

И Кто-то, странный, по дороге
К нам пристает и говорит
О жертвенном, о мертвом Боге...
И сердце — дышит и горит...

264

ЛИЦО

Д. С. Мережковскому

Рассудит все — Огонь! Нам сердце лгать не может:
Вождь верный нас ведет в вечерний Эммаус.
Пришлец на берегу костер ловцам разложит, —
Они воскликнут: Иисус!

Дай сердцу разгадать Твой Лик в Твоей Личине,
И Именем Твоим — устам Тебя наречь,
О Ты, садовником представший Магдалине,
Ты, обещавший радость встреч, —

Ты, возвестивший суд, где нам не смыть улики
Внезапной памяти разверзшихся зениц! —
«Слепящий Солнцем Лик! Твои ль то были лики —
На гноищах, во мгле темниц?»...

Ты, Сущий, — не всегда ль и, Тайный, — не везде ли,
И в грозьдях жертвенных, и в белом сне лилей?
Ты — глас улыбчивый младенческой свирели;
Ты — скалы движущий Орфей.

ПАСХАЛЬНЫЕ СВЕЧИ

С. Н. Булгакову

I

Пусть голод пленниц-душ неутолим:
Все ж ночью вешней колокол пасхальный,
Как белый луч, в тюрьме сердец страдальной
Затеплит Новый Иерусалим.

И вновь на миг подвигнутся сердца.
И трепетно соприкоснутся свечи
Огнепричастьем богоносной встречи.
И вспыхнет сокровенное далече
На лицах отсветом Единого Лица.

265

II

Христос Воскрес! Воскрес Христос,
И смертью смерть попрал!
Кто духа тьмы в юдоли слез
Любовью поборал,

Пленял любовью духа злоб
И крест любви понес, —
Над тем распался душный гроб,
Тому воскрес Христос.

МИСТИЧЕСКИЙ ТРИПТИХ

Н. А. Бердяеву

I
ПРИТЧА О ДЕВАХ

Пять узниц-дев под сводами томленья
И пять лампад зовут иную Землю.
«Я», — ропщет Воля, — «мира не приемлю».
В укор ей Мудрость: «Мир — твои ж явленья».

Но Вера шепчет: «Жди богоявленья!»
И с ней Надежда: «Близко, близко, — внемлю!»
И с ней Любовь: «Я крест Земли подъемлю!» —
И слезы льет, и льет без утоленья...

Пять нерадивых дев, — пять Чувств, — темницы
Не озарив елеем брачным, дремлют, —
И снятся нищим царственные брашна,

И муск и нард, и арфы и цевницы;
Их юноши на ложе нег объемлют...
Им нег не стыдно... Им в тюрьме не страшно...

II
ХРАМИНА ЧУДА

Не говори: «Необходимость — Бог».
Сеть Сатаны в сердцах — Необходимость.
Свобода — Бог!... Но кто неразделимость
Царя, раба — в себе расторгнуть мог?

266

В предвечности греховная решимость
Нас завела в сей лес, где нет дорог,
Но блещет Чуда праздничный чертог,
Чей сторожит порог — Неумолимость.

«Священных плит, насильник, не порочь!»—
Она кричит: — «я вижу лоб твой, Каин!
От царственных дверей, невольник, прочь!»

Но за окном стоит Домохозяин;
И кто узнал Его чрез дебрь и ночь, —
Зрит окрест — Храм, негадан и нечаян.

III
НЕБО — ВВЕРХУ, НЕБО — ВНИЗУ

Разверзнет Ночь горящий Макрокосм, —
И явственны небес иерархии.
Чу, Дух поет, и хоровод стихии
Ведут, сплетясь змеями звездных косм.

И Микрокосм в ночи глухой нам внятен:
Мы слышим гул кружащих в нас стихий,
И лицезрим свой сонм иерархий
От близких солнц до тусклооких пятен.

Есть Млечный Путь в душе и в небесах;
Есть множество в обеих сих вселенных:
Один глагол двух книг запечатленных. —

И вес один на двойственных весах.
Есть некий Он в огнях глубин явленных;
Есть некий Я в глубинных чудесах.

SEMPER MORIOR, SEMPER RESURGO

H. M. Минскому

Меж мгновеньем и мгновеньем
Бездна темная зияет.
По змеисто-зыбким звеньям
Тухнет свет, и свет сияет
Над струистою могилой.

267

Сладко, вспыхнув лунной силой,
Вновь тонуть мне в силе темной, —
Малой искрой миг единый
Мреть — и меркнуть — над огромной
Колыбельною пучиной.

Ходит бездной дух-гаситель,
Ходит бездной воскреситель
На божественном приволье...
Погасая, воскресая,

Сладко мне мое безволье
Доверять валам надёжным...
Светлой думы полоса я
Над глубоким Невозможным.

ТАЙНЫЙ ГОЛОС

Я — день мгновенный
В тебе, ночном;
Лик сокровенный
В лице земном.
В тебе мой тайный
Лик обличу —
И возлечу,
Твой гость случайный,
В мой круг светил.
Но жребий леп твой,
Затем что склеп твой
Я посетил.

АТТИКА И ГАЛИЛЕЯ

Двух Дев небесных       я видел страны:
Эфир твой, Аттика,       твой затвор, Галилея!
Над моим триклинием —       Платона платаны.
И в моем вертограде —       Назарета лилея.

268

Я видел храм Девы       нерукотворный,
Где долинам Эдема       светит ангел Гермона, —
Парфенон златоржавый       в кремле Необорной
Пред орлом синекрылым       Пентеликона.

И, фиалки сея       из обители света,
Мой венок элевсинский       веяньем тонким
Ласкала Афина;       медуница Гимета
К моим миртам льнула       с жужжаньем звонким.

Голубеют заливы       пред очами Паллады
За снегами мраморов       и маргариток;
В хоровод рыжекосмый       соплелись Ореады;
Древний мир — священный       пожелтелый свиток.

Шлемом солнечным       Взбранная Воевода
Наводит отсветную       огнезрачность,
Блеща юностью ярою       с небосвода:
И пред взорами Чистой —       золотая прозрачность.

И в просветных кристаллах       излучины сини;
И дриады безумие       буйнокудрой
Укротила богиня;       и открыты святыни
Ясноокой и Строгой,       и Безмужней, и Мудрой.

И за голою плахой       Ареопага
Сребродымная жатва       зеленеет елея;
За рудою равниной —       как яхонт — влага;
Тополь солнечный блещет       и трепещет, белея.

Пред Гиметом пурпурным       в неге закатной
Кипарисы рдеют       лесного Ардета,
Олеандры Илисса,       и пиний пятна
На кургане янтарном       Ликабета.

Злато смуглое —       дароносицы Эрехтея;
Колос спелый —       столпные Пропилеи;
Терем Ники —       пенная Левкотея...
Но белее —       лилия Галилеи!

Там, далече, где жаждут       пальмы Магда̀лы
В стра̀стной пустыне львиной,       под лобзаньем лазури,
Улыбаются озеру       пугливые скалы,
И мрежи — в алмазах       пролетевшей бури.

269

И — таинницы рая —       разверзли долины
Растворенным наитьям       благовонные лона;
И цветы расцветают,       как небесные крины;
И колосья клонятся       Эздрелона.

Лобный купол круглится,       розовея, Фавора;
И лилия утра       белее асбеста;
И в блаженную тайну       заревого затвора
Неневестная сходит       с водоносом Невеста.

 270

ПЕСНИ ИЗ ЛАБИРИНТА

271

I
ЗНАКИ

То пело ль младенцу мечтанье?
Но все я той песни полн...
Мне снится лучей трепетанье,
Шептанье угаданных волн.

Я видел ли в грезе сонной,
Младенцем, живой узор, —
Сень тающей сети зеленой,
С ней жидкого золота спор?

Как будто вечерние воды
Набросили зыбкий плен
На бледно-отсветные своды,
На мрамор обветренный стен.

И там, в незримом просторе,
За мшистой оградой плит, —
Я чую, — на плиты море
Волной золотой пылит...

Чуть шепчет, — не шепчет, дышит,
И вспомнить, вспомнить велит, —
И знаки светом пишет,
И тайну родную сулит.

272

II
ТИШИНА

С отцом родная сидела;
Молчали она и он.
И в окна ночь глядела...
«Чу», — молвили оба, — «звон»...

И мать, наклонясь, мне шепнула
«Далече — звон... Не дыши!...»
Душа к тишине прильнула,
Душа потонула в тиши...

И слышать я начал безмолвье
(Мне было три весны), —
И сердцу доносит безмолвье
Заветных звонов сны.

III
ПАМЯТЬ

И видел, младенцем, я море
(Я рос от морей вдали):
Белели на тусклом море
В мерцающей мгле корабли.

И кто-то гладь голубую
Показывал мне из окна:—
И вещей душой я тоскую
По чарам живого сна...

И видел я робких оленей
У черной воды ложбин.
О, темный рост поколений!
О, тайный сев судьбин!

IV
ИГРЫ

Мой луг замыкали своды
Истонченных мраморных дуг...
Часы ль там играл я — иль годы
Средь бабочек, легких подруг?

273

И там, под сенью узорной,
Сидели отец и мать.
Далось мне рукой проворной
Крылатый луч поймать.

И к ним я пришел, богатый, —
Поведать новую быль...
Серела в руке разжатой,
Как в урне могильной, — пыль.

Отец и мать глядели:
Немой ли то был укор?
Отец и мать глядели:
Тускнел неподвижный взор...

И старая скорбь мне снится,
И хлынет в слезах из очей...
А в темное сердце стучится
Порханье живых лучей.

V
СЕСТРА

И где те плиты порога?
Из аметистных волн —
Детей — нас выплыло много.
Чернел колыбельный челн.

Белела звезда отрады
Над жемчугом утра вдали.
Мы ждали у серой ограды...
И все предо мной вошли.

И я в притвор глубокий
Ступил, — и вот — Сестра.
Не знал я сестры светлоокой:
Но то была — Сестра.

И жалостно так возрыдала,
И молвила мне: «Не забудь!
Тебя я давно поджидала:
Мой дар возьми в свой путь».

274

И нити клуб волокнистый —
Воздушней, чем может спрясти
Луна из мглы волнистой, —
Дала, и шепнула: «Прости!»

«До тесной прости колыбели,
До тесного в дугах двора, —
Прости до заветной цели,
Прости до всего, что — вчера».

VI
В ОБЛАКАХ

Ночь пряжу прядет из волокон
Пронизанной светом волны.
И в кружево облачных окон
Глядят голубые сны.

И в трещинах куполов тлеет
Зенит надлунных слав;
И в тусклых колодцах белеет
Глубоких морей расплав.

В даль тихо плывущих чертогов
Уводит светлая нить, —
Та нить, что у тайных порогов
Сестра мне дала хранить.

Как звон струны заунывной,
В затвор из затвора ведет,
Мерцая, луч прерывный, —
И пряха-Ночь прядет.

И, рея в призраках зданий,
Кочует душа, чутка
К призывам сквозящих свиданий,
За нитью живой мотка.

Кочует средь кладбищ сонных
И реет под сень и столпы,
Где жатвы коленопреклонных,
Где пляска свивает толпы, —

275

На овчие паствы безбрежии,
И в шаткий под инеем лес,
Сплетеньем разостланных мрежей,
По за̀мкам глухим небес...

И путь окрыленный долог:
Но Тайной — мне ль изменить?
Из полога в облачный полог
Бежит, мелькая, нить...

И вдруг, из глуби черной,
Зигзаг ледяной возник:
Увижу ль с кручи горной
Разоблаченный лик?

Сугробы последней поляны
Алмазный застлали восклон...
Сквозят и тают туманы, —
И тает, сквозя, мой сон...

276

ПОВЕЧЕРИЕ

Л. Д. Зиновьевой-Аннибал
(Загорье, Могил. г., 1907, июнь — октябрь)
277

ЗАГОРЬЕ

Здесь тихая душа затаена в дубравах
И зыблет колыбель растительного сна;
Льнет лаской золота к волне зеленой льна,
И ленью смольною в медвяных льется травах.

И в грустную лазурь глядит осветлена, —
И медлит день тонуть в сияющих расплавах,
И медлит ворожить на дремлющих купавах
Над отуманенной зеркальностью луна.

Здесь дышится легко, и чается спокойно,
И ясно грезится; и все, что в быстрине
Мятущейся мечты нестрого и нестройно,

Трезвится, умирясь в душевной глубине,
И, как молчальник-лес под лиственною схимой,
Безмолвствует с душой земли моей родимой.

НИВА

В поле гостьей запоздалой,
Как Церера, в ризе алой,
Ты сбираешь васильки;
С их душою одичалой
Говоришь душой усталой;
Вяжешь детские венки.

278

Вязью темно-голубою
С поздней, огненной судьбою
Золотые вяжешь дни;
И над бездной роковою
Этой жертвой полевою
Оживляются они, —

Дни, когда в душе проснулось
Все, в чем сердце обманулось,
Что вернулось сердцу вновь...
Все, в чем сердце обманулось,
Ярче сердцу улыбнулось —
Небо, нива и любовь.

И над щедрою могилой
Не Церерою унылой
Ты о дочери грустишь:
День исходит алой силой,
Весть любви в лазури милой,
Золотая в ниве тишь.

КРИНИЦА

Чисты воды ключевые,
Родники — струи живые;
В темном лесе — студенец.
В тихой сеннице прохлада;
Над криницею лампада
Золотит Христов венец.

В райском поле — огородец,
Цвет лазоревый — колодец.
Говорит с душой Христос:
«Наклонися у криницы,
Зачерпни Моей водицы
Полон емкий водонос».

ПОКРОВ

Твоя ль голубая завеса,
Жена, чье дыханье — Отрада.
Вершины зеленого леса,
Яблони сада

279

Застлала пред взором, омытым
В эфире молитв светорунном,
И полдень явила повитым
Ладаном лунным?

Уж близилось солнце к притину,
Когда отворилися вежды,
Забывшие мир, на долину
Слез и надежды.

Еще окрылиться робело
Души несказанное слово, —
А юным очам голубела
Радость Покрова.

И долго незримого храма
Дымилось явленное чудо,
И застила синь фимиама
Блеск изумруда.

НЕВЕДОМОЕ

Осень... Чуть солнце над лесом привстанет,
Киноварь вспыхнет, зардеет багрец.
По ветру гарью сладимой потянет...
Светлый проглянет из облак борец:
Озимь живая, хмурая ель. —
Стлань парчевая — бурая прель...

Солнце в недолгом бореньи стомится —
Кто-то туманы прядет да прядет, —
Бором маячит, болотом дымится,
Логом струится, лугом бредет, —
По перелесьям пугает коня, —
Темным безвестьем мает, стеня...

УЛОВ

Обнищало листье златое.
Просквозило в сенях осенних
Ясной синью тихое небо.
280
Стала тонкоствольная роща
Иссеченной церковью из камня;
Дым повис меж белыми столпами;
Над дверьми сквозных узорочий
Завесы — что рыбарей Господних
Неводы, раздранные ловом, —
Что твои священные лохмотья
У преддверий белого храма,
Золотая, нищая песня!

ПРЕДЧУВСТВИЕ

За четкий холм зашло мое светило,
За грань надежд, о сердце, твой двойник!
И заревом царьградских мозаик
Иконостас эфирный озлатило.

Один на нем начертан строгий лик.
Не все ль в былом его благовестило?
Что ж в тайниках истоков возмутило
Прорвавшийся к морям своим родник?...

Луна сребрит парчу дубрав восточных;
И, просквозив фиалковую муть,
Мерцаньями межуют верный путь

Ряды берез, причастниц непорочных.
И пыль вдали, разлукой грудь щемя,
На тусклые не веет озимя.

EXIT COR ARDENS

Моя любовь — осенний небосвод
Над радостью отпразднованной пира.
Гляди: в краях глубокого потира
Закатных зорь смесился желтый мед

281

И тусклый мак, что в пажитях эфира
Расцвел луной. И благость темных вод
Творит вино божественных свобод
Причастием на повечерьи мира...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

282

КНИГА ВТОРАЯ:

SPECULUM SPECULORUM

ЗЕРКАЛО ЗЕРКАЛ

I. ARCANA. — II. РУНЫ ПРИБОЯ. — III. СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ. — IV. ПРИСТРАСТИЯ. — V. ЭПИЛОГ.

283
IMMUTATA DOLO SPECULI RECREATUR IMAGO
ADVERSIS SPECULIS INTEGRAM AD EFFIGIEM. *
ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ
SANCTAE MNEMOSYNON SODALITATIS. *
284

ARCANA

285

CARMEN SAECULARE

Есть семь мировых кормчих и семь державств небесных, коим повелел Бог ведать всю сию громаду вселенной; их же светила зримые и имена на языке небесном суть: Аратрон, Бефор, Фалег, Ох, Хагиф, Офиель, Фил. И правительствует каждый лет 490. Владычествовал Бефор от 60 г. до Рождества Слова по 430 г.; ему наследовал Фалег до 920 г.; Фалегу Ох до 1410 г. Хагиф царствует по 1900 г.; оттоле Офиель.

Корнелий Агриппа
(Arbatel de Magia, aph. XVI).

СТРОКИ ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ, ОТКРЫВШЕМУ МНЕ ЭРУ ОФИЕЛЯ, ПО УЧЕНИЮ АГРИППЫ.

О Тайн ключарь, проникший руны,
Где звезд предначертан устав, —
С моими властно сочетав
Свои магические струны,

Ты стал мне друг и брат. Судьбе
Завет глухой я завещаю,
И музы темной посвящаю
Прозренья — зрящему Тебе.

I
SUBTILE VIRUS CAELITUM

В ночи, когда со звезд Провидцы и Поэты
В кристаллы вечных форм низводят тонкий яд,
Их тайнодеянья сообщницы — Планеты
Над миром спящим ворожат.

286

И в дрожи тел слепых, и в ощупи объятий
Животворящих сил бежит астральный ток,
И новая Душа из хаоса зачатий
Пускает в старый мир росток.

И новая Душа, прибоем поколений
Подмыв обрывы Тайн, по знаку звездных Числ,
В наследье творческом непонятых велений
Родной разгадывает смысл.

И в кельях башенных отстоянные яды
Преображают плоть, и претворяют кровь.
Кто, сея, проводил дождливые Плеяды, —
Их, серп точа, не встретит вновь.

II
VITIATO MELLE CICUTA

Когда взмывает дух в надмирные высоты
Сбирать полночный мед в садах Невест-богинь,
Мы, пчелы черных солнц, несли в скупые соты
      Желчь луга — о́мег и полынь.

Но, не вотще прозрев всемирное распятье
И Бога крест подъяв, как Симон Кириней,
Мы жадной Жалости разрушили заклятье,
      Навек Любовь расторгли с ней.

Разлука темная нас в узах истомила;
Рос в сердце тернием пониклый цвет полей;
В разлад мятежных волн мы правили кормила,
      И в хаос разлили елей.

И за надменный мир железных поколений
Всем Состраданием Земли переболев, —
Как жалобу Сирен, дух прѐзрел плач Явлений,
      И воссмеялся в нас — как Лев.

287

III
ADAMANTINA PROLES

Детей, за матерью не лепетавших «Жалость»,
И дев с секирами, в кристалле, звездный яд
Мне показал, волхву. Смой жаркой влагой, Алость,
С риз белых гной полу-пощад!

Коль он — не выя весь, дух свергнет крест Атланта;
Из глины слепленный с железом Человек,
Коль он не весь — скудель, скует из Адаманта —
Из стали и алмаза — Век.

Чу, кони в бронях ржут, и лавр шумит, густея;
Забудут родшие сынов, — смесится род;
И если жертву игр настигнет Адрастея,
Тесней сплотится хоровод.

И души пленные нести взликуют маски;
И, тяжкие, топча весенний рай цветов,
Куретов-юношей вскружатся с гиком пляски
Под адамантный стук щитов.

IV
AEVUM AETHERIUM

И, кликов жар сухой кропя охладой лирной,
В виссонах солнечных, — сад белых роз в крови, —
Младенцы возвестят пэаном вихрь эфирный
Неумолимых гроз Любви.

Без жалости в сердцах, играючи, как скимны,
Как львиный выводок пророческих Пещер,
Купайте, ярые, улыбчивые гимны
В огне текучем тонких сфер!

И ты, Возница Солнц, чьей длани предал Землю,
В преемстве звездных Сил, Столетия канун, —
Чьих пламенных вожжей я дрожи первой внемлю,
Доверясь вести мудрых рун, —

288

Сев Утешителя таи от буйных братий,
Под свод смарагдовый гонимых приютя,
Да — с глаз стерев бельмо последнее заклятий —
Дух в Небо взглянет, как Дитя!

MDCCCCIIII. Под знаком Льва.

ВЕСЫ

Заискрится ль звезда закатной полосы, —
Звездой ответной в поднебесье
Восток затеплится: и Божье равновесье
Поют двух пламеней Весы.

И не вотще горит, в венце ночной красы,
Над севом озимей созведье,
Что̀ дух, знаменовав всемирное Возмездье,
Нарек таинственно: Весы.

Как ветр, колышущий зеленые овсы,
Летят Победа и Обида
По шатким бороздам, и держит Немезида
Над жизнью Иго и Весы.

Мы с солнцем шепчемся, цветя, под звон косы;
Детей качаем над могилой;
И жребий каждого в свой час к земле немилой
Склонят бессмертные Весы.

И никлый стебль живит наитие росы,
И райский крин спалили грозы.
Железа не тяжки: но тяжко весят — розы,
И ровно зыблются Весы.

Пусть, с пеной ярых уст, вся Скорбь, что рвет власы,
Вас накреня, в рыданьях душных,
На чаше виснет Зол: вы ж играм сильф воздушных
Послушны, чуткие Весы!

Совьются времена — в ничто; замрут часы;
Ты стонешь, маятник заклятья!
Но стойкий ваш покой все чертит крест Распятья,
Неумолимые Весы!

ВОЗРОЖДЕНИЕ
ГАЗЭЛА

Нам суд — быть богомольцами могучих Змей и Солнц.
Мы, золотом и кольцами тягучих Змей и Солнц

Облачены, священствуем, жрецы и ведуны, —
Пророча, верховенствуем на кручах Змей и Солнц.

Судьбиною стократною влачить осуждены
Мы чешую возвратную живучих Змей и Солнц.

Нам зрима сокровенная крылатость глубины;
Звучит нам песнь забвенная в созвучьях Змей и Солнц.

И нам необычайные напоминают сны
Былые славы тайные летучих Змей и Солнц.

MI FUR LE SERPI AMICHE *

Dante, Inf., XXV, 4
Валерию Брюсову

Уж я топчу верховный снег
Алмазной девственной пустыни
Под синью траурной святыни;
Ты, в знойной мгле, где дух полыни,
Сбираешь яды горьких нег.

В бесплотный облак и в эфир
Глубокий мир внизу истаял...
А ты — себя еще не чаял,
И вещей пыткой не изваял
Свой окончательный кумир.

Как День, ты новой мукой молод;
Как Ночь, стара моя печаль.
И я изведал горна голод,
И на меня свергался молот,
Пред тем как в отрешенный холод
Крестилась дышащая сталь.

290

И я был раб в узлах змеи,
И в корчах звал клеймо укуса;
Но огнь последнего искуса
Заклял, и солнцем Эммауса
Озолотились дни мои.

Дуга страдальной Красоты
Тебя ведет чрез преступленье.
Еще, еще преодоленье,
Еще смертельное томленье, —
И вот — из бездн восходишь ты!

УЗЛЫ ЗМЕИ

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три обряда,
Где страстная ранит разно многострастная услада, —
На два пола — знак Раскола — кто умножит, может счесть:
Шестьдесят и шесть объятий и шестьсот приятий есть.

Триста тридцать три соблазна, триста тридцать три дороги, —
Слабым в гибель, — чьи алмазны светоносные сердца,
Тем на подвиг ярой пытки, риши Га́нгеса и йоги
Развернули в длинном свитке от начала до конца.

В грозном ритме сладострастий, к чаше огненных познаний
Припадай, браман, заране опаленным краем уст,
Чтоб с колес святых бесстрастий клик последних заклинаний
Мог собрать в единой длани все узлы горящих узд.

ХИМЕРЫ

Над сумраком пурпурных див
Медяные вздыбились клочья
Горящих, дымящихся грив.
Калится коралловый риф
В смарагдных водах средоточья
Вечерних отсветных чудес.
Надвинулся пурпурный лес,
Взвихрив огнедымные клочья,
К смарагдным лагунам небес.

291

И копья живой бирюзы
Дрожат меж волокон отсталых,
В руне меднокосмой грозы.
И крылья сквозят стрекозы
В лазурности просветов талых...
Свой выпили день небеса!
Свой выпили диск небеса!
И скликала Сиринов алых
Смарагдных лагун полоса.

И с рифа смарагдных лагун
Не зов ли Сирены певучей
Сливается с рокотом струн?
И в хаосе пурпурных рун
Не трубы ли меди ревучей?...
О, музыка марев и сна!
Безмолвье вокруг, — и странна
Под заревом жарких созвучий
Холодных полей тишина...

СОЗВЕЗДИЕ ОРЛА

И снова Ночь святыней тайнодеющей
В молчанье свод на землю оперла.
И под рекою Млечной, бледно-рдеющей,
Парит над нами знаменье Орла.
В пламенноокой Тайне, не скудеющей,
Горит созвездие Орла.

Как скиптр, рукой воздвигнут, подпирает он
Олимп глубокий осию прямой.
Царя, за гранью ночи озирает он
Сокрытое многоочитой тьмой.
Прочь отвратясь от мира, простирает он —
В какую даль полет прямой?...

Там за зримыми святынями,
Где внемирный брежжет день,
Аметистными пустынями
Скачет огненный Олень.

292

Он страстной любовью страждет,
Струй небесной влаги жаждет,
Что от Божия подножия
Истекли, легли озёрами,
Заревыми спят опалами...
Их он видит? Их обрел?...
А над ним, пылая взорами,
Жертвы алча снами алыми,
Мировой кружит Орел.

ЖЕРТВА АГНЧАЯ

Есть агница в базальтовой темнице
Твоей божницы. Жрец! настанет срок —
С секирой переглянется восток, —
И белая поникнет в багрянице.

Крылатый конь и лань тебя, пророк,
В зарницах снов влекут на колеснице:
Поникнет лань, когда «Лети!» вознице
Бичами вихря взвизгнет в уши Рок.

Елей любви и желчь свершений черных
Смесив в сосудах избранных сердец,
Бог две души вдохнул противоборных —

В тебя, пророк, — в тебя, покорный жрец!
Одна влечет, другая не дерзает:
Цветы лугов, приникнув, лобызает.

ЖРЕЦ ОЗЕРА НЕМИ
Лунная баллада

Я стою в тени дубов священных,
Страж твоих угодий сокровенных,
Кормчая серебряных путей!
И влачит по заводям озерным
Белый челн, плывущий в небе черном,
Тусклый плен божественных сетей.

293

И влачатся, роясь под скалами,
Змеи-волны белыми узлами;
И в крылатых просветах ветвей,
Дея чары и смыкая круги,
Ты на звенья кованой кольчуги
Сыплешь кольца девственных кудрей.

Так я жду, святынь твоих придверник,
В эту ночь придет ли мой соперник,
Чистая, стяжавший ветвь твою,
Золотой добычей торжествуя,
Избранный, от чьей руки паду я,
Кто мой скиптр и меч возьмет в бою.

Обречен ли бранник твой, Диана,
Новой кровью жадный дерн кургана
Окропить и в битве одолеть?
И сойдешь ты вновь, в одеждах белых,
На устах пришельца омертвелых
Поцелуй небес напечатлеть.

И доколь, кто тайн твоих достоин,
Не придет, я буду, верный воин,
Жрец и жертва, лунный храм стеречь,
Вещих листьев слушать легкий лепет
И ловить твоих касаний трепет,
Льющихся на мой отсветный меч.

СОН МЕЛАМПА

Максимилиану Волошину

Спал черноногий Меламп, возлелеянный в черной дубраве
Милою матерью, нимфой, — где Гелиос, влажные дебри
Жгучей стрелой пронизав, осмуглил ему легкие ноги:
Слыл с той поры Черноногим излюбленный Гелием отрок.

В заросли спал чернолистной Меламп; а подхолмные змеи
Зоркой семьей собирались, клубясь по траве, к изголовью,
В кудри, виясь, заплетали чешуйчато-скользкие кольца,
Смуглым металлом венчали чело и, подвижные жала
Зыбля и плоские главы к вискам пригибая сонливца,
Уши Мелампу лизали. А он на пригорке тенистом
Спал и не грезил... И слышит в дреме улегченной внезапно
С присвистом тонкие звоны, и шип тайнозвучный, и шопот:

294

«Чуткое Ухо, почий! Спи, вещун, — и проснись боговещим!
Мы — твои стражи, Меламп, мы тебя возлюбили, дубравный,
Змеи лесные, подруги твои, со дня, как могилу
Старице ты, медянице, изрыл и родимой земною
Перстью покрыл благочестно закостеневшие кольца.
Мертвую так схоронил ты, а юную дочь — медяницу
Сам воскормил и на персях своих, согревая, взлелеял.
Вечность ты схоронил, о Меламп, и вечность взлелеял».

Дремный, дивился Меламп таинственной речи и слово
Странное томным устам поверял, как тот, кто развязан
Сонным покоем, заслыша сквозь грезы дивное слово,
Памятью тщится пленить окрыленное, но ускользает
Поступью призраков легких посул несказанных гармоний,
Дух разуметь неподвижен, уста воскресить его немы.
Темным усилием смутный потусклые мысли сбирает,
Лепетом вторит неверным неизреченному слову:

«Змеи-подруги! как вечность я мог схоронить и взлелеять?
Может ли вечность родиться? И сгинуть вечность не может».

«Вещий!» он слышит, он чует: «внемли: не едина вся вечность,
Движутся в море глубоком моря, те — к зарям, те — к закатам;
Поверху волны стремятся на полдень, ниже — на полночь:
Разно-текущих потоков немало в темной пучине,
И в океане пурпурном подводные катятся реки.
Тайно из вечности в вечность душа воскресает живая:
Вынырнет вольным дельфином в моря верховные, — глухо
Влажной могилой за ней замыкается нижняя бездна.
В духе вечность жива, и покинута духом — мертвеет.
Так ты вечность одну схоронил, и другую взлелеял.
Новым движеньем отныне ты движим, новым законам
Вольно повинен. Слепые толкали тыл твой причины;
Ныне же цели святые влекут предводимые руки».

«Змеи!» воскликнул Меламп, «коль не мороком я обморочен,
Вещим меня вы наставьте воистину веденьем вашим,
Солнца таинницы. Ночи наперсницы, Мудрые Очи!»

«Сестры», змеи запели: «возьмем на Змеиную Ниву
Вещую душу Мелампа, что в людях прослыл Черноногим».

Так пропели, и в бездны бездонные взяли Мелампа.
Годы ль, мгновенья ль он падал стремглав в черноустый колодезь, —
Персти коснулись незримой внезапно стойкие ноги
И на разрыхлую землю уверенной пядью ступили.

295

Холодом быстрым скользнуло в тот миг под стопой его тело
Гибко-тягучее; ноги обвились, стройные, тесно
Сетью прохладных лиан: и до плеч, и до выи живые
Стебли ползучие грудь и хребет полоснули Мелампу
Дрожью извилисто-зыбкой. И как наливные колосья
Девушке, в поле вошедшей, окрест шепотливой дубравой
В уши, колышась, поют, задевая колко ланиты
Усиков жалящей лаской: — под веяньем тонким, густая,
Шелестом звонким дыша, шевелилася зоркая Нива.

«Где я?» воскликнул Меламп. И запела Нива: — «Мы — пажить
Вечных Причин. Нас, пришелец, познай, — если ты посвященья
Просишь от Змей боговещих, чье имя — Змеи-Причины».

«Змием», — в ответ им Меламп, — «о священные Змеи, примите
Тайны родимой питомца, коль право меня черноногим
Гелиос знаменовал, изыскав в чернолистной дубраве».

«Знай же: мы сестры твои, земнородный!» — Нива запела: —
«Женский удел нам назначен, и брак со змиями Неба.
Имя нам — Змеи-Причины: со Змиями Целей отвека
Нас обручила судьба; и каждая ждет Гименея.
Все, что в мире родится, и все, что является зримым,
Змеи Земли — мы родим от мужей текучего Неба.
Ибо ничто без отца из ложесн не исходит зачавшей,
Оку же видимы всходы полей, невидимо семя;
Но не возникло ничто, о Меламп, безмужними нами.
Воткан в основу уток, и ткань двулична явлений.
Движутся в море глубоком моря, те к зарям, те — к закатам;
Поверху волны стремятся на полдень, ниже— на полночь;
Разно-текущих потоков немало к темной пучине;
И в океане пурпурном подводные катятся реки.
Так из грядущего Цели текут навстречу Причинам,
Дщерям умерших Причин, и Антиройя Ройю встречает.
В молнийном сил сочетанье взгорается новое чадо
Соприкоснувшихся змей; и в тот миг умираем мы оба —
Змий и змея, — раждая на свет роковое мгновенье».

«Мудрые!» — молит Меламп: «о себе тайноведенье ваше
Полным вложите в мой слух, и Причин совершенное знанье
В сердце посейте, старейшей из вас научая — Главизне».

Стихла Змеиная Нива, и вновь всполохнулась полохом
Шорохов смутных, и темными вся зашепталась речами:

296

«Многого, алчный, ты просишь; но знай, чтобы свято в молитве
Вышних тебе призывать: заблуждаются смертные, мужем
Чтя Безначального в небе, и мнят неправо, что в Вечном
Женского нет естества. Ты же, Зевс, — мужеженский и змийный!
В вечности змием себя ты сомкнул, — и кольцом змеевидным
Вкруг твоей вечности, Вечность-змея, обвилась Персефона.
Двум сопряженным змеям уподобился Зевс-Персефона
В оную ночь, когда зародил Диониса-Загрея.
В лике сыновнем открылось Отца сокровенное солнце:
Лик чешуей отсветила глубокая Персефонэйя.
К зѐркальной бездне приник, на себя заглядевшись, Младенец:
Буйные встали Титаны глубин, — растерзали Младенца».

Словно под бурей налетной, склоняясь, в шелестных пенях
Нива смятенно шумела; а юноша таинство бездны
Вещих поведать молил, и поведали темные тайну:

«Отрок, гляделся ли ты в прозрачную влагу, любуясь
Образом зыбким, который тебя повторяет, как эхо
Звук отзвучавший из чутких пещер воскрешает? Так нимфа
Струйная — меди ль блистательной власть, что пленяет дыханье
Близко дышащих уст на легко-затуманенной глади, —
Тень выпивает твою и к тебе, превратив, высылает
Дивно подобную светлым чертам — и превратную»...

                                                            — «Змеи»,—
Отрок в ответ: «я в деснице держал над ручьем медяницу,
Жаждой томимую: в левой она отразилась висящей.
С часа того не глядел я в прозрачные очи Наядам».

Нива же пела: «Отвека обман — отраженное влагой,
Чары — металлом, и смертный полон — Персефоной ночною.
Ибо мятежным себя каждый луч отражает, и каждый
Атом раздельной души от послушного зеркала просит,
Ближней тропой своевольно сходя в отсветные грани,
И — самовластный — не мнит о согласьи частей и о строе
Целого облика, :— только 6, в себе утверждаясь, усилить
Себялюбивую душу. Так лик Диониса превратно
В вечности был отражен, и разорван внутренней распрей
Многих солнечных сил и лучей единого лика.
Дочери Древней Вины —зародились мы Змеи-Причины.
Имя ж Главизне старейшей — ночная Персефонэйя».

Так воздыхала из недр и смеялася шаткая Нива.
Дрогнуло в юноше скорбью глухой помраченное сердце.
Гелия, темный, он вспомнил, и мужеский пламень, пробившись
В облаке зыблемых чар, пронизал несказанную смуту.

297

«Ночи сыны», — вопрошает: «в веках растерзали ль Титаны
Полый божественный зрак и личину Младенца пустую,
Или же с тенью святой самого поглотили Загрея?»

«Жрец!»—зазвенела вся Нива: «прозри глубочайшую тайну,
Ежели память родимых святынь, Мнемосина, вручила
Смертному в темном преддверье столь крепкую нить, чтоб исканьем
Правым угадывать путь в тайниках лабиринта земного!
Ведай, что душу живую до дна выпивает зерцало,
Если в борьбе Ты Другой не падешь от Себя же Другого —
Жертвою Правды, Себя Самому возвращающей вечно.
Так и младенец страдальный воистину жертвой отдался
На растерзанье Титанам, и выпила жизнь Персефона
Бога прекрасного, в дробном его извратив отраженье.
Сердце ж твое огневое, Загрей, нераздельное сердце —
Змий, твой отец, поглотил и лицом человекоподобным
В недрах ночных воссиял, и нарек себя Зевс Дионисом,
Сам уподобясь во всем изначальному образу Сына.
И не младенец с годины той Зевс, и не змий, но змеями
Многими бог увенчался, и змеи те — звезды над Геей,
Нам — женихи глубоких небес, обрученные змии
Целей святых. Ибо каждой из нас уготован на ниве
Пламенной той, что кудрями главу облегает Кронида,
Ярый супруг. Совершатся судьбы, приведут гименеи:
Все мы, утробы земли, сочетаемся с жалами Неба.
Будет: на матернем лоне прославится лик Диониса
Правым обличьем — в тот день, как родителя лик изнеможет.
Браков святыня спаяет разрыв, и вину отраженья
Смоет, и отчее сердце вопьет Дионис обновленный.
Ибо сыновнее сердце в Отце: и свершится слиянье
В Третьем вас разлученных, о Зевс-Персефона и Жертва!...
Ныне же, Змий — посвященный, воззри на вечное Небо,
Смертным обличьем твоим утони в двойнике несказанном!»

В небо глубокое очи вперил бестрепетно вещий:
Лик несказанный увидел, наполнивший темное небо.
Мирообъятною тучей клубились пламени-змии
Окрест святого чела и в бесчисленных звездах горели,
И содрогалась вся Нива горящих мужей лицезреньем.
Очи же вечного лика, сомкнутые как бы дремою,
Сумрака не отымали у Геи; мощно над ними —
Дуги вселенского свода — безгневные сдвинулись брови.
Кроткие рдели без жизни уста меж брады змеекудрой.
Ужасом сладким дышал, созерцаньем горел ненасытным
Зрящий Меламп, и безмолвной к отцу воскрылялся молитвой.
Два внезапных луча из-под век сомкнутых пронзили

298

Юноше болью блаженной замершую грудь... и, воспрянув,
Он, пробужденный, озрелся в смарагдовом сумраке леса.

* * *

Но не узнал черноногий Меламп родимой дубравы.
Ухо к земле преклонил и к корням чернолистной дубравы:
В жилах чащобных расслышал глубинного сердца биенье.
В лимбах незримых земля содрогалась трепетом тайным,
Смутным призывом, желаньем слепым — и ждала гименея.
Он не узнал ни стволов, ни листвы, ни ключей, ни лазури
Прежних, ясно явленных и замкнутых, тесных и внешних:
Мир — не журчанье ль струящихся душ, не теней ли шептанье,
Томный мятеж, переклики в лесу заблудившихся воинств?
Мир — не смятенье ли струн на колеблемой ветром кифаре?
Все — только звук, только зов, мощь без выхода, воля в неволе.
Ах, и в камне немело издревле пленное слово!

Сердцем смутился Меламп о неволе земной, но утешный
Вспомнил завет: совершатся судьбы, приведут гименеи.
Тихий, нагнулся к земле, стал срывать шепотливые травы,
Внемля живым голосам, сочетать гименеем промыслив
Силы, что ищут друг друга, и яды, что скрытую доблесть
В правом союзе волят явить — и не знают супруга.
Душ разрешителем стал и смесителем Чуткое-Ухо,
Тенью грядущего, оком в ночи, незаблудным вожатым.
Сонного так боговещим соделали змеи Мелампа.

299

ПРИМЕЧАНИЕ К ПОЭМЕ: «СОН МЕЛАМПА»

Ройя (ῥοία — собственно: «поток») и Антирройя (ἀντίῤῥοια — «противотечение») суть termini technici, вводимые мною в изложение моей метафизической концепции для означения: первый — «потока» причинности, воспринимаемого нами во временной последовательности движения из прошлого в будущее; второй — «встречного потока» причинности, нами непосредственно не сознаваемого, но постулируемого, как движение из будущего в прошедшее. Каждое явление столь же обусловлено связью следующих за ним во времени явлений, сколь преемственностью явлений, ему предшествующих. Закон достаточного основания имеет лишь формальное значение для нашего познавания; если бы мы могли проникнуть в сущность являющегося, формула достаточности оказалась бы иною. Каждый миг явленного бытия, будучи результатом взаимодействия двух выше различенных причинностей, есть как бы чадо брака между причинами женского порядка (Ройя) и порядка мужского (Антирройя), или же подобие электрической искры, возникающей из соединения противоположных электричеств. Вопреки тексту поэмы, я отожествляю понятие Антирройи с понятием целесообразности лишь условно и предпочитаю определять первое просто, как встречную причинность.

300

РУНЫ ПРИБОЯ

301

ВАЛУН

... На отмели зыбучей,
Где начертал отлив немые письмена.

«Кормчие Звезды»

Рудой ведун отливных рун,
Я — берег дюн, что Бездна лижет;
В час полных лун седой валун,
Что, приливая, море движет.

И малахитовая плеснь
На мне не ляжет мягким мохом;
И с каждым неутомным вздохом
Мне памятней родная песнь.

И все скользит напечатленней
По мне бурунов череда;
И все венчанней, все явленней
Встает из волн моя звезда...

Рудой ведун глубинных рун,
Я — старец дюн, что Бездна лижет;
На взморье Тайн крутой валун,
Что неусыпно Вечность движет.

ПРИГВОЖДЕННЫЕ

Людских судеб коловорот
В мой берег бьет неутомимо:

302

Тоскует каждый, и зовет,
И — алчущий — проходит мимо.

И снова к отмели родной,
О старой памятуя встрече,
Спешит — увы, уже иной!
А тот, кто был, пропал далече...

Возврат—утрата!... Но грустней
Недвижность доли роковая,
Как накипь пены снеговая,
Все та ж — у черных тех камней.

В круговращеньях обыденных,
Ты скажешь, что прошла насквозь
Чрез участь этих пригвожденных
Страданья мировая ось.

НЕОТЛУЧНЫЕ

      Чем устремительней живу
И глубже в темный дол пройденный путь нисходит,
Тем притягательней очей с меня не сводит
Былое... Не жил я, —лишь грезил наяву.

— «Мы — жили», кладбище мне шепчет вслед: «беги,
От нас не убежишь! Ты грезил сны: мы — жили...
— Стремился мимо ты: мы скрытно сторожили
      Твои шаги!

— «Отраву наших слез ты пил из пирных чаш...
—Ты нас похоронил: разрыли мы могилы...
— Мы — спутники твои. Тебе мы были милы.
      Навек ты — наш!

— «Мы не туман: узнай отринутых теней
Из превзойденных бездн простертые объятья...
— Не шелест осени у ног твоих: заклятья
      Поблекших дней!

— «Я руку протянул тебе: ты был далече...
— Я оттолкнул тебя от срыва: грезил ты...
— Друг друга ждали мы: ты не узнал при встрече
      Своей мечты.

303

— «Меня ты уронил в разымчивой метели;
Живая, я сошла в медлительный сугроб...
— Ты пел, меня сложив в глубокий, узкий гроб, —
      О колыбели»...

ОБ-ОН-ПОЛ

Серебряно-матовым вырезом горы
Об-о́н-пол обстали озеро мрачное...
В заповедно̀е, родное, прозрачное,
Уходят взоры!

На берег, обвеянный смутою хмурой,
Плюют буруны бешеной пеною...
Долго ли ведаться сердцу с изменою
Подо мглой понурой?

Над лугом поблеклым деревья клонимы
Бесснежною вьюгой —зябкие, голые...
Там, в ясных зазубринах, — пурги веселые,
Глубокие зимы!

ЗНАМЕНИЯ

Надмирные струи не гасят смертной жажды,
Плеская из бадьи небесных коромысл.
Мы знаки видели, все те же, не однажды:
Но вечно сердцу нов их обманувший смысл.

Весь запад пламенел. Шептали мы: «Почтоже
Бог изменил? Пождем: сильней придет иной»...
Купалася луна в широком водном ложе;
Катилась в ночь волна — и вновь жила луной.

Взнесен ли нежный серп, повисли ль гроздья ночи, —
Дух молит небо: «Стань!» — и Миг: «Не умирай!...»
Все, ждавшие вотще, в земле истлеют очи, —
А в небе будет млеть мимотекущий рай.

304

TAEDIUM PHAENOMENI

Кто познал тоску земных явлений,
Тот познал явлений красоту.
В буйном вихре вожделений,
Жизнь хватая на лету,
Слепы мы но красоту явлений.

Кто познал явлений красоту,
Тот познал мечту Гиперборея:
Тишину и полноту
В сердце сладостно лелея,
Он зовет лазурь и пустоту.

Вспоминая долгие эоны,
Долгих нег блаженство и полон, —
Улыбаясь, слышит звоны
Теплых и прозрачных лон, —
И нисходит на живые лона.

FATA MORGANA

Евг. К. Герцык

Так долго с пророческим медом
Мешал я земную полынь,
Что верю деревьям и водам
В отчаяньи рдяных пустынь, —

Всем зеркальным фатаморганам,
Всем былям воздушных Сирен,
Земли путеводным обманам
И правде небесных измен.

В ЛЕПОТУ ОБЛЕЧЕСЯ

М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко.
Деревья спят — и грезят? — при луне;
И таинство их жизни — близко, близко...

305

Пускай недостижимо нам оно, —
Его язык немотный все ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен.

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет все согласной тишине:
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

ИЗ ДАЛЕЙ ДАЛЕКИХ

Л. Ю. Бердяевой

Пустынно и сладко и жутко в ночи
Свирельная нота, неотступно одна,
Плачет в далях далеких... Заунывно звучи,
Запредельная флейта, голос темного дна!

То Ночь ли томится, или шепчет кровь
(Ах, сердце — темница бессонных ключей!), —
Твой зов прерывный вернул мне вновь
Сивиллинские чары отзвучавших ночей.

Тоскуя, ловил в неземной тишине
Неразгаданный стон мой младенческий слух,
И душа, как сомнамбула, шла в полусне
Чуткой ощупью вслед... И светоч тух...

Море, темное море одно предо мной...
Чу, Сирена ль кличет с далеких камней?...
«Вспомни, вспомни», звучит за глухой волной,
Берег смытых дней, плач забытых теней».

306

БЕССОННИЦЫ

1

Что порхало, что лучилось, —
Отзвенело, отлучилось,
Отсверкавшей упало рекой...
Мотыльком живое отлетело.
И — как саван — укутал покой
Опустелое тело.

Но бессонные очи
Испытуют лик Ночи:
«Зачем лик Мира — слеп?»
Ослеп мой дух, —
И слеп и глух
Мой склеп»...

Белая, зажгись во тьме, звезда!
Стань над ложем, близкая: «Ты волен».
А с отдаленных колоколен,
Чу, медь поет: «Всему чреда»...
Чу, ближе: «Рок»...
— «Сон и страда»...
— «Свой знают срок»...
— «Встает звезда»...
Ко мне гряди, сюда, сюда!

2

В комнате сонной мгла.
Дверь, как бельмо, бела.

Мысли пугливо-неверные,
Как длинные, зыбкие тени,
Неимоверные,
Несоразмерные, —
Крадутся, тянутся в пьяном от ночи мозгу,
Упившемся маками лени.

307

Скользят и маячат
Царевны-рыбы,
И в могилы прячут
Белые трупы.
Их заступы тупы,
И рыхлы глыбы
На эасыпчатом дне.

«Я лгу, —
Не верь,
Гробничной, мне!» —
Так шепчет дверь:
«Я — гробничная маска, оттого я бела;
Но за белой гробницей — темничная мгла».

«И мне не верь», —
Так шепчет тень:
«Я редею, и таю,
И тебе раждаю
Загадку — день»...

Ты помедли,белый день!
Мне оставь ночную тень, —
Мы играем в прятки.
Ловит Жизнь иль Смерть меня?
Чья-то ткется западня
Паутиной шаткой...

3

Казни ль вестник предрассветный,
Иль бесплотный мой двойник, —
Кто ты, белый, что возник
Предо мной, во мгле просветной,

Весь обвитый
Благолепным,
Склепным
Льном,—
Тускл во мреяньи ночном?

308

Мой судья? палач? игѐмон?
Ангел жизни? смерти демон?
Брат ли, мной из ночи гроба
Изведенный?
Мной убитый, —
Присужденный
На томительный возврат?

Супостат —
Или союзник?
Мрачный стражник? бледный узник?
Кто здесь жертва? — кто здесь жрец?
Воскреситель и мертвец?

Друг на друга смотрим оба...
Ты ль, пришлец, восстал из гроба?
Иль уводишь в гроб меня, —
В платах склепных,
Благолепных
Бело-мреющего дня?

РАССВЕТ

Как и шаги звучат волшебно,
И стук колес во тьме ночей!...
И как вперение враждебно
Слепых предутренних очей!

Все, дрогнув, вдруг отяжелело.
К ярму и тяготе спеша,
В свое дневное входит тело
Ночная вольная душа.

И жизнь по стогнам громыхает,
Как никлых связней кандалы...
И гений розы отряхает
В могилы мутной, белой мглы.

309

УТРО

Неутомный голод темный,
Горе, сердцу как избыть?
Сквозь ресницы ели дрёмной
Светит ласковая нить.

Сердце, где твой сон безбрежий?
Сердце, где тоска неволь?
Над озёрной зыбью свежей
Дышит утренняя смоль.

Снова в твой сосуд кристальный
Животворный брызжет ключ:
Ты ль впустило в мрак страдальный,
В скит затворный гордый луч?

Или здесь — преодоленье,
И твой сильный, смольный хмель —
Утоленье, и целенье,
И достигнутая цель?...

Чу, склонился бог целебный,
Огневейный бог за мной, —
Очи мне застлал волшебной,
Златоструйной пеленой.

Нет в истомной неге мочи
Оглянуться; духа нет
Встретить пламенные очи
И постигнуть их завет...

ВЕСЕННЯЯ ОТТЕПЕЛЬ

Ленивым золотом текло
Весь день и капало светило,
Как будто влаги не вместило
Небес прозрачное стекло.

310

И клочья хмурых облак, тая,
Кропили пегие луга.
Смеялась влага золотая,
Где млели бледные снега.

ЛИВЕНЬ

Дрожат леса дыханьем ливней,
И жизнью жаждущей дрожат...
Но все таинственней и дивней
Пестуньи мира ворожат.

И влагу каждый лист впивает,
И негой каждый лист дрожит;
А сок небес не убывает,
По жадным шопотам бежит.

Листвой божественного древа
Ветвясь чрез облачную хлябь, —
Как страсть, что носит лики гнева,
Трепещет молнийная рябь.

ОСЕНЬ

Что лист упавший — дар червонный;
Что взгляд окрест — багряный стих...
А над парчою похоронной
Так облик смерти ясно-тих.

Так в золотой пыли заката
Отрадно изнывает даль;
И гор согласных ток крылата
Голуботусклая печаль.

И месяц белый расцветает
На тверди призрачной — так чист!...
И, как молитва, отлетает
С немых дерев горящий лист...

311

ФЕЙЕРВЕРК

Константину Сомову

Замер синий сад в испуге...
Брызнув в небо, змеи-дуги
Огневые колесят,
Миг — и сумрак оросят:
Полночь пламенные плуги
Нивой звездной всколосят...
Саламандры ль чары деют?
Сени ль искристые рдеют?
В сенях райских гроздья зреют!..
Не Жар-Птицы ль перья реют,
Опахалом алым веют,
Ливнем радужным висят?

Что же огненные лозы,
Как плакучие березы,
Как семья надгробных ив,
Косы длинные развив,
Тая, тлеют, — сеют слезы —
И, как светляки в траве
Тонут в сонной синеве?
Тускнут чары, тухнут грезы
В похоронной синеве...
И недвижные созвездья
Знаком тайного возмездья
Выступают в синеве.

VATES

А. Р. Минцловой

Не видит видящий мой взор,
Далек — и близок, остр — и слеп,
И мил и страшен вам:
Привык тонуть в лазури гор
И улыбаться в черный склеп —
Просветным синевам.

312

Не видя, видит он, сквозь сон,
Что̀ в тайне душ погребено,
Как темный сев полей.
И слышит: в поле реет звон,
И наливается зерно
Под шелесты стеблей.

313

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

314

СЕВЕРНОЕ СОЛНЦЕ

Севера солнце умильней и доле
Медлит, сходя за родимое поле,
Млеет во мгле...
Солнце, в притине горящее ниже,
Льнет на закате любовней и ближе
К милой земле, —

Красит косыми лучами грустнее
Влажную степь, и за лесом длиннее
Стелет узор
Тени зубчатой по тусклым полянам;
И богомольней над бором румяным
Светится детски лазоревый взор.

НА РОДИНЕ

Посостарилось злато червонное,
Посмуглело на гла́вах старых!
Сердце сладко горит, полоненное,
В колыбельных негаснущих чарах.

Сердце кротко, счастливое, молится,
Словно встарь, в золотой божнице...
Вольное ль вновь приневолится —
К родимой темнице?

315

МОСКВА

A. M. Ремизову

Влачась в лазури, облака
Истомой влаги тяжелеют.
Березы никлые белеют,
И низом стелется река.

И Город-марево, далече
Дугой зеркальной обойден,—
Как солнца зарных ста знамен —
Ста жарких глав затеплил свечи.

Зеленой тенью поздний свет,
Текучим золотом играет;
А Град горит и не сгорает,
Червонный зыбля пересвет.

И башен тесною толпою
Маячит, как волшебный стан,
Меж мглой померкнувших полян
И далью тускло-голубою:

Как бы, ключарь мирских чудес,
Всей столпной крепостью заклятий
Замкнул от супротивных ратей
Он некий талисман небес.

ДУХОВ ДЕНЬ

Как улей медных пчел,
Звучат колокола:
То Духов день, день огневой,
Восходит над Москвой...

Не рои реют пчел —
Жужжат колокола,
И бьет в кимвал Большой Иван,
Ведя зыбучий стан.

316

Что волн набатный звон —
Медноязычный гам
Гудит, — и вдруг один,
Прибоя властелин,
Кидает полногласный стон
К дрожащим берегам...

Как будто низошел,
Коснувшися чела
Змеею молнийно-златой,
Но брата Дух Святой:

И он заговорил
Языком дивным чуждых стран,
Как сладкого вина
Безумством обуян.
Но Дух на всех главах почил,
И речь всех уст пьяна!...

Как улей медных пчел,
Гудят колокола,
Как будто низошел
На верные чела
В соборном сонме Дух,
И каждый грезит вслух.
И ранний небосвод
Льет медь и топит мед...

То Духов день, день огневой,
Пылает над Москвой!

ТРОИЦЫН ДЕНЬ

Дочь лесника незабудки рвала в осоке
В Троицын день;
Веночки плела над рекой и купалась в реке
В Троицын день...
И бледной русалкой всплыла в бирюзовом венке.

Гулко топор застучал по засеке лесной
В Троицын день;
Лесник с топором выходил за смолистой сосной
В Троицын день;
Тоскует и тужит, и тешет он гроб смоляной.

317

Свечка в светлице средь темного леса блестит
В Троицын день;
Под образом блеклый веночек над мертвой грустит
В Троицын день...
Бор шепчется глухо. Река в осоке шелестит...

ПОД БЕРЕЗОЙ

Нижет печаль моя жѐмчуги скатные,
В кованный сыплет ларец...

О. Беляевская

Когда под березой она схоронила ребенка,
На могилку села — и запела...
И хрустальная песня звенела звонко:
О дитяти так плакала в былях Филомела.

И ларцом называла малый гробик,
Скатным жемчугом — умильные слезы.
Диадиму соплетала на детский лобик,
Убирала Господню невесту в слёзные розы.

К венцу собирала невесту в песнях безгрешных,
Ее, что заснула под могилкой зеленой...
И людям смеялась и пела о снах утешных, —
Как воскресший Жених одевается в лен убеленный.

МАРТ

Поликсене Соловьевой (Allegro)

Теплый ветер вихревой,
Непутевый, вестовой,
Про весну смутьянит, шалый,
Топит, топчет снег отталый,
Куралесит, колесит,
Запевалой голосит...

Кто-то с полночи нагреб
На проталину сугроб,
Над землею разомлелой
Пронесясь зимою белой.
Старый снег на убыль шел, —
Внук за дедушкой пришел.

318

Солнце весело печет,
С крыш завеянных течет.
С вешней песней ветер пляшет,
Черными ветвями машет,
Понагнал издалека
Золотые облака.

УЩЕРБ

Повечерела даль. Луг зыблется, росея.
Как меч изогнутый воздушного Персея,
Вонзился лунный серп, уроненный на дно,
В могильный ил болот, где жутко и темно.

Меж сосен полымя потускнувшее тлеет.
Потухшей ли зари последний след алеет?
Иль сякнущая кровь, что с тверди не стекла,
Сочится в омуты померкшего стекла?

ВЕЧЕРОВОЕ КОЛО

В заревой багрянице выходила жница,
Багрянец отряхнула, возмахнула серпом,
      Золот серп уронила
      (— Гори, заряница! —),
      Серп вода схоронила
      На дне скупом.

И, послушна царице, зыбких дев вереница
Меж купавами реет (— мы сплетем хоровод! —),
      Серп исхитить не смеет
      (— Звени, вечерница! —)
      И над гладью белеет
      Отуманенных вод.

Серп в стеклянной темнице! (— Промелькнула зарница!...)
Серп в осоке высокой! (— Сомкнулся круг!... —)
      Над зеркальной излукой
      Мы храним,о царица,
      Серп наш, серп крутолукий —
      От твоих подруг!

319

ЗАРЯ-ЗАРЯНИЦА

У меня ль, у Заряницы,
Злат венец;
На крыльце моей светлицы
Млад гонец.

Стань над поймой, над росистой,
Месяц млад!
Занеси над серебристой
Серп-булат!

Тем серпом охладных зелий
Накоси;
По росам усладных хмелей
Напаси!

Я ль, царица, зелий сельных
Наварю;
Натворю ли мёдов хмельных
Я царю.

Громыхнула колесница
На дворе:
Кровь-руда, аль багряница,
На царе?

Царь пришел от супротивных,
Знойных стран;
Я омою в зельях дивных
Гнои ран.

Зевы язвин улечу я,
Исцелю;
Рот иссохший омочу я
Во хмелю.

Скинет царь к ногам царицы
Багрянец...
У меня ль, у Заряницы,
Студенец!

320

МЕРТВАЯ ЦАРЕВНА

Помертвела белая поляна,
Мреет бледно призрачностью снежной.
Высоко над пологом тумана
Алый венчик тлеет зорькой нежной.

В лунных льнах, в гробу лежит царевна;
Тусклый венчик над челом высоким...
Месячно за облаком широким, —
А в душе пустынно и напевно...

ОЖИДАНИЕ

Мгла тусклая легла по придорожью
И тишина.
Едва зарница вспыхнет беглой дрожью.
Едва видна
Нечастых звезд мерцающая россыпь.
Издалека
Свирелит жаба. Чья-то в поле поступь —
Легка, легка...

Немеет жизнь, затаена однажды;
И смутный луг,
И перелесок очурался каждый —
В волшебный круг.
Немеет в сердце, замкнутом однажды,
Любви тоска;
Но ждет тебя дыханья трепет каждый —
Издалека...

ПОВИЛИКИ

Ал. Н. Чеботаревской

Повилики белые в тростниках высоких, —
Лики помертвелые жизней бледнооких, —
Жадные пристрастия мертвенной любви,
Без улыбки счастия и без солнц в крови...

321

А зарей задетые тростники живые
Грезят недопетые сны вечеровые,
Шелестами темными с дрёмой говорят,
Розами заемными в сумраке горят.

В АЛЫЙ ЧАС

И между сосен тонкоствольных,
На фоне тайны голубой, —
Как зов от всех стремлений дольных,
Залог признаний безглагольных, —
Возник твой облик надо мной.

Валерий Брюсов

В алый час, как в бору тонкоствольном
Лалы рдеют и плавится медь,
Отзовись восклоненьем невольным
Робким чарам — и серп мои приметь!

Так позволь мне стоять безглагольным,
Затаенно в лазури неметь,
Чаровать притяженьем безвольным
И, в безбольном томленьи, — не сметь...

Сладко месяцу темные реки
Длинной лаской лучей осязать;
Сладко милые, гордые веки
Богомольным устам лобызать!
Сладко былью умильной навеки
Своевольное сердце связать.

ЛЕБЕДИ

Лебеди белые кличут и плещутся...
Пруд — как могила, а запад — в пыланиях.
Дрожью предсмертною листья трепещутся, —
Сердце в последних сгорает желаниях!

Краски воздушные, повечерелые
К солнцу в невиданных льнут окрылениях...
Кличут над сумраком лебеди белые, —
Сердце исходит в последних томлениях!

322

За мимолетно-отсветными бликами
С жалобой рея пронзенно-унылою,
В лад я пою с их вечерними кликами —
Лебедь седой над осенней могилою...

СФИНКСЫ НАД НЕВОЙ

Волшба ли ночи белой приманила
Вас маревом в полон полярных див,
Два зверя-дива из стовратных Фив?
Вас бледная ль Изида полонила?

Какая тайна вам окаменила
Жестоких уст смеющийся извив?
Полночных волн немеркнущий разлив
Вам радостней ли звезд святого Нила?

Так в час, когда томят нас две зари
И шепчутся лучами, дея чары,
И в небесах меняют янтари, —

Как два серпа, подъемля две тиары,
Друг другу в очи — девы иль цари —
Глядите вы, улыбчивы и яры.

323

ПРИСТРАСТИЯ

324

ТЕРЦИНЫ К СОМОВУ

О Сомов-чародей! Зачем с таким злорадством
Спешишь ты развенчать волшебную мечту
И насмехаешься над собственным богатством?

И, своенравную подъемля красоту
Из дедовских могил, с таким непостоянством
Торопишься явить распад и наготу

Того, что сам одел изысканным убранством?
Из зависти ль к теням, что в оные века
Знавали счастие под пудреным жеманством?

И душу жадную твою томит тоска
По «островам Любви», куда нам нет возврата,
С тех пор как старый мир распродан с молотка...

И Граций больше нет, ни милого разврата,
Ни встреч условленных, ни приключений тех,
Какими детская их жизнь была богата, —

Ни чопорных садов, ни резвости утех,
И мы, под бременем познанья и сомненья,
Так стары смолоду, что жизнь — нам труд и спех...

Когда же гений твой из этого плененья
На волю вырвется, в луга и свежий лес, —
И там мгновенные ты ловишь измененья

325

То бегло-облачных, то радужных небес,
Иль пышных вечеров живописуешь тени, —
И тайно грусть твою питает некий бес

На легких празднествах твоей роскошной лени,
И шепчет на-ухо тебе: «Вся жизнь — игра.
И все сменяется в извечной перемене

Красивой суеты. Всему — своя пора.
Все — сон, и тень от сна. И все улыбки, речи,
Узоры и цвета (— то нынче, что вчера) —

Чредой докучливой текут — и издалече
Манят обманчиво. Над всем — пустая твердь.
Играет в куклы жизнь, — игры дороже свечи, —

И улыбается под сотней масок — Смерть.»

1906

АПОТРОПЭЙ

Федору Сологубу

Опять, как сон, необычайна,
Певец, чьи струны — Божий Дар,
Твоих противочувствий тайна
И сладость сумеречных чар

Хотят пленить кольцом волшебным,
Угомонить, как смутный звон,
Того, кто пением хвалебным
Восславить Вящий Свет рожден.

Я слышу шелест трав росистых,
Я вижу ясную Звезду;
В сребровиссонном сонме чистых
Я солнцевещий хор веду.

А ты, в хитоне мглы жемчужной,
В короне гаснущих лучей,
Лети с толпой, тебе содружной,
От расцветающих мечей!

326

Беги, сокройся у порога,
Где тает благовест зари,
Доколе жертву Солнцебога
Вопьют земные алтари!

1906.

«ВЕНОК»

Валерию Брюсову

Волшебник бледный Urbi пел   et Оrbi:
То — лев крылатый, ангел венетийский,
Пел медный гимн. А ныне флорентийской
Прозрачнозвонной внемлю я теорбе.

Певец победный Urbi пел   et Оrbi:
То — пела медь трубы капитолийской...
Чу, барбитон ответно эолийский
Мне о Патрокле плачет, об Эвфорбе.

Из златодонных чаш заложник скорби
Лил черный яд. А ныне черплет чары
Медвяных солнц кристаллом ясногранным.

Садился гордый на треножник скорби
В литом венце... Но царственней тиары
Венок заветный на челе избранном!

БОГ В ЛУПАНАРИИ

Александру Блоку

Я видел: мрамор Праксителя
Дыханьем Вакховым ожил,
И ядом огненного хмеля
Налилась сеть бескровных жил.

327

И взор бесцветный обезумел
Очей божественно-пустых;
И бога демон надоумил
Сойти на стогна с плит святых —

И, по тропам бродяг и пьяниц,
Вступить единым из гостей
В притон, где слышны лик и танец
И стук бросаемых костей, —

И в мирре смрадной ясновидеть,
И, лик узнав, что в ликах скрыт,
Внезапным холодом обидеть
Нагих блудниц воскресший стыд, —

И, флейту вдруг к устам приблизив,
Воспоминаньем чаровать —
И, к долу горнее принизив,
За непонятным узывать.

СНОВИДЕНИЕ ФАРАОНА

Поликсене Соловьевой (Allegro)

Сновидец-фараон, мне явны сны твои:
Как им ответствуют видения мои!
Мы Солнце славим в лад на лирах разнозвучных.
Срок жатв приблизился, избыточных и тучных.
Взыграет солнечность в пророческих сердцах:
Не будет скудости в твореньях и творцах.
Но круг зачнется лет, алкающих и тощих,
И голоса жрецов замрут в священных рощах.
И вспомнят племена умолкнувших певцов,
И ждет нас поздний лавр признательных венцов.
Копите ж про запас сынам годов ущербных
Святое золото от сборов ваших серпных!
Сны вещие свои запечатлеть спеши!
Мы — ключари богатств зареющей души.
Скупых безвремений сокровищницы — наши;
И нами будет жизнь потомков бедных краше.

328

25 МАРТА 1909

Поликсене Соловьевой (Allegro)

1

Таинственным и девственным путем

Allegro

Как Рафаил, зрачок в ночи слепой,
Ты любящих ведешь по тесным долам,
По язвинам земли и скал расколам,
Таинственной и девственной тропой!

Весна цветет под верною стопой,
И свежий лес гудит в ущельи голом.
К вратам Начал и пламенным Престолам
Неси свой жезл — и по дороге пой.

В сердцах завет скрижали безусловной
Напечатлей, и цельным дух восставь,
И плоть прославь в нетленности духовной!

Очам яви твоих видений явь!
Пред Женихом стезю соделай ровной,
И путь в чертог полуночный исправь.

2

Вещунья снов, волшебных слов ведунья,
Траву-Плакун,
Злак Чистоты, сбираешь ты, шептунья
Любовных рун.

В озера чар, в зыбучий пар поляны,
В глухой туман
Идешь, бела, где ночь ткала обманы,
Лила дурман.

Склонясь к земле, ты в лунной мгле по лугу
Обводишь круг,
И жжешь Плакун, и чертишь руны Другу, —
Но медлит Друг...

329

 И медлит весть: тебе ль нам цвесть, лилея
Иных полей?
Ах, розы мед, что пчел зовет, алея, —
Земле милей!

ТЕНИ СЛУЧЕВСКОГО

Тебе, о тень Случевского, привет
В кругу тобой излюбленных поэтов!
Я был тебе неведомый поэт,
Как звездочка средь сумеречных светов,

Когда твой дерзкий гений закликал
На новые ступени дерзновенья
И в крепкий стих враждующие звенья
Причудливых сцеплений замыкал.

В те дни, скиталец одинокий,
Я за тобой следил издалека...
Как дорог был бы мне твой выбор быстроокий,
И похвала твоя сладка!

САМООТЧУЖДЕНИЕ

В. А. Богуславской (Щеголевой)

Как жертвы тень, с любовью онемелой,
Глядит на жен с дарами, в белый лен
Одеть идущих горестное тело, —
Так я внимал, далек и умилен,

Моих молитв страдальческому звуку
Из огненных, из горьких уст твоих:
Ты все сказала — солнечность и муку,
И тишину, и ночь глубин моих.

Где Ниобеей сердце каменело,
Там каменил тебя мой скорбный яд;
И где пред жертвой тайной пламенело,
Стремилась ты единой из Мэнад.

330

ЗОЛОТ-КЛЮЧ

Ад. К. Герцык

Змеи ли шелест, шопот ли Сивиллы,
Иль шорох осени в сухих шипах, —
Твой ворожащий стих наводит страх
Присутствия незримой вещей силы...

По лунным льнам как тени быстрокрылы!
Кок степь звенит при алчущих звездах!
Взрывает вал зыбучей соли прах, —
А золот-ключ на дне живой могилы...

Такты скользишь, чужда веселью дев,
Замкнувшей на устах любовь и гнев,
Глухонемой и потаенной тенью,

Глубинных и бессонных родников
Внимая сердцем рокоту и пенью, —
Чтоб вдруг взрыдать про плен земных оков.

ТАЕЖНИК

Георгию Чулкову

Стих связанный, порывистый и трудный,
Как первый взлет дерзающих орлят,
Как сердца стук под тяжестию лат,
Как пленный ключ, как пламенник подспудный;

Мятежный пыл; рассудок безрассудный;
Усталый лик; тревожно-дикий взгляд;
Надменье дум, что жадный мозг палят,
И голод тайн и вольности безлюдной...

Беглец в тайге, безнорый зверь пустынь,
Безумный жрец, приникший бредным слухом
К Земле живой и к немоте святынь,

331

В полуночи зажженных страшным Духом!
Таким в тебе, поэт, я полюбил
Огонь глухой и буйство скрытых сил.

PETRONIUS REDIVIVUS

В. Ф. Нувелю

Ты был ли некогда Петроний
Вблизи Нерона своего,
Заступник вкуса, друг ироний,
Мой милый, мудрый Renouveau?

Не правда ль? — в ванне благовонной
Открыл ты двери жарких вен,
И вышних местью благосклонной
Ниспослан вновь в подлунный плен —

Явить живым свои улыбки,
Свой суд изящный, и порок,
И вид изнеженности зыбкий,
И поздней мудрости урок:

Что тем весенней мир, чем старе;
Что вечны жатвы юных благ;
Что сладострастный тепидарий —
Не похоронный саркофаг.

АНАХРОНИЗМ

М. Кузмину

В румяна ль, мушки и дэндизм,
В поддевку ль нашего покроя,
Певец и сверстник Антиноя,
Ты рядишь свой анахронизм, —

Старообрядческих кафизм
Чтецом стоя пред аналоем
Иль Дафнисам кадя и Хлоям,
Ты все — живой анахронизм.

332

В тебе люблю, сквозь грани призм,
Александрийца и француза
Времен классических, чья муза —
Двухвековой анахронизм.

За твой единый галлицизм
Я дам своих славизмов десять;
И моде всей не перевесить
Твой родовой анахронизм.

ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Юрию Верховскому

Верховский! Знал ли я, что ты,
Забытый всеми, тяжко болен,
Когда заслышал с высоты
Звон первый вешних колоколен?

Но ты воскрес, — хвала богам!
Долой пелен больничных узы!
Пришли по тающим снегам
Твой сон будить свирелью Музы.

И я, — хоть им вослед иду
Сказать, что все тебя люблю я, —
Почтовой рифмой упрежду
Живую рифму поцелуя.

Выздоровленьем и весной
Прими счастливый благодарно
Судьбы завидной дар двойной,
Прияв урок судьбы коварной.

«Вот жизнь тебе возвращена
Со всею прелестью своею.
Смотри:бесценный дар она
Умей же пользоваться ею.»

Ты процветешь, о мой поэт!
Вотще ль улыбкою немою
Мне предсказала твой расцвет
Мощь почек, взбухнувших зимою?

333

Как оный набожный жонглёр,
Один с готической Мадонной,
Ты скоморошил с давних пор
Пред Аполлоновой иконой.

Стиха аскет и акробат,
Глотал ножи крутых созвучий
И слету прыгал на канат
Аллитерации тягучей.

Довольно! Кончен подвиг твой.
Простися с правилом келейным!
Просторен свет. Живи и пой
С весенним ветром легковейным!

CONSOLATIO AD SODALEM

В часы истомы творческого духа
Я где услышу гармоничный звук?
Чем заглушу души моей недуг?... etc.

Ю. Верховский («Акростих»)

Юродствовать пред суемудрым светом
Ревнителям гармоний суждено.
Иамба в хлеб, хорея Феб в вино
Излюбленным не претворит поэтам.

Верховных Муз скликая за советом,
Елей мы жжем, — а нищий уж в окно
Рассвет стучит, и стонет за-одно
Холодный стих с желудком несогретым.

Обетами мы впроголодь живем
Венков и лепт на жертвенники Феба,
С которым в лад на чердаках поем.

Кто камнем в нас, кто коркой бросит хлеба.
Ионии божественный кобзарь
Издревле был, как мы, цыган и царь.

334

SONETTO DI RISPOSTA

Сроднился дух мой с дружественной Башней,
Где отдыхают шепчущие Оры.
С ночным огнем иль с факелом Авроры
В отрадный плен влекусь мечтой всегдашней... еtc.

Ю. Верховский

Ау, мой друг! Припомни вместе с «Башней»
Еще меня, кому не чужды «Оры»...

М. Кузмин

Осенены сторожевою Башней,
Свой хоровод окружный водят Оры:
Вотще ль твой друг до пламенной Авроры
Беседует с Наперсницей всегдашней?

Все радостней, Верховский, все бесстрашней
Меня творят звучащих спутниц хоры.
Их строй заклял Гекаты бледной своры.
Мой вождь-Эрот не помнит шалых шашней.

Купается в струящихся напевах
Мой юный дух, преодолевший мрачность.
Пусть этот век не слышит иноверца;

Пусть гимн любви потонет в буйных гневах:
Улыбкою обетною Прозрачность
Ответствует обетам детским сердца.

CODA

      Бетховенского скерца
Сейчас Кузмин уронит ливень вешний...
А за окном уж ночи все кромешней.

      Будь осени поспешней!
Не заперта на Башне дружбы дверца,
Живой Сонет, а с нами — Rima Terza!

КОШНИЦА «ОР»

Оры, щедрые Оры, с весеннею полной кошницей!
      Шопотом легких часов, топотом легких шагов
Радуйте чутких, плясуньи, любезные Вакху и Музам.
      Верные солнцу, ведя — посолонь свой хоровод.

335

SONETTO DI RISPOSTA

Раскроется серебряная книга,
Пылающая магия полудней,
И станет храмом брошеная рига,
Где, нищий, я дремал во мраке будней...
...................................................
Не смирну, не бдолах, не кость слоновью
Я приношу... etc.

H. Гумилев

Не верь, поэт, что гимнам учит книга:
Их боги ткут из золото полудней.
Мы — нива; время — жнец; потомство — рига.
Потомком — цеп трудолюбивых будней.

Коль светлых Муз ты жрец, и не расстрига
(Пусть жизнь мрачней, година многотрудней), —
Твой умный долг — веселье, не верига.
Молва возропщет; Слава — правосудней.
Оставим, друг, задумчивость слоновью
Мыслителям, и львиный гнев— пророку:

Песнь согласим с биеньем сладким сердца!
В поэте мы найдем единоверца,
Какому б век повинен ни был року, —
И Розу напитаем нашей кровью.

НАДПИСЬ НА ИСЧЕРЧЕННОЙ КНИГЕ

Homo homini leo.

К. Сюннерберг

Как много мысленных борений
И сколько горестных досад —
Меж первых робких одобрений
И первых истинных отрад —

Иероглификою тайной
Сказал твой стертый карандаш,
Когда впервые, гость случайный,
Вошел ты в нищий мой шалаш

336

И развернул мой свиток песен,
И внял, один, вещанью рун,
И стал шатер мой вдруг не тесен,
И мил заочно стал вещун.

Ты видел утвари святые,
Сквозь щели — славу кормчих звезд.
И на лохмотья кочевые.
Склонившийся пурпурный грозд.

А ныне, друг и завсегдатай,
За чашей свой у очага,
Ты гладишь ласково звончатой
Кифары гордые рога.

О Сюннерберг! как ты, свободу
Люблю; как ты, я звездочет;
И раззолоченному своду
Мы вольный предпочтем намет,

Колеблемый на ветре тонком...
Как ты я был пустынный лев;
Но стал молитвой и ребенком,
Свой хищный плен преодолев.

GASTGESCHENKE

J. v. Guenther

1

Wo mir Sonnen glühn und Sonnenschlangen,
Duftend grünt ein schattiger Wonnen-Ort:
Dort zu Gast ward mancher Freund empfangen;
Dich zu laden trag ich wohl Verlangen,
Doch der Musen-Bronnen ist verdorrt —

Und versperrt der Gang den heitern Geistern,
Die sich nahn mit muthigem Gesang!
Mag ich auch die Lieder noch bemeistern,
Klagend tönt, erwacht durch dein Begeistern,
Fremder Zunge ferner Wiederklang.

337

2

Dess Gesang dich muss verehren, Sphärenklang,
Wird erlangen deine Lehren, Sphärenklang!

Mögest ihn, der in sich selber sich verirrt,
Zu dem Gang des Lichts bekehren, Sphärenklang!

Wenns den Hochaltar zu kränzen, heilgen Sinns,
Ihm gelang mit Traub und Aehren, Sphärenklang, —

Nimm das Opfer einer Seele, mag sie sich
Auch noch bang des Hörens wehren, Sphärenklang!

Deiner tönenden Gesetze Strahlennetz
Hält umfangen schon den Hehren, Sphärenklang!

Soll er einst als Eingeweihter auferstehn
Und den Rang der Schwäne mehren, Sphärenklang, —

Lass ihn üben nun im trüben Thal Gesang,
Steten Langens, sich zu klären, Sphärenklang!

3

Und wär es kein Trug
Und wär ich dein Meister, —
Denn meiner Geister
Bin Meister genug, —
So wollt ich dich machen,
Knabe, noch dreister,
Die Gluth im wachen
Herzen entfachen,
Die ein Gott aus Lug
Und Nebel schlug,
Der Meister im Raube:
Dass du hiessest mit Fug
Sein Knecht, zu tragen
Auf breiten Schultern
Zu jüngsten Gelagen
Die Labe den Duldern
Aus Dionysos’ Lauben,

338

Der schweren Trauben
Feuergabe, —
Umrankter Knabe! —
Die keiner trug.

4

Reime lern ich wieder binden, tanzen lehr ich Assonanzen:
Lieder keimen, Sterne blenden, mehren sich in lichtem Glanz.

Hast bestanden Feuerproben; allen Läuterns überhoben,
Banger Gast aus fernen Landen, will ich spenden dir mein Lob.

Nicht als Sänger sollst geschunden, nicht vom Gott verhöhnet werden.
Düster Grün, das Priester winden, krönet dich an diesem Herd.

Und so komm an meinen Busen, wie in frühen grossen Stunden,
Neu bekränzt von Flamm und Rosen, neu umtanzt im Musenbund.

5

Gleich ich doch, wenn auch opfernd, einem Lamme,
So ruf ich dich nun wieder, schlanke Flamme!

Und willst du in mein Herz noch einmal sehen,
Sieh manche schlanke Flamme drin erstehen

Und sinken auf dem lodernden Altare,
Neu zu erblühn. Dein Antlitz ist’s, das wahre,

Das vielgestaltig scheint in meiner Lohe,
Doch einzig, wie des Eros’ Lied, das hohe.

6

Die Zeit ist fern, wo man im Felsengrabe
Antigone verschloss, bekränzt mit Mohnen,
Als Ebenbild Persephonens zu thronen
Im dunklen Schrein. Da schrie Apollons Rabe,

339

Der Bienen, der rachgierigen, neue Wabe
Verkündigend nach Umlauf von Aeonen.
Der Tag bricht an der jüngsten Amazonen:
Nun sei denn Mann und schwärme nicht, du Knabe!

Es kommt ein neu Geschlecht von Fraun, die führen
Ein scharfes Beil und straff die Rosse zügeln.
Vermeinst du, Andromeda noch zu retten?

Wer sich nicht selbst befreit von rostigen Ketten,
Der ist kein Schmied der Zeiten, die da schüren
Gewaltige Gluth und Phaëton beflügeln.

ПОДСТЕРЕГАТЕЛЮ

В. В. Хлебникову

Нет, робкий мой подстерегатель,
Лазутчик милый! я не бес,
Не искуситель, — испытатель,
Оселок, циркуль, лот, отвес.

Измерить верно, взвесить право
Хочу сердца — и в вязкий взор
Я погружаю взор, лукаво
Стеля, как невод, разговор.

И, совопросник, соглядатай,
Ловец, промысливший улов,
Чрез миг — я целиной богатой,
Оратай, провожу волов:

Дабы в душе чужой, как в нови,
Живую врезав борозду,
Из ясных звезд моей Любови
Посеять семенем — звезду.

ДЕВЯНОСТОЛЕТНЕЙ

Ад. Генр. Зиновьевой-Жомини

Десятилетий девять целых
Цветете вы — легко сказать!

340

От пурпурных до снежно-белых
Я б девять роз хотел связать

Для вас рукой благоговейной,
Чтоб разнотенный мой венок
На вашей седине лилейной
Знаменовал чудесный рок

Той, что сильфидою крылатой,
Иль тенью Трианонских зал,
Перепорхнула в век двадцатый
Демократических начал,—

Той, что тягучей повиликой,
С народом сочетав народ,
И с эти м годом год великий —
Всех слав четырнадцатый год, —

Над разноречием стремлений,
Над однозвучностью утех —
Виет по стеблям поколений,
Змеясь, смеясь, свой цепкий цвет.

1904.

НАПУТСТВИЕ

Н. П. А. и С. А. Б.

Какою песнию приветствовать
И вдаль напутствовать друзей?
Нам всем дано скорбеть и бедствовать
Под бурей рока и страстей.

Блажен, кто из пучин губительных,
При плесках умиренных волн,
До пристаней успокоительных
Доводит целым утлый челн.

Блаженней вы, вдвойне спасенные,
Вдвоем с обломков корабля
В ладье живой перенесенные
Туда,где синяя земля

341

Встает из заревого золота
При первых севах звезд немых,
Меж тем как в тучах злого молота
Сердца кующий гнев затих...

Сгорели молниями терния,
И страсть пролилась бурей слез.
Скользи, скользи, ладья вечерняя,
Над негой поздней влажных роз!

СЛАВЯНСКАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ

М. А. Бородаевской

Как речь славянская лелеет
Усладу жен! Какая мгла
Благоухает, лунность млеет
В медлительном глагольном ла!

Воздушной лаской покрывала,
Крылатым обаяньем сна
Звучит о женщине оно, —
Поет о ней: очаровала.

ПАЛАТКА ГАФИЗА

1

Снова свет в таверне верных после долгих лет, Гафиз!
Вина пряны, зурны сладки, рдяны складки пышных риз,
И умильные украдкой взоры встретятся соседей:
Мы — наследники Гафизом нам завещанных наследии.
Упои нас, кравчий томный! Друг, признание лови!
И триклиний наш укромный станет вечерей любви,
Станет вечерей улыбок, дерзновений и томлений:

Стан твой строен, хмель мой зыбок, — гибок ум, но полны лени
Волны ласковых движений под волной ленивых риз...
И, влюбленный, упоенный, сам нашептывает верным,

342

Негу мудрых — мудрость неги — в слове важном и размерном
Шмель Шираза, князь экстаза, мистагог и друг — Гафиз.

2

Друзья! вам высоких веселий,
Венчанных тюльпаном и розою, время
Настало...
А сердце мое так томительно, мнительно страждет

И млеть и молиться устало!
Вам час окрылительных хмелей,
Пленительно-нежных свирелей
Желанное, жданное время:
А мне непосильное бремя,
Умильное бремя Гафиза,
И подвиг томлений,
И горестный миг умилений...
Вплетите мне звезды нарцисса
В могильный венок асфоделей,
Мне в руку вложите печальную ветвь кипариса!

Кто здесь обуянности жаждет,
Пьет рдяные пряности Вакховых зелий.
Вам розы Шираза,
И грезы экстаза.
Вам солнечно-сладкие соты!
Вам Вакх бьет в кимвалы,
И вам расточает наркозы...
Мне — злые занозы,
Мне — лютые жала,
Мне — стрелы в удел от Эрота!

И каждый усладой крылатой развязан
В беспечно-доверчивом круге...
Я ж наг и привязан
К столпу, как отмеченный узник!
Эрот вас предводит,
Мучители-други,
И каждый союзник
В союзе жестоком,
И каждый наводит,
Прицелившись солнечным оком,
Стрелу в мои жаркие перси...

343

ИЗ БОДЛЭРА

1
СПЛИН

Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа
На землю нагнетет, и тягу нам не в мочь
Тянуть постылую, — а день сочится слепо
Сквозь тьму сплошных завес, мрачней, чем злая ночь;

И мы не на земле, а в мокром подземельи,
Где — мышь летучая, осетенная мглой, —
Надежда мечется в затворе душной кельи
И ударяется о потолок гнилой;

Как прутья частые одной темничной клетки
Дождь плотный сторожит невольников тоски,
И в помутившемся мозгу сплетают сетки
По сумрачным углам седые пауки;

И вдруг срывается вопль меди колокольной,
Подобный жалобно взрыдавшим голосам,
Как будто сонм теней, бездомный и бездольный,
О мире возроптал упрямо к небесам;

И дрог без пения влачится вереница —
В душе: — вотще тогда Надежда слезы льет,
Как знамя черное свое Тоска-царица
Над никнущим челом победно разовьет.

2
МАЯКИ

Река забвения, сад лени, плоть живая, —
О Рубенс, — страстная подушка бредных нег,
Где кровь, биясь, бежит, бессменно приливая,
Как воздух, как в морях морей подводных бег!

О Винчи, — зеркало, в чьем омуте бездонном
Мерцают ангелы, улыбчиво-нежны,
Лучем безгласных тайн, в затворе, огражденном
Зубцами горных льдов и сумрачной сосны!

344

Больница скорбная, исполненная стоном, —
Распятье на стене страдальческой тюрьмы, —
Рембрандт!... Там молятся на гноище зловонном,
Во мгле, пронизанной косым лучом зимы...

О Анджело, — предел, где в сумерках смесились
Гераклы и Христы!... Там, облак гробовой
Стряхая, сонмы тел подъемлются, вонзились
Перстами цепкими в раздраный саван свой...

Бойцов кулачных злость, сатира позыв дикий, —
Ты, знавший красоту в их зверском мятеже,
О сердце гордое, больной и бледноликий
Царь каторги, скотства и похоти — Пюже!

Ватто, — вихрь легких душ, в забвеньи карнавальном
Блуждающих, горя, как мотыльковый рой, —
Зал свежесть светлая, — блеск люстр, — в круженьи бальном
Мир, околдованных порхающей игрой!...

На гнусном шабаше то люди или духи
Варят исторгнутых из матери детей ?
Твой, Гойа, тот кошмар, — те с зеркалом старухи,
Те сборы девочек нагих на бал чертей!...

Вот крови озеро; его взлюбили бесы,
К нему склонила ель зеленый сон ресниц:
Делакруа!... Мрачны небесные завесы;
Отгулом меди в них не отзвучал Фрейшиц...

Весь сей экстаз молитв, хвалений и веселий,
Проклятий, ропота,богохулений,слез—
Жив эхом в тысяче глубоких подземелий;
Он сердцу смертного божественный наркоз!

Тысячекратный зов, на сменах повторенный;
Сигнал, рассыпанный из тысячи рожков;
Над тысячью твердынь маяк воспламененный;
Из пущи темной клич потерянных ловцов!

Поистине, Господь, вот за Твои созданья
Порука верная от царственных людей:
Сии горящие, немолчные рыданья
Веков, дробящихся у вечности Твоей!

345

3
ЧЕЛОВЕК И МОРЕ

Как зеркало своей заповедной тоски,
Свободный Человек, любить ты будешь Море,
Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе,
Чьи бездны, как твой дух безудержный, — горьки;

Свой темный лик ловить под отсветом зыбей
Пустым объятием, и сердца ропот гневный
С весельем узнавать в их злобе многозевной,
В неукротимости немолкнущих скорбей.

Вы оба замкнуты, и скрытны, и темны.
Кто тайное твое, о Человек, поведал?
Кто клады влажных недр исчислил и разведал,
О Море?... Жадные ревнивцы глубины!

Что ж долгие века без устали, скупцы,
Вы в распре яростной так оба беспощадны,
Ток алчно пагубны, так люто кровожадны,
О братья-вороги, о вечные борцы!

4
ЦЫГАНЫ

Вчера клан ведуно̀в, с горящими зрачками,
Стан тронул кочевой, взяв на спину детей
Иль простерев сосцы отвиснувших грудей
Их властной жадности. Мужья со стариками

Идут, увешаны блестящими клинками,
Вокруг обоза жен, в раздолии степей,
Купая в небе грусть провидящих очей,
Разочарованно бродящих с облаками.

Завидя табор их, из глубины щелей
Цикада знойная скрежещет веселей;
Кибела множит им избыток сочный злака,

Изводит ключ из скал, в песках растит оаз —
Перед скитальцами, чей невозбранно глаз
Читает таинства родной годины Мрака.

346

5
ПРЕДСУЩЕСТВОВАНИЕ

Моей обителью был царственный затвор.
Как грот базальтовый, толпился лес великий
Столпов, по чьим стволам живые сеял блики
Сверкающих морей победный кругозор.

В катящихся валах, всех слав вечерних лики
Ко мне влачил прибой, и пел, как мощный хор;
Сливались радуги, слепившие мой взор,
С великолепием таинственной музыки.

Там годы долгие я в негах изнывал, —
Лазури, солнц и волн на повседневном пире.
И сонм невольников нагих, омытых в мирре,

Вай легким веяньем чело мне овевал,—
И разгадать не мог той тайны, коей жало
Сжигало мысль мою и плоть уничтожало.

6
КРАСОТА

Я — камень и мечта; и я прекрасна, люди!
Немой, как вещество, и вечной, как оно,
Ко мне горит Поэт любовью. Но дано
Вам всем удариться в свой час об эти груди.

Как лебедь, белая, — и с сердцем изо льда, —
Я — Сфинкс непонятый, царящий в тверди синей.
Претит движенье мне перестроеньем линий.
Гляди: я не смеюсь, не плачу — никогда.

Что величавая напечатлела древность
На памятниках слав, — мой лик соединил.
И будет изучать меня Поэтов ревность.

Мой талисман двойной рабов моих пленил:
Отображенный мир четой зеркал глубоких —
Бессмертной светлостью очей моих широких.

347

ИЗ БАЙРОНА

1

There’s not a joy the world can give...

Какая радость заменит былое светлых чар,
Когда восторг былой остыл и отпылал пожар?
И прежде чем с ланит сбежал румянец юных лет,
Благоуханных первых чувств поник стыдливый цвет.

И сколько носятся в волнах с обрывками снастей!
А ветер мчит на риф вины, иль в океан страстей...
И коль в крушеньи счастья им остался цел магнит, —
Ах, знать к чему, где скрылся брег, что их мечты манит?

Смертельный холод их объял, мертвей, чем Смерть сама;
К чужой тоске душа глуха, в своей тоске нема.
Где слез ключи? Сковал мороз волну живых ключей!
Блеснет ли взор — то светлый лед лучится из очей.

Сверкает ли речистый ум улыбчивой рекой
В полнощный час, когда душа вотще зовет покой, —
То дикой силой свежий плющ зубцы руин обвил:
Так зелен плющ! — так остов стен под ним и сер, и хил!

Когда б я чувствовал, как встарь, когда б я был — что был,
И плакать мог над тем, что рок — умчал и я — забыл:
Как сладостна в степи сухой и ржавая струя,
Так слез родник меня б живил в пустыне бытия.

2

I speak not, I trace not, I breathe not thy name

Заветное имя сказать, начертать
Хочу — и не смею молве нашептать,
Слеза закипает — и выдаст одна,
Что в сердце немая таит глубина.

348

Так рано для страсти, для мира сердец
Раскаянье поздно судило конец
Блаженству — иль пытке?... Не нам их заклясть:
Мы рвем их оковы, нас держит их власть.

Пей мед; преступленья оставь мне полынь!
Прости мне, коль можешь; захочешь — покинь.
Любви ж не унизит твой верный вовек:
Твой раб я; не сломит меня человек,

И в горе пребуду, владычица, тверд:
Смирен пред тобою, с надменными горд.
С тобой ли забвенье? — у ног ли миры?
Вернет и мгновенье с тобой все дары.

И вздох твой единый казнит и мертвит;
И взор твой единый стремит и живит.
Бездушными буду за душу судим:
Не им твои губы ответят, — моим.

3

Bright bе the place of thy soul...

Сияй в блаженной, светлой сени!
Из душ, воскресших в оный мир,
Не целовал прелестней тени
Сестер благословенный клир.

Ты все была нам: стань святыней,
Бессмертья преступив порог!
Мы боль смирим пред благостыней,
Мы знаем, что с тобой — твой Бог.

Земля тебе легка да будет,
Могила как смарагд светла,
И пусть о тленьи мысль забудет,
Где ты в цветах весны легла.

И в своде кущ всегда зеленых
Да не смутит ни скорбный тис
Сердец, тобой возвеселенных,
Ни темнолистный кипарис.

349

4

They say that Норе is happiness...

Надежду Счастьем не зови:
Верна минувшему Любовь.
Пусть будет Память — храм любви,
И первый сон ей снится вновь.

И все, что Память сберегла,
Надеждой встарь цвело оно;
И что Надежда погребла —
Живой водой окроплено.

Манит обманами стезя:
Ты льстивым маревам не верь...
Чем были мы — нам стать нельзя;
И мысль страшна — что мы теперь!

5

На воды пала ночь, и стал покой
На суше; но, ярясь, в груди морской
Гнев клокотал, и ветр вздымал валы.
С останков корабельных в хаос мглы
Пловцы глядели... Мглу, в тот черный миг,
Пронзил из волн протяжный, слитный крик,
За шхеры, до песков береговых
Домчался и в стихийных стонах — стих.

И в брезжущем мерцаньи, поутру,
Исчез и след кричавших ввечеру;
И остов корабля — на дне пучин;
Все сгинули, но пощажен один.
Еще он жив. На отмел нахлестнул
С доскою вал, к которой он прильнул, —
И, вспять отхлынув, сирым пренебрег,
Единого забыв, кого сберег,
Кого спасла стихии сытой месть,
Чтоб он принес живым о живших весть.
Но кто услышит весть? И чьих из уст
Услышит он: «будь гостем»? Берег пуст.

350

Вотще он будет ждать и звать в тоске:
Ни ног следа, ни лап следа в песке.
Глаз не открыл на острове улик
Живого: только вереск чахлый ник.

Встал, наг, и, осушая волоса,
С молитвой он воззрел на небеса...
Увы, чрез миг иные голоса
В душе недолгий возмутили мир.
Он — на земле; но что тому, кто сир
И нищ, земля? Лишь память злую спас,
Да плоть нагую — Рок. И Рок в тот час
Он проклял, — и себя. Земли добрей, —
Его одна надежда — гроб морей.

Едва избегший волн — к волнам повлек,
Шатаяся, стопы; и изнемог
Усилием, и свет в очах запал,
И он без чувств на брег соленый пал.

Как долго был холодным трупом он, —
Не ведал сам. Но явь сменила сон,
Подобный смерти. Некий муж пред ним.
Кто он? Одной-ли с ним судьбой родним?

Он поднял Юлиана. «Так ли полн
Твой кубок горечи, что, горьких волн
Отведав, от живительной струи
Ты отвратить возмнил уста твои?
Встань! и, хотя сей берег нелюдим, —
Взгляни в глаза мне, — знай: ты мной храним.
Ты на меня глядишь, вопрос тая;
Моих увидев, и познав, кто я,
Дивиться боле будешь. Ждет нас челн;
Он к пристани придет и в споре волн».
И, юношу воздвигнув, воскресил
Он в немощном родник замерший сил
Целительным касаньем: будто сон
Его свежил, и легкий вспрянул он
От забытья. Так на ветвях зоря
Пернатых будит, вестницей горя
Весенних дней, когда эфир раскрыл
Лазурный путь паренью вольных крыл.
Той радостью дух юноши взыграл;
Он ждал, дивясь, — и на вождя взирал.

351

К. БАЛЬМОНТУ

Не все назвал я, но одно пристрастье
Как умолчу? Тебе мой вздох, Бальмонт!...
Мне вспомнился тот бард, что Геллеспонт
Переплывал: он ведал безучастье.

Ему презренно было самовластье,
Как Антигоне был презрен Креонт.
Страны чужой волшебный горизонт
Его томил... Изгнанника злосчастье —

Твой рок!... И твой — пловца отважный хмель!
О, кто из нас в лирические бури
Бросался, наг, как нежный Лионель?

Любовника луны, дитя лазури,
Тебя любовь свела в кромешный ад, —
А ты нам пел «Зеленый Вертоград».

ЕЕ ДОЧЕРИ

Ты родилась в Гесперии счастливой,
Когда вечерний голубел залив
В старинном серебре святых олив,
Излюбленных богиней молчаливой.

Озарена Венерою стыдливой,
Плыла ладья, где Порки, умолив
Отца Времен, пропели свой призыв, —
И срок настал Люцины торопливой.

Так оный день благословляла мать,
Уча меня судьбы твоей приметам
С надеждою задумчивой внимать.

Был верен Рок божественным обетам;
И ты в снегах познала благодать —
Ослепнуть и прозреть нагорным светом.

352

LEONI AQUILA ALAS *

Мы препоясаны мечом
И клятвой связаны отныне;
Одной обречены святыне,
Пронизаны одним лучом.

Да будет мир в ограде лат,
Да шлем косматый будет схима,
И тот, кто видел Серафима,
В обличье Льва — шестикрылат.

СОРОКОУСТ

М. М. Замятниной

Не пчелка сладкий мед сбирает
С лилеи, данницы луча:
Над воском огонек играет
И ярый пьет, но не сгорает
Сорокоустная свеча.

Все теплится пред образами,
Одетыми янтарной мглой;
И Лик порой сверкнет глазами,
Она ж горючими слезами
Обрызнет черный аналой.

CAMPUS ARATRA VOCAT, FATALIA FERT IUGA VIRTUS *

И. М. Гревсу

I

Пройдет пора, когда понурый долг
Нам кажется скупым тюремным стражем
Крылатых сил; и мы на плуг наляжем
Всей грудию, — пока закатный шолк

Не багрянит заря и не умолк
Веселый день... Тогда волов отвяжем,
Тогда «пусти» владыке поля скажем, —
«Да звездный твой блюдет над нивой полк».

353

 Усталого покоит мир отрадный,
Кто, верный раб, свой день исполнил страдный,
Чей каждый шаг запечатлен браздой.

Оратая святые помнят всходы;
Восставшему с восточною звездой
На западе горит звезда свободы.

II

Услада сирым — горечь правды древней:
Богов любимцы будут нам предтечи
В пути последнем. Им звучат напевней,
Как зов родной, Души Единой речи.

Весь в розах челн детей. Но что плачевней,
Чем стариков напутственные свечи?
Мы, мертвые, живем... И задушевней —
Оставшихся, близ урн былого, встречи.

Сойдемся ль вновь под сенью смуглолистной,
Где строгим нас учила Муза гимнам,
Когда ты был мне брат-привратник Рима?

Туда манит мечта, путеводима
Тоской седин по давнем и взаимном,
Где Память зыблет сад наш кипарисный.

ULTIMUM VALE

Инн. Ф. Анненскому

— Зачем у кельи ты подслушал,
Как сирый молится поэт,
И святотатственно запрет
Стыдливой пустыни нарушил?

— «Не ты ль меж нас молился вслух,
И лик живописал, и славил
Святыню имени? Иль правил
Тобой, послушным, некий дух?...»

354

— Молчи! Я есмь; и есть — иной.
Он пел; узнал я гимн заветный,
Сам — безглагольный, безответный
Таясь во храмине земной.

Тот миру дан; я — сокровен...
Ты ж, обнажитель беспощадный,
В толпе глухих душою хладной —
Будь, слышащий, благословен!

Сентябрь 1909.
355

ЭПИЛОГ

356

ПОЭТУ

1

Вершины золотя,
Где песнь орлицей реет, —
Авророю алеет
Поэзия — дитя.

Младенца воскормив
Амбросиями неба,
В лучах звенящих Феба
Явись нам, Солнце-Миф!

Гремит старик-кентавр
На струнах голосистых;
На бедрах золотистых
Ничьих не видно тавр.

Одно тавро на нем —
Тавро природы дикой,
И лирник светлоликий
Слиян с лихим конем.

Прекрасный ученик,
Ища по свету лавра,
Пришел в вертеп кентавра
И в песни старца вник.

357

Род поздний, дряхл и хил,
Забыл напев пещерный;
Ты ж следуй мере верной,
Как ученик Ахилл.

2

Поэт, ты помнишь ли сказанье?
Семье волшебниц Пиерид —
Муз-Пиерид, на состязанье,
Собор бессмертный предстоит.

Поют пленительно царевны, —
Но песнь свою поют леса;
И волны в полночь так напевны,
И хор согласный — небеса.

Запели Музы — звезды стали,
И ты, полнощная Луна!
Не льдом ли реки заблистали?
Недвижна вольная волна.

Какая память стала явной?
Сквозною ткань каких завес?
А Геликон растет дубравный
Горой прозрачной до небес.

И стало б небо нам открытым,
И дольний жертвенник угас...
Но в темя горное копытом
Ударил, мир будя, Пегас.

3

Когда вспоит ваш корень гробовой
Ключами слез Любовь, и мрак суровый,
Как Смерти сень, волшебною дубровой,
Где Дант блуждал, обстанет ствол живой,

358

Возноситесь вы гордой головой,
О гимны, в свет, сквозя над мглой багровой
Синеющих долин, как лес лавровый,
Изваянный на тверди огневой!

Под хмелем волн, в пурпуровой темнице,
В жемчужнице — слезнице горьких лон,
Как перлы бездн, родитесь вы — в гробнице.

Кто вещих Дафн в эфирный взял полон,
И в лавр одел, и отразил в кринице
Прозрачности бессмертной? — Аполлон.

359
360

КНИГА ТРЕТЬЯ:

ЭРОС

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

361

ТЫ, ЧЬЕ ИМЯ ПЕЧАЛИТ СОЗВУЧНОЮ СЕРДЦУ СВИРЕЛЬЮ.
      ЗНАЕШЬ, КОМУ Я СВИВАЛ, ИВОЙ УВЕНЧАН, ТВОЙ МИРТ
ОТ КОЛЫБЕЛИ ОСЕННЕЙ ЛУНЫ ДО ВТОРОГО УЩЕРБА,
      В ГОД, КОГДА НОВОЙ ВЕСНОЙ ЖИЗНЬ ОМРАЧИЛАСЬ МОЯ.

MCMVI.

ЗНАЕШЬ И ТЫ, ДИОТИМА, КОМУ ТВОЙ ПЕВЕЦ ЭТИ МИРТЫ.
      ИВОЙ УВЕНЧАН, СВИВАЛ: РОЗЫ ВПЛЕТАЛИСЬ ТВОИ
В СМУГЛУЮ ЗЕЛЕНЬ ЖЕЛАНИЙ И В ГИБКОЕ ЗОЛОТО ПЛЕНА.
      РОЗОЙ СВЯТИЛА ТЫ ЖИЗНЬ; В РОЗАХ К БЕССМЕРТНЫМ УШЛА.

МСМХI.
362

ЗМЕЯ

Диотиме

Дохну ль в зазывную свирель,
Где полонен мой чарый хмель,
Как ты, моя змея,
Затворница моих ночей,
Во мгле затеплив двух очей,
Двух зрящих острия,

Виясь, ползешь ко мне на грудь —
Из уст в уста передохнуть
Свой яд бесовств и порчь:
Четою скользких медяниц
Сплелись мы в купине зарниц,
Склубились в кольцах корч.

Не сокол бьется в злых узлах,
Не буйный конь на удилах
Зубами пенит кипь:
То змия ярого, змея,
Твои вздымают острия,
Твоя безумит зыбь...

Потускла ярь; костер потух;
В пещерах смутных ловит слух
Полночных волн прибой,
Ток звездный на земную мель, —
И с ним поет мой чарый хмель,
Развязанный тобой.

363

САД РОЗ

В полдень жадно-воспаленный
      В изможденье страстных роз,
Изобильем утомленный
      В огражденье властных роз,
Я вдыхаю зной отравный
      Благовонной тесноты.
«Где», вздыхаю, «ты, дубравный?»
      И тоскую: «где же ты?»

Легконогий, одичалый,
      Ты примчись из темных пущ!
Входят боги в сад мой алый,
      В душный рай утомных кущ.
Взрой луга мои копытом,
      Возмути мои ключи!
В цветнике моем укрытом
      Пчелы реют и в ночи.

Золотые реют пчелы
      Над кострами рдяных роз.
Млеют нарды. Бьют Пактолы.
      Зреют гроздья пьяных лоз.
Каплют звон из урн Наяды
      Меж лазурных зеленей...
Занеси в мои услады
      Запах лога и корней, —

Дух полынный, вялость прели,
      Смольный дух опалых хвой,
И пустынный вопль свирели,
      И Дриады шалой вой!
Узы яркие плету я —
      Плены стройных, жарких бёдр;
Розы красные стелю я —
      Искушений страстных одр.

Здесь, пугливый, здесь, блаженный,
      Будешь, пленный, ты бродить,
И вокруг, в тоске священной,
      Око дикое водить, —
Что̀ земля и лес пророчит,
      Ключ рокочет, лепеча, —
Что̀ в пещере густотенной
      Сестры пряли у ключа.

364

КИТОВРАС

И не ты ли в лесу родила
Китовраса козленка-певца,
Чья звенящая песнь дотекла
До вечернего слуха отца?

С.Городецкий, «Ярь»

Колобродя по рудам осенним,
Краснолистным, темнохвойным пущам,
Отзовись зашелестевшим пеням,
Оглянись за тайно стерегущим!

Я вдали, и я с тобой — незримый, —
За тобой, любимый, недалече, —
Жутко чаемый и близко мнимый,
Близко мнимый при безликой встрече.

За тобой хожу и ворожу я,
От тебя таясь и убегая;
Неотвратно на тебя гляжу я, —
Опускаю взоры, настигая:

Чтобы взгляд мой властно не встревожил,
Не нарушил звончатого гласа,
Чтоб Эрот-подпасок не стреножил
На рудах осенних Китовраса.

УТРО

Где ранний луч весенний,
Блеск первый зеленей?
Был мир богоявленней
И юности юней.

Закинул чрез оконце,
Отсвечивая, пруд
Зеленой пряжей солнце
В мой дремлющий приют.

Белелся у оконца
Стан отроческий твой...
Порхали веретенца,
И плыли волоконца, —
Заигрывало солнце
С березкой золотой.

365

ЗАРЯ ЛЮБВИ

Как, наливаясь, рдяный плод
Полдневной кровию смуглеет,
Как в брызгах огненных смелеет
Пред близким солнцем небосвод:

Такты, любовь, упреждена
Зарей души, лучом-предтечей.
Таинственно осветлена,
На солнце зарится она,
Пока слепительною встречей
Не обомрет — помрачена.

ЗАКЛИНАНИЕ

Когда обвеет сумраком пламя тихоярых свеч
Ключарница глубин глубоких — Полночь чарая,
Росы усладной хмель устам палимым даруя,
Вожатая владычица неотвратимых встреч,
Заклятий Солнца разрешительница— Матерь Ночь,
Слепого связня, Хаоса, глухонемая дочь:

Приди возлечь со мной за трапезы истомные,
Один, и чашу черноогненную раздели!
Пусты зрачки мои, колодцы сухи темные:
Приди, полуночный, и полдень знойный утоли!
Приди, мой сын, мой брат! Нас ждет двоих одна жена:
Ночь, Матерь чарая, — глуха, тиха, хмельна, жадна...

ПЕЧАТЬ

Неизгладимая печать
      На два чела легла.
И двум — один удел: молчать
      О том, что ночь спряла, —
Что из ночей одна спряла,
      Спряла и распряла.

366

Двоих сопряг одним ярмом
      Водырь глухонемой,
Двоих клеймил одним клеймом,
      И метил знаком: Мой.
И стал один другому — Мой...
      Молчи! Навеки — мой.

СИРЕНА

Ты помнишь: мачты сонные,
Как в пристанях Лорэна,
Взносились из туманности
Речной голубизны
К эфирной осиянности,
Где лунная Сирена
Качала сребролонные,
Немеющие сны.

Мы знали ль, что нам чистый серп
В прозрачности Лорэна,—
Гадали ль, что нам ясная
Пророчила звезда?
До утра сладострастная
Нас нежила Сирена,
Заутра ждал глухой ущерб
И пленная страда.

ЖАРБОГ

Прочь от треножника влача,
Молчать вещунью не принудишь;
И жала памяти топча —
Огней под пеплом не избудешь.
Спит лютый сев в глуши твоей —
И в логах дебри непочатой
Зашевелится у корней,
Щетиной вздыбится горбатой
И в лес разлапый и лохматый
Взростит геенну красных змей.

367

Свершилось: Феникс, ты горишь!
И тщетно, легкий, из пожара
Умчать в прохладу выси мнишь
Перо, занявшееся яро.
С тобой Жарбог шестикрылат;

И чем воздушней воскрыленье,
Тем будет огненней возврат,
И долу молнийней стремленье,
И неудержней в распаленье
Твой возродительный распад.

ТРИ ЖАЛА

Три жала зыблет в устах змеиных
Моя волшба:
По тебе я изгасну в глухих кручинах;
Твоя ж судьба —
Измлеть, мой пепел дыханьем грея,
Пронзенным желаньем над урной болея
О днях невозвратных...

Иль станет мрака железной рукою
Любви мольба;
Повлечет твое тело Стримоном-рекою
Моя алчба —
Безгласное тело вакхоборца-Орфея...
Третье ль жало ужалит: ты придешь, вожделея
Даров неотвратных.

ВЫЗЫВАНИЕ ВАКХА

Чаровал я, волхвовал я,
Бога-Вакха зазывал я
На речные быстрины,
В чернолесье, в густосмолье,
В изобилье, в пустодолье,
На морские валуны.

Колдовал я, волхвовал я,
Бога-Вакха вызывал я
На распутия дорог,

368

В час заклятый, час Гекаты,
В полдень, чарами зачатый:
Был невидим близкий бог.

Снова звал я, призывал я,
К богу-Вакху воззывал я:
«Ты, незримый, здесь, со мной!
Что же лик полдневный кроешь?
Сердце тайной беспокоишь?
Что таишь свой лик ночной?

«Умились над злой кручиной,
Под любой явись личиной,
В струйной влаге, иль в огне;
Иль, кок отрок запоздалый,
Взор узывный, взор усталый
Обрати в ночи ко мне.

«Я ль тебя не поджидаю
И, любя, не угадаю
Винных глаз твоих свирель?
Я ль в дверях тебя не встречу
И на зов твой не отвечу
Дерзновеньем в ночь и хмель?...»

Облик стройный у порога...
В сердце сладость и тревога...
Нет дыханья... Света нет...
Полу-отрок, полу-птица...
Под бровями туч зарница
Зыблет тусклый пересвет...

Демон зла иль небожитель,
Делит он мою обитель,
Клювом грудь мою клюет,
Плоть кровавую бросает...
Сердце тает, воскресает,
Алый ключ лиет, лиет...

ДВОЙНИК

Ты запер меня в подземельный склеп,
И в окно предлагаешь вино и хлеб.
И смеешься в оконце: «Будь пьян и сыт!
Ты мной обласкан и незабыт».

369

И шепчешь в оконце: «Вот, ты видел меня:
Будь же весел и пой до заката дня!
Я приду но закате, чтоб всю ночь ты пел:
Мне люб твой голос — и твой удел»...

И в подземном склепе я про солнце пою,
Про тебя, мое солнце, — про любовь мою,
Твой, солнце, славлю победный лик...
И мне подпевает мой двойник.

Где ты, темный товарищ? Кто ты, сшедший в склеп
Петь со мной мое солнце из-за ржавых скреп?»
— «Я пою твое солнце, замурован в стене, —
Двойник твой. Презренье — имя мне».

РОПОТ

Твоя душа глухонемая
В дремучие поникла сны,
Где бродят, заросли ломая,
Желаний темных табуны.

Принес я светоч неистомный
В мой звездный дом тебя манить,
В глуши пустынной, в пуще дремной
Смолистый сев похоронить.

Свечу, кричу на бездорожьи;
А вкруг немеет, зов глуша,
Не по-людски и не по-божьи
Уединенная душа.

РАСКОЛ

Как плавных волн прилив под пристальной луной,
Валун охлынув, наплывает,
И мель пологую льняною пеленой,
И скал побеги покрывает:

370

Былою белизной душа моя бела
И стелет бледно блеск безбольный,
Когда пред образом благим твоим зажгла
Любовь светильник богомольный...

Но дальний меркнет лик, — и наг души раскол,
И в ропотах не изнеможет:
Во мрак отхлынул вал, прибрежный хаос гол,
Зыбь роет мель и скалы гложет.

ОЖИДАНИЕ

Ночь немая, ночь глухая, ночь слепая:
Ты тоска ль моя, кручина горевая!

Изомлело сердце лютою прилукой,
Ледяной разлукой, огненною мукой.

Приуныло сердце, изнывая,
Притомилось, неистомное, поджидая, -

Дожидаючи прежде зорь света алого,
Света в полночь, дива небывалого:

Не дождется ль оклика заветного,
Не заслышит ли стука запоздалого, —

Друга милого, гостя возвратного,
Приусталого гостя, обнищалого, —

Не завидит ли света дорассветного?
Темной ночью солнца незакатного?

ГОСТЬ

Придет в ночи обманной,
Как тать, на твой порог
И в дверь скользнет желанный,
Когда ты не стерег.
С распутия дорог
Придет на твой порог
Нечаянно желанный.

371

Предстанет, недвижим;
Безмолвный, в очи глянет.
С небывшим и былым
Недвижно время станет...
И сердце канет, — прянет...
И вскружит, и потянет
Круженьем вихревым,
Круженьем вихревым

Невидимая сила
Тебя с землей и с ним;
Разверзнется могила,
Расстелется, как дым...
И мраком гробовым
Застелется, что было...
И все душа забыла,
Чтоб встать живой с живым!

ЦЕЛЯЩАЯ

Диотиме

Довольно солнце рдело,
Багрилось, истекало
Всей хлынувшею кровью:
Ты сердце пожалела,
Пронзенное любовью.

Не ты ль ночного друга
Блудницею к веселью
Звала, — зазвав, ласкала? —
Мерцая, как Милитта,
Бряцая, как Кибела...
И миром омывала,
И льнами облекала
Коснеющие члены?...

Не ты ль над колыбелью
Моею напевала —
И вновь расторгнешь плены?.
Не ты ль в саду искала
Мое святое тело, —
Над Нилом — труп супруга?..,

372

Изида, Магдалина,
О росная долина,
Земля и мать, Деметра,
Жена и мать земная!

И вновь, на крыльях ветра,
Сестра моя ночная,
Ты поднялась с потоков,
Ты принеслась с истоков,
Целительною мглою!
Повила Солнцу раны,
Покрыла Световита
Волшебной пеленою!
Окутала в туманы
Желающее око...

И, тусклый, я не вижу, —
Дремлю и не томлю я, —
Кого так ненавижу —
Зато, что так люблю я.

ДВЕРЬ

Я тихо, тихо притворил
Ночную дверь.
Замкнулась глухо дверь.
Так падает на дно могил
Горсть праха... О, теперь
Я отошел. Навеки, верь,
Ушел из горницы твоей,
И схоронил
Минувшее в груди своей,
На кладбище потерь.

Спокоен будь, и волен будь:
Оно прошло.
Дремли без грез. Забудь,
Что зачалось, и быть могло,
И стать не возмогло.
Святая рань тебя светло
Разбудит. Пуст открытый путь
Сынам денниц, —
Как тесен потемнелый путь
Чрез лабиринт гробниц.

373

ЛЕТА

Страстной чредою крестных вех,
О сердце, был твой путь унылый!
И стал безлирным голос милый,
И бессвирельным юный смех.

И словно тусклые повязки
Мне сделали безбольной боль;
И поздние ненужны ласки
Под ветерком захолмных воль.

В ночи, чрез терн, меж нами Лета
Прорыла тихое русло,
И медлит благовест рассвета
Так погребально и светло.

374

II

СИМПОСИОН

I
АНТЭРОС

В палэстрах беломраморных, где юноши нагие
Влюблялись под оливами друг в друга и в себя,
С Харитами стыдливыми и с Музами благие
Являлись им бессмертные, прекрасных возлюбя.

Но за крылатым Эросом и мстительный Антэрос,
Враг юный брата милого, сплетенных посещал:
Отмщал он за влюбленного, чье сердце тронул Эрос,
И ненависть в отринутом из мук его взрощал.

Как вихрь, о буйный бог борьбы, ты там, где тлеет ревность,
Обида ли любовная нам раны бередит.
Тебе принес бескровные я дани; пусть же гневность
Твоя минует этот круг и эту грудь щадит!

II
ГЕРМЕС

Бог сумерек, Гермес, —
С тобой в домах небес,
Прекрасный хищник, схожий, —
От снеговых подножий

375

Олимпа так летит
На дол, во прах склоненный,
И — мглою окрыленный —
Богов благовестит, —

Кок ты меня настиг
В единый страшный миг:
Бессмертных возвеститель,
В подземную ль обитель
Мой вождь из стран живых?
И, скрыв мне солнце тенью,
Стал, стройный, над ступенью
Схождений роковых.

III
ПОХОРОНЫ

Всех похорон печальней,
О други, погребенье
Любви неразделенной.

Троих душа хоронит:
Возлюбленную душу,
И с ней — себя иную.

И в пламень погребальный
Живым восходит третий, —
С ярмом на крыльях, отрок,

Его ж уста влюбленных
Зовут в лобзаньях: Эрос,
А боги: Воскреситель.

ПОРУКА

Люблю тебя, любовью требуя;
И верой требую, любя!
Клялся и поручился небу я
За нерожденного тебя.

376

Дерзай предаться жалам жизненным
Нам соприродного огня,
Не мня заклятьем укоризненным
Заклясть представшего меня.

Пророк, воздвиг рукой торжественной
Я на скалу скупую, жезл.
Твой древний лик, твой лик божественный
Не я-ль родил из мощных чресл?

Прозри моею огневицею
На перепутье трех дорог,
Где ты низвергся с колесницею
В юдоль, себя забывший бог, —

Где путник, встретивший родителя,
Ты не узнал его венца
И — небожитель небожителя —
Отцеубийца, сверг отца.

На ложе всшедший с Иокастою,
Эдип, заложник темных лон,
Покорствуй мне, кто, дивно властвуя,
Твой пленный расторгает сон!

МАТЬ

Вещал Эдипу Аполлон
Закон первоуставной власти:
Сын-тайновидец обречен
Взойти на ложе к Иокасте.

И ложница — могильный склеп,
И сын в твоих объятьях щедрых,
О мать-владычица, ослеп,
Как меркнет свет в глубинных недрах.

Не так ли Око-Человек,
Ночь, из твоих ложесн взыграет,
Увидит Мать — и, слеп, сгорает
В кровосмешенье древлих нег?

377

ОРЛУ

Пусть чернь клевещет: не умалить
Ей голод горного крыла!
Орел, не верь: змея ужалить
Не хочет в облаке орла.

С бескрылой стоптанная глиной,
Когда-то странница небес,
Она взлюбила взмах орлиный
Всей памятью былых чудес.

Сплелась с чудовищем пернатым
И лижет изогнутый клюв,
Чтоб высоко, кольцом крылатым
Развороженное сомкнув,

Персть обручить и пламень горний
И, вокресив старинный брак,
Дохнуть опасней и просторней —
И мертвой кануть в душный мрак...

О, если ты пространств наперсник
И выше ставишь свой престол,
Узнай вождя, мой древний сверстник,
К иным поднебесьям, орел!

НЕБОСВОД

За бездной, дышащей всезвездностию яркой,
Где тускло Млечный Путь верховной рдеет аркой,
Сын дольних сумерек, не ужасался ль ты
На зевы, кладези последней темноты,
Слепые проруби мерцающего крова,
Уста, в которых мрак немотствует сурово
О запредельности и забытьи времен?...
И яви звездные — не явственный ли сон?
Кто распял призрак солнц в их омертвелой сфере?
Разновременный сонм смесил, как хмель в кратэре?

378

Эфирным маякам, потухшим в море лет,
В моих очах вернул их первозданный свет?
И жребии миров в слиянности явленья
Собрал, и в вихрь скрутил чреды и отдаленья?
Расплавил в хаосе раздельный лик эпох?
Из мириад могил исторг единый вздох?
Кто жадных воль побег в устоях мига держит?
Мятежный огнемет в кругах уставных вержет?
Кто в колесницу впряг эоны и века?
И чья бразды коней не выпустит рука?

Ты, Эрос яростный, их впряг! И ты — возница,
Чья прах судеб и дней взметает колесница!
О, пламенный очаг, манящий звездный рой,
Как стаю бабочек, волшебною игрой
Костра палящего влекомых темной ночью, —
Приблизиться, кружась, к святому средоточью
Вселенской гибели, — мирьядами Психей
Опаснее дохнуть, и умереть святей!

ИСТОМА

И с вами, кущи дремные,
Туманные луга, —
Вы, темные, поемные,
Парные берега, —

Я слит ночной любовию,
Истомой ветерка,
Как будто дымной кровию
Моей бежит река!

И, рея огнесклонами
Мерцающих быстрин,
Я — звездный сев над лонами
Желающих низин!

И, пьян дремой бессонною,
Как будто стал я сам
Женою темнолонною,
Отверстой небесам.

379

ЗОДЧИЙ

Я башню безумную зижду
Высоко над мороком жизни,
Где трем нам представится вновь,
Что в древней светилось отчизне,
Где нами прославится трижды
В единственных гимнах любовь.

Ты, жен осмугливший ланиты,
Ты, выжавший рдяные грозды
На жизненность девственных уст, —
Здесь конницей многоочитой
Ведешь сопряженные звезды
Узлами пылающих узд.

Бог-Эрос, дыханьем надмирным
По лирам промчись многострунным,
Дай ведать восторги вершин
Прильнувшим к воскрыльям эфирным,
И сплавь огнежалым перуном
Три жертвы в алтарь триедин!

ХУДОЖНИК

Взгрустит кумиротворец-гений
Все глину мять да мрамор сечь, —
И в облик лучших воплощений
Возмнит свой замысел облечь.

И человека он возжаждет,
И будет плоть боготворить,
И страстным голодом восстраждет...
Но должен, алчущий, дарить, —

До истощенья расточая,
До изможденья возлюбя,
Себя в едином величая,
В едином отразив себя.

Одной души в живую сагу
Замкнет огонь своей мечты —
И рухнет в зеркальную влагу
Подмытой башней с высоты.

380

КРАТЭР

Диотиме

Ярь двух кровей, двух душ избыток,
И власть двух воль, и весть двух вер,
Судьбы и дней тяжелый слиток
Вместил смесительный кратэр.

И в темноогненном кратэре,
Где жизни две — одна давно,
Бог-Растворитель в новой мере
Мешает цельное вино.

Льет третий хмель, и зыблет лжицей
Со дна вскипающий сосуд;
И боги жадною станицей
К нему слетят и припадут:

Затем, что ты, кто облетаешь
Пчелой цветник людских сердец,
Их нашей кровию питаешь,
О демон-Жало, Эрос-жрец!

ПОЖАР

Ты гребнем алым прянул на берег мой,
Лизнул шатер мой, Пламень! Отхлынь, отхлынь.
Я звал, и ты возник. Покорствуй
Ныне вождю роковых становий!

Креститель рдяный, ты окрестил, взыграв,
Кочевья смелых по берегам твоим:
Отхлынь, поникни, и покойся
В лоне судеб, у подножий воли!

Неопалимым, дай нам в зыбях твоих
Купать и нежить грудь дерзновенную,
Дышать святым твоим дыханьем,
Чадам огня, у горящих взморий!

В змеиных кольцах, ярый ли Вакх ты был
Иль демон Эрос, — братской стихии царь,
Внемли мне: змия змий не жалит,
Пламени пламень не опаляет.

381

УТЕШИТЕЛЬ

Вея шопотами утешения,
Стелет ветр шумящие дожди,
И чрез мертвый дол опустошения
Гул надежды слышу: сей и жди!

Землю знои распинают гвоздиями,
Грады молотами лютых лет.
Льется мученическими гроздиями
Сокровенный в соках Параклет.

Веруй благостному тайнодеянию
Лоном темным принятой любви!
Горних сил ликующему реянию,
Сердце-гроб, откликнись, и живи!

НИЩ И СВЕТЕЛ

Млея в сумеречной лени, бледный день
Миру томный свет оставил, отнял тень.

И зачем-то загорались огоньки;
И текли куда-то искорки реки.

И текли навстречу люди мне, текли...
Я вблизи тебя искал, ловил вдали.

Вспоминал: ты в околдованном саду...
Но твой облик был со мной, в моем бреду.

Но твой голос мне звенел, — манил, звеня...
Люди встречные глядели на меня.

И не знал я: потерял, иль раздарил?
Словно клад свой в мире светлом растворил,

Растворил свою жемчужину любви...
На меня посмейтесь, дальние мои!

Нищ и светел, прохожу я и пою, —
Отдаю вам светлость щедрую мою.

382

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

Di pensier in pensier, di monte in monte
Mi guida Amor... *

Petrarca

383

I

Лучами стрел Эрот меня пронзил,
Влача на казнь, как связня Севастьяна;
И, расточа горючий сноп колчана,
С другим снопом примчаться угрозил.

Так вещий сон мой жребий отразил
В зеркальности нелживого обмана...
И стал я весь — одна живая рана;
И каждый луч мне в сердце водрузил

Росток огня, и корнем врос тягучим;
И я расцвел — золотоцвет мечей —
Одним из солнц; и багрецом текучим

К ногам стекла волна моих ключей...
Ты погребла в пурпурном море тело,
И роза дня в струистой урне тлела.

II

Сон развернул огнеязычный свиток:
Сплетясь, кружим — из ярых солнц одно —
Я сам и та, чью жизнь с моей давно
Плавильщик душ в единый сплавил слиток.

384

И, мчась, лучим палящих сил избыток;
И дальнее расторг Эрот звено, —
И притяженной было суждено
Звезде лететь в горнило страстных пыток.

Но вихрь огня тончайших струй венцом
Она, в эфире тая, облачала,
Венчала нас Сатурновым кольцом.

И страсть трех душ томилась и кричала, —
И сопряженных так, лицо с лицом,
Метель миров, свивая, разлучала.

III

Во сне предстал мне наг и смугл Эрот,
Как знойного пловец Архипелага.
С ночных кудрей текла на плечи влага;
Вздымались перси; в пене бледный рот...

«Тебе слугой была моя отвага,
Тебе, — шепнул он, — дар моих щедрот:
В индийский я нырнул водоворот,
Утешного тебе искатель блага.»

И,сеткой препоясан, вынул он
Жемчужину таинственного блеска.
И в руку мне она скатилась веско...

И схвачен в вир, и бурей унесен,
Как Паоло, с твоим, моя Франческа,
Я свил свой вихрь... Кто свеял с вежд мой сон?

IV

Таинственная светится рука
В девических твоих и вещих грезах,
Где птицы солнца, на янтарных лозах,
Пьют гроздий сок, примчась издалека, —

385

И тени белых конниц — облака —
Томят лазурь в неразрешенных грозах,
И пчелы полдня зыблются на розах
Тобой недоплетенного венка...

И в сонной мгле, что шепчет безглагольно,
Единственная светится рука
И держит сердце радостно и больно.

И ждет, и верит светлая тоска;
И бьется сердце сладко-подневольно,
Как сжатая теснинами река.

V

Ты в грезе сонной изъясняла мне
Речь мудрых птиц, что с пеньем отлетели
За гроздьем — в пищу нам; мы ж на постели
Торжественной их ждали в вещем сне.

Воздушных тел в божественной метели
Так мы скитались, вверя дух волне
Бесплотных встреч, — ив легкой их стране
Нас сочетал Эрот, как мы хотели.

Зане единый предызбрали мы
Для светлого свиданья миг разлуки:
И в час урочный из священной тьмы

Соединились видящие руки.
И надо мной таинственно возник
Твой тихий лик, твой осветленный лик.

VI

Та, в чьей руке златых запруд ключи,
Чтоб размыкать волшебные Пактолы;
Чей видел взор весны недольней долы
И древних солнц далекие лучи;

386

Чью розу гнут всех горних бурь Эолы,
Чью лилию пронзают все мечи, —
В мерцании Сивиллиной свечи
Душ лицезрит сплетенья и расколы.

И мне вещала: «Сердце! рдяный сад,
Где Тайная, под белым покрывалом,
Живых цветов вдыхает теплый яд!...

Ты с даром к ней подходишь огнеалым,
И шепчешь заговор: кто им заклят,
Ужален тот любви цветущим жалом.»

VII

Венчанная крестом лучистым лань, —
Подобие тех солнечных оленей,
Что в дебрях воззывал восторг молений, —
Глядится так сквозь утреннюю ткань

В озерный сон, где заревая рань
Купает жемчуг первых осветлений, —
Как ты, глядясь в глаза моих томлений,
Сбираешь умилений светлых дань,

Росу любви, в кристаллы горних лилий
И сердцу шепчешь: «угаси пожар!
Довольно полдни жадный дол палили...»

И силой девственных и тихих чар
Мне весть поет твой взор золотокарий
О тронах ангельских и новой твари.

VIII

Держа в руке свой пламенник опасный,
Зачем, дрожа, ты крадешься, Психея, —
Мой лик узнать? Запрет нарушить смея,
Несешь в опочивальню свет напрасный?

387

Желаньем и сомнением болея,
Почто не веришь сердца вести ясной, —
Лампаде тусклой веришь? Бог прекрасный
Я пред тобой, и не похож на змея.

Но светлого единый миг супруга
Ты видела... Отныне страстью жадной
Пронзенная с неведомою силой,

Скитаться будешь по земле немилой,
Перстами заградив елей лампадный,
И близкого в разлуке клича друга.

IX

Есть мощный звук: немолчною волной
В нем море Воли мается, вздымая
Из мутной мглы все, что — Мара и Майя
И в маревах мерцает нам — Женой.

Уст матерних в нем музыка немая,
Обманный мир, мечтаний мир ночной...
Есть звук иной: в нем вир над глубиной
Клокочет, волн гортани разжимая.

Два звука в Имя сочетать умей;
Нырни в пурпурный вир пучины южной,
Где в раковине дремлет день жемчужный;

Жемчужину схватить рукою смей, —
И пред тобой, светясь, как Амфитрита,
В морях горит — Сирена Маргарита.

Х

Ad Lydiam.

Что в имени твоем пьянит? Игра ль
Лидийских флейт разымчивых, и лики
Плясуний-дев? Веселий жадных клики —
Иль в неге возрыдавшая печаль?

388

Не солнц ли, солнц недвижных сердцу жаль?
И не затем ли так узывно-дики
Тимпан и систр, чтоб заглушить улики
Колеблемой любви в ночную даль?...

И светочи полнощные колышут
Полохом пламени родные сны,
И волны тканей теплой миррой дышат...

А из окрестной горной тишины
Глядят созвездий беспристрастных очи,
Свидетели и судьи страстной ночи.

XI

Как в буре мусикийский гул Гандарв,
Как звон струны в безмолвьи полнолуний,
Как в вешнем плеске клик лесных вещуний,
Иль Гарпий свист в летейской зыби ларв, —

Мне Память вдруг, одной из стрел-летуний
Дух пронизав уклончивей чем Парф,
Разящий в бегстве, — крутолуких арф
Домчит бряцанье и, под систр плясуний,

Псалмодий стон, — когда твой юный лик,
Двоясь волшебным отсветом эонов,
Мерцает так священственно-велик,

Как будто златокрылый Ра пилонов
Был пестун твой и пред царевной ник
Челом народ бессмертных фараонов.

XII

Клан пращуров твоих взростил Тибет,
Твердыня тайн и пустынь чар индийских,
И на челе покорном — солнц буддийских
Напечатлел смиренномудрый свет.

389

Но ты древней, чем ветхий их завет,
Я зрел тебя, средь оргий мусикийских,
Подьемлющей, в толпе рабынь нубийских,
Навстречу Ра лилеи нильской цвет.

Пяти веков не отлетели сны,
Как деву-отрока тебя на пире
Лобзал я в танце легкой той Весны,

Что пел Лоренцо на тосканской лире:
Был на тебе сафиром осиян,
В кольчуге золотых волос, тюрбан.

XIII

В слиянных снах, смыкая тело с телом,
Нам сладко реять в смутных глубинах
Эфирных бездн, иль на речных волнах,
Как пена, плыть под небом потемнелым.

То жаворонком в горних быстринах,
То ласточкой по мглам отяжелелым —
Двоих Эрот к неведомым пределам
На окрыленных носит раменах...

Однажды въяве Музой ясноликой
Ты тела вес воздушный оперла
Мне на ладонь: с кичливостью великой

Эрот мне клекчет клекотом орла:
«Я в руку дал тебе державной Никой —
Ее, чьи в небе — легких два крыла!»

XIV

Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет
В твоих перстах осыпал, умирая,
Свой рдяный венчик. Но иного рая
В горящем сердце солнечный обет

390

Цвел на стебле. Так золотой рассвет
Выводит день, багрянец поборая.
Мы розе причащались, подбирая
Мед лепестков, и горестных примет

Предотвращали темную угрозу, —
Паломники, Любовь, путей твоих, —
И ели набожно живую розу...

Так ты ушла. И в сумерках моих, —
Прощальный дар, — томительно белея,
Благоухает бледная лилея.

XV

Когда уста твои меня призвали
Вожатым быть чрез дебрь, где нет дорог,
И поцелуй мне стигмы в руку вжог, —
Ты помнишь лик страстной моей печали...

Я больше мочь посмел, чем сметь я мог...
Вдруг ожили свирельной песнью дали;
О гроздиях нам птицы щебетали;
Нам спутником предстал крылатый бог.

И след его по сумрачному лесу
Тропою был, куда, на тайный свет,
Меня стремил священный мой обет.

Так он, подобный душ вождю, Гермесу, —
Где нет путей и где распутий нет, —
Нам за завесой раздвигал завесу.

XVI

Единую из золотых завес
Ты подняла пред восхищенным взглядом,
О Ночь-садовница! и щедрым садом
Раздвинула блужданий зыбкий лес.

391

Так, странствуя из рая в рай чудес,
Дивится дух нечаянным отрадам,
Как я хмелен янтарным виноградом
И гласом птиц, поющих: «Ты воскрес».

Эрот с небес, как огнеокий кречет,
Упал в их сонм, что сладко так певуч;
Жар-Птицы перья треплет он и мечет.

Одно перо я поднял: в золот-ключ
Оно в руке волшебно обернулось...
И чья-то дверь послушно отомкнулась.

392

COR ARDENS

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

ROSARIUM

393

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ:

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ
КАНЦОНЫ И СОНЕТЫ,
ПОСВЯЩЕННЫЕ ИМЕНИ

ЛИДИИ ДИМИТРИЕВНЫ ЗИНОВЬЕВОЙ-АННИБАЛ
(† 17 ОКТЯБРЯ 1907 Г.)

394

BREVE AEVUM SEPARATUM,
LONGUM AEVUM CONIUGATUM
IN HONOREM DOMINI.
QUISQUIS TERRAM EST PERPESSUS,
VENIET HUC VITA FESSUS.
IN DIES SACRAMINI.

AGNUS DEI, SALUS MUNDI,
FAC UT VENIAMUS MUNDI
IN TUUM TRICLINIUM;
PURA LYMPHA PEDES LAVES,
PURIFICES CULPAS GRAVES
PURITATE IGNIUM. * *

395

КАНЦОНА I

Che debbo io far? Che mi consigli, Amore?
Tempo è ben di morire;
Ed ho tardato più ch’io non vorrei.
Madonna è morta, ed ha seco il mio core.
E volendol seguire,
Interromper conven quest’anni rei:
Perché mai veder lei
Di qua non spero; e l’aspettar m’è noia.
Poscia ch’ogni mia gioia,
Per lo suo dispartire, in pianto è volta;
Ogni dolcezza di mia vita è tolta.

Petrarca, Canzone I in morte di Laura

396

1

Великий Колокол на богомолье
Тебя позвал... Тоской
Затрепетала вдруг нетерпеливой
И вырвалась душа в свое приволье
(На подвиг иль покой?)
Из ласковых оков любви ревнивой...
И вновь над темной нивой
Тебя я вижу сирою Церерой:
С печалию и верой
Зовешь ты дождь и солнце на поля,
Где пленный сев еще таит земля.

2

Провлекся год, с тех пор, как недопетый
Был прерван вещий стих
Разлукою внезапной и смертельной.
Ты — родилась; а я в ночи, согретой
Зачатьем недр глухих, —
Я умер, семя нивы колыбельной,
Душой в себе раздельной,
С собой влачащей гроб того же тела,
Откуда отлетела
Желаний мощь. И ты скорбишь вдовой
Над озимью могилы роковой.

397

3

Мы шли вдвоем жнивьем осиротелым,
А рок уже стерег...
И ты сказала: «Облако находит,
И будет снег, и покрывалом белым
Застелет даль дорог,
И запоздалых в путь зима проводит.
Незваное приходит!
Благословен да будет день идущий,
Благословен не ждущий!
Благословен солнцеворот, и серп,
И поздней осени глухой ущерб!»

4

И саваном одели землю белым
Снега, и тучи тьмой:
А ты горела на одре страдальном;
И мы с оплаканным, сгорелым телом
Пустились в путь зимой.
Но голос твой мне в пенье погребальном
Звучал псалмом венчальным:
Затем, что тех, кто на одной постели
Причастия хотели
Креста и Розы алой, — тайно двух
Венчали три: Вода, Огонь и Дух.

5

Наш первый хмель, преступный хмель свободы
Могильный Колизей
Благословил: там хищной и мятежной
Рекой смесились бешеные воды
Двух рухнувших страстей.
Но, в ревности о подвиге прилежной,
Волною агнца снежной
Мы юную лозу от вертограда,
Где ты была мэнада,
Обвив, надели новые венцы,
Как огненосцы Духа и жрецы.

398

6

И пламенем был дух, и духом пламя;
И красный твой костер
На свадьбе третьей брачным стал чертогом,
Где Гроздий Жнец побед последних знамя
Над нами распростер —
И огненным и жертвенным залогом
Мы обручились с богом,
Кто в Жизни — Смерть, и в Смерти — Воскресенье.
Был свет твое успенье;
И милый рот, сожженный, произнес:
«Свет светлый веет: родился Христос.»

7

Недаром вновь душа затосковала:
Священней и властней
Великий Колокол на богомолье
Звал новую для нового начала,
Для цельных в Духе дней.
И ложью стало миру подневолье:
На Божие раздолье
Стремилась ты, вся улегчась, сгорая,
До детскости, до рая, —
И странницей ходила по лесам,
Верна земле — в тоске по небесам.

8

Одним огнем дышали мы, сгорая
И возгораясь вновь;
И быть двоим, как мы, одной вселенной,
Воскреснуть вместе, вместе умирая,
Мы нарекли: любовь.
Ее в земном познали мы нетленной...
Зачем же облик пленный
Оставлен сирым — по земле печальной
Идти до цели дальной?
Мой полон дух, и полны времена;
Но все не видно в горькой чаше дна.

399

9

А твердь все глубже, полночь осиянней;
Лучистей и тесней
От новых звезд мирьяды к сердцу нитей
Бегут, поют; цветы благоуханней,
И Тайна все нежней,
И в Боге сокровенное открытей.
Единосущней, слитей
Душа с тобой, душа моей вселенной!...
Зачем же вожделенный
Таится миг в ночи, храним судьбой, —
И днем я мертв, расторгнутый с тобой?

*

Дорогою воздушной
В обители незримой
Достигни, песнь, достигни, плач, родимой!
Скажи ей мой послушный,
Скажи мой нерушимый
Обет быть верным в ней ее Земле,
Пока причалит челн к моей скале
И узрим вместе, в пламенном просторе,
Стеклянное пред Ликом Агнца Море.

400

СПОР
ПОЭМА В СОНЕТАХ

ЧИТАТЕЛЮ

Таит покров пощады тайну Божью:
Убил бы алчных утоленный голод.
Безумит постиженье... Пусть же молод
За6веньем будет ветхий мир — и ложью!

И Смерти страх спасительною дрожью
Пусть учит нас, что в горнах неба — холод,
Чтоб не был дух твой, гость Земли, расколот
И путник не блуждал по придорожью.

И пусть сердца, замкнувшиеся скупо,
Не ведают, что Смерть — кровосмеситель,
Что имя Смерти — Чаша Круговая.

И пусть сердца, что ропщут, изнывая
Разлукою в тюрьме живого трупа,
Тебя нежданным встретят, Воскреситель!

401

I

Явила Смерть мне светлый облик свой
И голосом умильным говорила:
«Не в нектар ли, не в негу ль растворила
Я горечь солнц усладной синевой?

«Зной жадных жал, яд желчи огневой
Не жалостью ль охладной умирила?
И жатвой новь я, жница, одарила;
И жар любви — мой дар душе живой.

«Бессмертия томительное бремя
Не я ль сняла, и вам дала, взамен,
Отрадных смен свершительное Время?

«Узнай вождя творящих перемен,
Мои сев и плен, зиждительное племя, —
В ключарнице твоих темничных стен!»

II

И с гневом я Небесной прекословил:
«Когда 6, о Смерть, была Любовь твой дар,
То и в огне бы лютом вечных кар,
Кто здесь любил, закон твой славословил.

«Но если Рок сердец блаженный жар
Возмездием разлуки предусловил, —
Разлучница! иной, чем ты, готовил
Архитриклин кратэры брачных чар.

«Бог-Эрос, жезл переломив коленом
И две судьбы в единый слиток слив,
Летит других вязать веселым веном.

«А к тем, как тать, в венке седых олив,
Подходишь ты, и веешь тонким тленом,
И не покинешь их — не разделив.»

402

III

Мне Смерть в ответ: «Клянусь твоим оболом,
Что ты мне дашь: не лгут уста мои.
Яд страстных жил в тебе — мои струи;
И бог-пчела язвит моим уколом.

«Ты был един; но сам, своим расколом,
Звал Смерть в эдем исполненной любви.
Ты стал четой. Пожар поплыл в крови:
Томится пол, смеситься алчет с полом.

«Но каждое лобзание тебя
В тебе самом, как мужа, утверждает;
И быть жрецом ты обречен, любя.

«А жертвы месть убийцу побеждает...
Так страждет страсть, единое дробя.
Мой мирный меч любовь освобождает.»

IV

Сжал зубы гнев глухой, страшась проклясть
Все, кроме той, что все в себе вмещала.
А гнев мой речь свирельная прощала:
«Познай меня,» — так пела Смерть, — «я — страсть!

«В восторгах ласк, чья сладостная власть
Ко мне твое томленье обращала?
И мука нег, пророча, возвещала,
Что умереть — блаженнейшая часть.

«На пире тел вы моего фиала,
Сплетенные, касались краем уст;
И ночь моя двоим уже зияла.

«Но, выплеснув вино, держала пуст
Пред вами я кратэр. И жажды жала
Вонзались вновь... Пылал терновый куст».

403

V

«Злорадный страж, завистник-соглядатай!»
Воскликнул я: «о Смерть, скупой евнух!
Ты видела сладчайший трепет двух
И слышала, что в нас кричал глашатай

«Последних правд — восторг души, объятой
Огнем любви! Когда б, таясь, как дух,
Не тать было, а добрый ты пастух, —
Твоих овец ты б увела, вожатый,

«Не разлучив, в желанные врата!
И на одной застыли б мы постели,
Она и я, к устам прижав уста;

И на костре б одном сердца сгорели;
И две руки единого креста
В борении одном закостенели».

VI

Мне Смерть в ответ: «Гляди: мой свет — палит.
Я — пламенник любви. Твоя Психея
Вперед, святой купели вожделея,
Порхнула в мой огонь. Он утолит

«Желанье душ, которым Дух велит
Светить Земле, светясь и пламенея.
К родной ушла родная тень. Позднее
Расплавится твой слитый монолит.

«Желай, и жди. Когда благословеньем
Моих олив благословен союз,
То вечность — верь — испытана мгновеньем.

«Живых мне не дано расторгнуть уз.
Что жить должно, смеется над забвеньем.
В день третий я — вожатый в Эммаус».

404

VII

Как мертвый угль, перекален раскалом,
Ожив, родит ковчежец солнц — алмаз, —
Слеза скупая канула из глаз
И в скляницу легла живым кристаллом.

И Гостья мне: «Любви творю наказ —
Дань слез твоих смесить в сосуде малом
С печалью той, что, светлым покрывалом
Одетая, здесь плакала не раз

«Над тем, кто мертв и — как лагуна молом
Закрыт от волн живых. Но как черна
Тюрьма корней, а цвет цветет над долом,

«И все корней и цвета жизнь одна:
Так все ты с ней. Клянусь твоим оболом,
Что ты мне дашь: тебя возьмет она.»

VIII

Сказала. Я — взглянул, и призрак милый
На миг блеснул, примнилось, надо мной...
Но, выпитый лазурной глубиной,
Прозрачности небесною могилой,

Истаял в свет, где семицветно-крылой
Невестою и Вечною Женой,
Цветя, манил в предел заповедной
Сад Радуги детей Земли унылой.

О Матерь-Твердь! Невеста-Смерть! Прейду
И я порог, и вспомню, вспоминая.
Сказала Ты: «иди!» — и Ты: «приду».

Ты — Дверь Любви, и Ты — любовь родная!
Единой я — в Тебе, единой, жду.
Тесна любви единой грань земная...

405

IX

И в духе был восхищен я вослед
Ушедшей в свет от сей юдоли скудной.
Блуждали мы в долине изумрудной —
И слышим весть внезапную: «конь блед.»

Вот бледный конь; и на коне побед,
Навстречу нам, с холмов, тропой безлюдной,
Путь медленный склоняет всадник чудный;
И покрывалом бледным он одет.

И бледный лик сверкнул нам, и угрозой
Красы неизреченной сердце сжег...
Был Ангел он — иль Дева?... С алой розой

В руке, он ехал... И у наших ног
Упала роза... Призрак реял мимо...
Так вяжет Смерть сердца нерасторжимо.

408

СЕСТИНА

Пьяный плющ и терен дикий,
И за терном — скал отвес,
Стремь — и океан великий
До безбрежности небес...

Солнце тонет, мир покорен,
Звезды те ж выводит твердь.
Жизнь венчает дикий терен,
Пьяный плющ венчает смерть.

«Кормчие Звезды»
(«Венец Земли», из песен
о Северном Корнваллисе)

407

1

У зыблемых набатом Океана
Утесов, самоцветные пещеры
Таящих за грядами косм пурпурных, —
Мы смуглых долов разлюбили лавры,
Следя валов по гулкой мели руны,
И горьких уст нам разверзались гимны.

2

Как благовест, пылали в духе гимны
Отзывных уз набатам Океана,
Обетные в песках зыбучих руны;
И влажные внимали нам пещеры,
И вещие чело венчали лавры,
По тернам Вакх горел в плющах пурпурных.

3

Но трауром повиты трав пурпурных,
Крестились вы в купелях горьких, гимны!
И на челе не солнечные лавры, —
Сплетался терн с обрывов Океана,
Что заливает жадные пещеры
И темные с песков смывает руны.

408

4

Любовь и Смерть, судеб немые руны,
Как солнц скрижаль, владыкой тайн пурпурных
Зажженные во мгле земной пещеры!
Любовь и Смерть, созвучных вздохов гимны,
Как пьяный плющ над бездной Океана
И лютый терн!... Святые, встаньте, лавры!

5

Победные, бессмертье славьте, лавры!
Начертаны заклятий верных руны:
Их унесут лобзанья Океана
Туда, где кольца в недрах спят пурпурных.
Вотще Океанид глухие гимны
Чаруют заповедные пещеры.

6

Разверзнутся лазурные пещеры!
Так прорицали, зыблясь нежно, лавры;
Так вдохновенные вещали гимны;
Так роковые повелели руны.
Обетный дар — в гробнице лон пурпурных,
В сокровищнице верной Океана.

*

На мелях Океана наши руны;
Бессмертья лавры, вы в зарях пурпурных!
Жизнь — Смерти гимны; Жизнь — Любви пещеры.

409

ВЕНОК СОНЕТОВ

Кольца—в дар Зажегшему...
            Океану Любви — наши кольца любви!

Л. Зиновьева-Аннибал («Кольца»)

На подвиг вам божественного дара
            Вся мощь дана:
Обретшие, вселенского пожара
            Вы — семена!...
Дар золотой в Его бросайте море —
            Своих колец:
Он сохранит в пурпуровом просторе
            Залог сердец.

«Кормчие Звезды» («Жертва»)

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела.

Мы — два коня, чьи держит удила
Одна рука, — одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.

Мы — двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы Сфинкс единый оба.
Мы — две руки единого креста.

«Кормчие Звезды». («Любовь»)

411

I

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два светоча занявшейся дубравы:
Отмечены избраньем страшной славы,
Горим... Кровь жил, — кипя, бежит смола.

Из влажных недр Земля нас родила.
Зеленые подъемля к Солнцу главы,
Шумели мы, приветно-величавы;
Текла с ветвей смарагдовая мгла.

Тоску Земли вещали мы лазури,
Дреме корней — бессонных высей бури;
Из орлих туч ужалил нас перун.

И, Матери предав лобзанье Тора,
Стоим, сплетясь с вещуньею вещун, —
Два пламени полуночного бора.

II

Два пламени полуночного бора,
Горим одни, — но весь займется лес,
Застонет весь; — «в огне, в огне воскрес!» —
Заголосит... Мы запевалы хора.

412

Мы, рдяных врат двустолпная опора,
Клубим багрец разодранных завес:
Чей циркуль нас поставил, чей отвес
Колоннами пурпурного собора?

Который гром о нас проговорил?
И свет какой в нас хлынул из затвора?
И наш пожар чье солнце предварил?

Каких побед мы гимн поем, Девора?
Мы — в буре вопль двух вспыхнувших ветрил;
Мы — два в ночи летящих метеора.

III

Мы — два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы — клич с горы двух веющих знамен,
Два трубача воинственного сбора;

И вам, волхвы всезвездного дозора, —
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.

Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.

Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) —
Одной судьбы двужалая стрела.

IV

Одной судьбы двужалая стрела
Над бездной бег расколотый стремила,
Пока двух дуг любовь не преломила
В скрещении лучистого угла.

413

И молнии доколь не родила
Тоска двух сил, — одну земля кормила,
Другую туч глухая мгла томила —
До ярых нег змеиного узла.

Чья власть, одна, слиянных нас надмила —
Двусветлый дар струить, чтоб темь пила, —
Двух сплавленных, чтоб света не затмила?

И чья рука волшебный луч жезла
Четой эхидн сплетенных окаймила?
И двух коней одержит удила?

V

Одна рука одержит удила
Двух скакунов. Однем браздам покорны,
Мы разожгли горящих грудей горны
И напрягли крылатые тела.

Два молнию похитивших орла,
Два ворона единой вещей Норны,
Чрез горный лед и пламенные терны
Мы рок несем единый, два посла.

Один взнуздал наездник-демон коней
И, веселясь неистовой погоней,
То на двоих стопами, прям, стоит, —

То, разъяря в нас пыл и ревность спора,
На одного насядет — и язвит
Единая двоих и бесит шпора.

VI

Единая двух коней колет шпора;
В нас волит, нас единый гонит дух.
Как свист бича, безумит жадный слух
Немая весть двойного приговора...

414

Земную грань порыва и простора
Так рок один обрек измерить двух.
Когда ж овцу на плечи взял пастух, —
Другой ли быть далече без призора?

Нет, в овчий двор приидет и она —
И, сирая, благого Криофора
На кроткие возляжет рамена.

Уж даль видна святого кругозора
За облаком разлук двоим одна:
Два ока мы единственного взора.

VII

Два ока мы единственного взора;
И если свет, нам брезживший, был тьма,
И — слепоты единой два бельма, —
И — нищеты единой два позора, —

Бредя в лучах, не зрели мы убора
Нетленных слав окрест, — одна тюрьма
Была двоим усталых вежд дрема
Под кущами единого Фавора.

Но ты во храм сияющий вошла;
А я один остался у притвора,
В кромешной тьме... И нет в устах укора,

Но все тобой светла моя хвала!
Одних Осанн мы два согласных хора;
Мечты одной два трепетных крыла.

VIII

Мечты одной два трепетных крыла
И два плеча одной склоненной выи,
Мы понесли восторги огневые,
Всю боль земли и всю пронзенность зла.

415

В одном ярме, упорных два вола,
Мы плуг влекли чрез целины живые,
Доколь в страду и полдни полевые
Единого, щадя, не отпрягла

Хозяина прилежная забота.
Так двум была работой красота
Единая, как мед двойного сота.

И тению единого креста
Однех молитв слияли два полета
Мы, двух теней скорбящая чета.

IX

Мы — двух теней скорбящая чета
Над сном теней Сновидца грезы сонной...
И снится нам: меж спящих благовонный
Мы алавастр несем к ногам Христа.

И спит народ и стража у креста,
И пьян дремой предсмертной пригвожденный.
Но, преклонив к нам облик изможденный:
«В иные взят», — так молвит он, — «места,

По Ком тоской болеете вы оба,
И не найдет для новых, горших мук
Умершего земли мятежной злоба.

Воскресшего не сдержит темный круг»...
И вот стоим, не разнимая рук,
Над мрамором божественного гроба.

X

Над мрамором божественного гроба
Стоим, склонясь: отверст святой ковчег,
Белеющий, как непорочный снег
Крылами вьюг разрытого сугроба

416

На высотах, где светов мать — Ниоба
Одела в лед свой каменный ночлег...
Отверст — и пуст. Лишь алых роз побег
Цветет в гробу. Глядим, дивяся, оба:

Ваяньями гробница увита, —
Всю Вакх заткал снаружи гроздьев силой
И стае птиц их отдал светлокрылой.

И знаем: плоть земли — гробница та...
Невеста, нам предстала ты могилой,
Где древняя почиет красота!

XI

Где древняя почиет красота,
Ты, Дионис, гостей родной чужбины
Скрестил пути и праздновал гостины!
Из трех судеб разлукой отнята

Одна была. Два сорванных листа
Ты, сочетав, умчал в свои быстрины.
Трех прях прельстил и выпрял три судьбины.
Тобой благих явилась правота!

И, как пяте ответствует пята,
Когда один в священном пляшет круге,
Иль звезд-сестер вращается чета, —

Исполнилась нецельных полнота!
И стали два святынь единых слуги,
Единых тайн двугласные уста.

XII

Единых тайн двугласные уста,
Мы бросили довременное семя
В твои бразды, беременное Время, —
Иакха сев для вечери Христа;

417

И рдяных роз к подножию Креста
Рассыпали пылающее бремя.
Так в пляске мы на лобной выси темя,
На страшные в венках взошли места.

Безвестная сердца слияла Кана;
Но крестная зияла в розах рана,
И страстный путь нам подвиг был страстной. —

И духом плоть, и плотью дух — до гроба,
Где, сросшись вновь, как с корнем цвет родной,
Себе самим мы Сфинкс единый оба.

XIII

Себе самим мы Сфинкс единый оба,
Свой делим лик, закон свершая свой, —
Как жизнь и смерть. Мой свет и пламень твой
Кромешная не погребла чащоба.

Я был твой свет, ты — пламень мой. Утроба
Сырой земли дохнула: огневой
Росток угас... Я жадною листвой,
Змеясь, горю; ты светишь мной из гроба.

Ты ныне — свет; я твой пожар простер.
Пусть пали в прах зеленые первины
И в пепл истлел страстных дерев костер:

Впервые мы крылаты и едины,
Как огнь-глагол синайского куста;
Мы — две руки единого креста.

XIV

Мы две руки единого креста;
На древо мук воздвигнутого Змия
Два древние крыла, два огневые.
Как чешуя текучих риз чиста!...

418

Как темная скрижаль была проста!
Дар тесных двух колец — ах, не в морские
Пурпурные струи! — огня стихия,
Бог-Дух, в Твои мы бросили уста! —

Да золото заветное расплавит
И сплавит вновь — Любовь, чье царство славит
Дубравы стон и пылкая смола!...

Бог-Дух, Тебе, земли Креститель рдяный,
Излили сок медвяный, полднем пьяный,
Мы, два грозой зажженные ствола.

419

КАНЦОНА II

420

1

Сидящею на мраморном столпе
Явилась ты, на зов немых печалей,
В селеньях грезы сонной;
И белый столп, над лугом вознесенный,
И снежный блеск одежд, и свет сандалий
Тебя приметной делали толпе.
Смеясь, хотела к низменной тропе
Ты ринуться с колонны,
Как ангел окрыленный:
Воздушной мы не верили стопе.
Как облак, столп истаял:
Внезапней ты сошла, чем каждый чаял.

2

Был вестью утренней возвеселен,
Кто хладный холм лобзал в ночи пасхальной,
Когда святится славой
Невеста-Ночь, и смертью смерть поправый
Ей зрим Жених, и рвется погребальный
В могилах, на святых останках, лен.
Безмолвствуй, песнь! Воззревший ослеплен.
Пой: благостны и правы,
Любовь, твои уставы!
Несешь ты миро — камень отвален.
Но в свете сокровенны,
Чьи новые тела цветут нетленны.

421

3

Склонилась, шепчешь мне: «Тебя вотще ль
Я наставленьем долгим наставляла
В доверьи цельном Свету?
Из явных тайн моих простую эту
Еще ль разоблачить от покрывала
Ты медлишь робким сердцем, — и досель
Все за холмом звучит моя свирель,
Подруга Божью лету,
Послушная обету
Тебя призвать в мой новый, светлый хмель?
Вотще ль Христос родился
Во мне пред тем, как ты со мной простился?»

4

Склонилась ближе, шепчешь: «Умереть, —
Знай: жизнь благословить. Земля — начало
Любви. Тебе хваленье,
Смерть, верная Земле, — богоявленье
Любви земной! Нас таинство венчало
Заветных Врат, чтоб нам в любви созреть
И всю победной славу лицезреть
В бессмертном убеленье!
Восславь же разделенье
Нетленной плоти с тем, чему сгореть
Завещано любовью,
Чтоб любящим смеситься новой кровью.»

5

Умолкла... Чу, всполох... Куда, куда,
Вы, белые?... Ах, в древо золотое
Укрылись — и на лоно
Тебе роняют дар листвы червонной —
Три голубя... О, пиршество святое!
Вкусила ты бессмертного плода, —
И мне дана причастная чреда...

422

Сплетясь, стоим... Колонна—
Под нами. С небосклона
Тремя лучами свет струит звезда.
К ним столп стремит, белея,
Упругий стебль, как стройная лилея.

*

Земная песнь, молчи
О славе двух колец в одном верховном,
О двух сердец слияньи безусловном!
А ты, колонна светлая, умчи
Меня в эфир нетленный,
Любови совершенной
Слепого научи!
Паломнику, чей посох — глаз в ночи,
Кого кольцо ведет путем неровным, —
Всю тайну плоти в пламени духовном
Разоблачи!

423

ГОЛУБОЙ ПОКРОВ
ЦИКЛ СОНЕТОВ

PROOEMION

«Ora e sempre».
— «Ныне и вечно».

Был Ora-Sempre тайный наш обет,
Слиянных воль блаженная верига:
Мы сплавили из Вечности и Мига
Златые звенья неразрывных лет.

Под землю цепь ушла, и силы нет
В тебе, Любовь, лелеемого ига
Тюремщица и узница, — для сдвига
Глубоких глыб, где твой подспудный свет.

Но не вотще в свинец того затвора,
Что плоть твою унес в могильный мрак,
Я врезал сталью наш заветный знак.

В одно кольцо сольются кольца скоро,
И с Вечностью запретный Мигу брак
Свершится. «Sempre, слышишь?» — «Слышу. Ora».

424

I

Покорствуя благим определеньям,
Усладой роз устлали мы порог,
Положенный меж наших двух дорог:
Моей — к ночным, твоей — к дневным селеньям.

Но если ты, склонясь к моим томленьям,
Меня вела — и я не изнемог,
И свет, слепец, тобою видеть мог:
Являйся мне, послушная моленьям,

С кропильницей в сомкнувшихся руках,
Чуть зримая за тонким покрывалом,
Вся — звездный путь в прозрачных облаках, —

И помавай над путником усталым,
Над жаждущим, влачащимся в песках,
Охладных пальм легчайшим опахалом!

II

Я видел: путь чертя крутой дугой,
Четой летим в эфире лебединой:
С уступа гор — в нагорье за долиной
Так две стрелы спускает лук тугой.

425

И черен был, как ночь, из нас единый;
Как снег белел с ним свившийся другой:
Не змия ль брак с голубкою благой
Сплетенных шей являл изгиб змеиный?

И видел я, что с каждым взмахом крыл
Меняли цвет, деляся светом, оба;
И черный бел, и белый черен был.

И понял я, что Матери утроба,
Как семя нив, любви лелеет пыл,
И что двоих не делит тайна гроба.

III

Над глетчером, лохматым и изрытым,
Мы набрели в скалах на водоем.
Георгий ли святой прошиб копьем
Кору ключей? Но некий конь копытом

Ударил тут; и след все зрим... В забытом,
Отшедшая, убежище своем
Мы вновь сошлись, — вновь счастливы вдвоем
В святилище, завесой туч укрытом!

В венке циан, припала ты на грудь...
Чрез миг — сквозила в облаке, венчальный
Целуя перстень и завет прощальный

Шепча: «Любить — мы будем! Не забудь!...»
И, тая, — тайный знак знаменовала,
Как будто сердцу сердце отдавала.

IV

Пустынных крипт и многостолпных скиний
Я обходил невиданный дедал.
Лазоревых и малахитных зал,
Как ствольный бор, толпился сумрак синий.

426

Сафир густел, и млел смарагд павлиний
В глубокой мгле воздушных покрывал,
Какими день подземный одевал
Упоры глыб, мемфисских плит старинней.

Дикирий и трикирий в двух руках
Подъемля, ты предстала мне при входе
В мерцавший сад, — как месяц в облаках —

В когорте дев, покорных воеводе.
Вскричала: «Myrias, arma!...» Блеск свечей
Разлился вкруг, и звякнул звон мечей.

V

Когда бы отрок смуглый и нагой,
С крылами мощными, с тугим колчаном,
Не подпирал усильем неустанным
Мне локоть левый, и рукой другой

Не на твоей висел руке благой
Я тяжким телом, — как над океаном
Могли бы вместе мы к заветным странам
Эфирный путь одной чертить дугой,

Подруга-вождь? Но, в заревой купели
Прозрачных лон, уже растет кристалл,
Уж над волной зубцы его зардели.

Он островерхим островом предстал.
Доступны осиянные вершины...
В заливах слышен оклик лебединый.

VI

Есть нежный лимб в глубоком лоне рая,
Марииной одеян пеленой.
Елей любви, двух душ сосуд двойной
Наполнивший до их земного края,

427

Блаженно там горит, не умирая,
Лелеемый живой голубизной
Воздушных скал. Там, с ласковой волной
Святых морей лазурию играя,

Сафирный свод таит теней четы,
Залог колец обретшие в просторе
Божественной, бездонной полноты.

Разлуки там пережитое горе
Утешилось... Туда уводишь ты
Мой зрящий дух чрез пламенное море.

VII

И там войти в твое живое лоно,
В воскресшее, любовь моя могла.
В нем розою дышала и цвела
Твоя любовь, и рдела благовонно.

И было, как ночной эфир, бездонно
Твоих святынь объятие. Пчела
Из розы мед полуденный пила
И реяла над сладостной влюбленно.

По телу кровь глухой волной огня
Клубила пурпур мглы благоуханной;
А в глубине лазури осиянной

Пчела вилась крылатым диском дня.
Хмелело солнце розой несказанной...
Ты в солнце недр явила мне — меня.

VIII

«Лазурь меня покровом обняла:
Уснула я в лазури несказанной
И в белизне проснулась осиянной».
— «Дай мне покров, который ты сняла».

428

— «Тебе довлеет», — Госпожа рекла, —
«Через плечо мой шарф голуботканный:
С ним рыцарь мой ты будешь, мой избранный!»
И голубым мне грудь перевила.

То было над слепительной стремниной:
Не снег сиял, а нежный, снежный пух.
Не белая гора несла нас двух —

В алмазах реял облик голубиный...
Внизу землей небесною блистал
Лазурной чаши сладостный кристалл.

IX

И вновь Конь бледный зрим, и Всадник Бледный.
Вкруг— мглой растет готическою храм...
Твой голубой, Мария, фимиам
Хранительно овеял взор мой бедный...

У алтаря, в лазури неисследной,
С рыданьем Ты, к пронзенным пав ногам:
«Помилуй», — молишь, — «сад, где жил Адам!
Он вытоптан подковой всепобедной!»...

И та, чей свет ведет пути мои,
Чьим пламенем душа моя сгорает,
С торжественной нисходит солеи;

Коню дары колосьев простирает;
И бледной гривы мертвые струи —
О, диво! — роз багрянцем убирает...

429

КАНЦОНА III

430

1

Я вопрошал полуденные волны:
«К вам, волны, прихожу осиротелый:
Как одиноким быть — и быть единым?»
Ответствовали волны: «В полдень белый
Мы осмоленные лелеем челны
И прядаем, гоняясь за дельфином.
Вернись, когда на побережьи длинном
Луч удлиннит гребней зеленых тени
И час пески опенит розой алой.»
Я на заре усталой
Сошел на отмель, и заслышал пени
Стихии одичалой:
Луна всходила, и волна вставала,
По ласке лунной томко тосковала.

2

Мятежной влаги рос прилив, мужая,
Под пристальным и нежным притяженьем;
И в камни зыбь хлестала пеной белой,
До глубины волнуема движеньем,
Всем зеркальным простором отражая
Богини нимб, средь неба онемелой,
Сплав серебра в золе порозовелой, —
Впивая полным лоном свет струистый,
Струясь и рея струйностью двойною, —
Вся жизнию родною,
Вся плотию согретая пречистой, —
Волшебной пеленою
Покрытая, — но светлых чар не видя,
В касаниях разлуку ненавидя.

432

3

Подлунные так в полночь пели волны
Свою тоску душе осиротелой;
Я ж в одиночестве прозрел слиянность
Сил соприродных, и на лире смелой
Отшедшей пел: «О ты, которой полны
Все сны мои, — чья в сердце осиянность
Мерцает мне сквозь тусклую туманность
Мирской пустыни! Стала прозорлива
Душа страданьем, и прикосновений
Твоих, мой близкий гений,
Познала трепет, и в огне прилива
Незримою счастлива.
Откройся ж мне, мои разверзни очи,
Разоблачись светилом ясной ночи!»

*

Она в ответ: «Когда б узнали волны,
Что в них луна, что блеща реют ею, —
В струях своих узрели б лик желанный.
Твоим, о мой избранный,
Я стала телом; ты — душой моею.
В песках моею манной
Питаемый! воззри на лик свой вчуже:
Жену увидишь воплощенной в муже.»

432

ТРИПТИХИ

433

РОЗЫ

I

Пора сказать: я выпил жизнь до дна,
Что пенилась улыбками в кристалле;
И ты стоишь в пустом и гулком зале,
Где сто зеркал, и в темных ста — одна.

Иным вином душа моя хмельна.
Дворец в огнях, и пир еще в начале;
Моих гостей — в вуали и в забрале —
Невидим лик и поступь не слышна.

Я буду пить, и томное похмелье
Не на земле заутра ждет меня,
А в храмовом прохладном подземелье.

Я буду петь, из тонкого огня
И звездных слез свивая ожерелье —
Мой дар тебя для свадебного дня.

II

Не ты ль поведала подругам пчелам,
Где цвет цветет, и что таит, любимый?
С каких лугов слетелся рой незримый
И золотом звенит окрест веселым?

434

Мед, гостьи Божьи, по весенним долам
Вы в улей собираете родимый!
Мой стебль иссох, и вяну я, палимый
Лучами знойными на камне голом.

А пчелы мне: «Едва живое жало
Вонзится в никлый венчик, брызнет влага,
И расцветешь ты сладостно и ало.

Мы росного изроем кладезь блага»...
И ближе льнет жужжащих ласк угроза...
Цвети же, сердце, жертвенная роза!

III

С порога на порог преодолений
Я восхожу; но все неодолен
Мой змеевидный корень, — смертный плен
Земных к тебе, небесной, вожделений.

И в облаке пурпуровых томлений
Твой недоступный образ мне явлен
Во мгле пещер, чей вход запечатлен
Сезаму нег и милости молений.

То девою покрытой и немой,
То благосклонно-траурной супругой
Тебя встречает страстный вызов мой.

И поцелуй уж обменен с подругой...
Но челн скользит с песков мечты кормой,
Подмыт волной зеленой и упругой.

СТРУИ

I

Я озером дремал. Студеными струями
Свой дар в избыток мой несли агаты скал,
И рыбы забытье живых моих зеркал
Извивно лунными знобили лезвиями.

435

Мой змий, увенчанный державно меж змеями,
Заветных омутов во мгле моей искал,
И плавал аметист, и влажный лал сверкал
В смарагдных глубинах, зажженных чешуями.

И был я глух и полн; и каменное дно
Меня лелеяло. Но я жерло ночное
В нагорной чаше знал; зияло в глубь оно.

Как словом изъясню томление больное?
Там истекала жизнь, в недужном, струйном зное,
И пило жаркий ключ бездонное окно.

II

Я льюсь, и льюсь, и лью кристальные прохлады,
Дробясь и прядая по стройным остриям,
Безбольный, вольный ключ, и слившимся струям
Моим подобятся прозрачные громады,

А сам я — веянью не дышащей мэнады...
Я рею ль, падаю ль и к дольним льюсь краям?
Дышу ль лучащимся навстречу копиям,
Означившим небес полуночные грады?

И зыблется окрест цветных мерцаний хор,
Сиянья томные предбрачного заката
И нерожденный блеск таинственных аврор,

И все лазури сны, и все пыланья злата...
А там, как океан, эфирный лег простор,
Заливы синих нег, откуда нет возврата.

III

И ринула свой ключ кристальная стремнина
В сафир всезвездный твой, многоочитый Граль!
И вновь пронзила дух родимая печаль,
Что движет снов круги, недвижна и едина.

436

И Осиянная, представ: «Любви первина,
Разлуки дань,» — рекла, — «тобой принесена ль?»
Я малую простер из золота скрижаль;
Сияли письмена на злате: «Мнемосина».

И Госпожа меня рукою обвила.
Как с тетивы тугой слетает вдруг стрела, —
Так, вдруг родившийся в двоих, один великий,

Сорвал нас вихрь. Где свет? Исчез, звеня как лук...
Грудь двуединая исполнилась музыкой...
Летим — одна волна, один певучий звук.

МИРТЫ

I

Вращается несменно рдяный круг;
Бегут по кругу мужи, влево справа.
Псам, в чьей слюне — июльских звезд отрава,
Подобит лютых пламенный недуг.

Низринувшись до встречи полудуг,
Как из печей Циклопов ярых лава, —
Бичом гонимы страшного устава,
Несутся вверх, в круженьи красных вьюг.

И красные, взносясь, подъемлют розы;
А сверху льют из чаш на землю кровь;
И вниз стремят медяных мышц угрозы.

Так страстных рок явила мне Любовь;
И видел я, как в пытке жадных горнов
Плоть мертвую дробит и множит жёрнов.

II

Ты требуешь, Любовь: «Доверь глаголу
Печать моей небесной полноты.»
Два треугольника связала ты:
Восходит белый к Божию престолу, —

437

Марииной подножье чистоты;
А фиолетовый нисходит долу.
Сидит внизу жена, одета в столу;
Под миртами — Венерины черты.

По сторонам звезды шестиконечной,
На пурпурных краях, четой беспечной
Смеются вниз Эрота два нагих.

На основаньи белом — двое, черным
Покрытые. Тот имя знает их,
Чей брачный мирт сплела Разлука с терном.

III

Еще видений слава осветляла
Души, отобразившей их, стекло;
А милая уж миртами чело
Мне увила и влагой окропляла.

И в знаках темных весть зажглась светло,
И тайна их души не удивляла;
Она ж, на грудь приникнув, оживляла
В ней пепл огней, что сердце погребло.

И вдруг рукой вдоль чресл моих скользнула
И, трижды перекинув,затянула
На трижды препоясанном — змею.

И был охват колец столь туг и цепок,
Что в узел он всю мощь собрал мою;
Она ж вскричала, торжествуя: «Крепок!»

СНЕГА

I

На свой утес из буйственных пучин
Ты пламенем пловца манила, Геро!
Вздымалась тускло-пенно, стлалась серо
Седая муть. Маяк пылал один.

438

И твой Леандр, как некий исполин,
Зыбь рассекал кипящего кратэра, —
Дабы порхнуть из мглы, как эфемера,
В багрец твоих распахнутых купин.

Зачем же ныне, цели достигая,
Несменно-близким близкий видя брег, —
Я должен плыть, все плыть, изнемогая,

А светоч вдаль стремит багряный бег?..
И влагу ль раздвигает плоть нагая? —
Ее ль сковал, как кипень белый, снег?

II

Оснежены сквозных ворот затворы;
Сугробы за оградою железной,
Нетронуты, лежат в ночи беззвездной.
Вернись, пришлец, в доступные просторы!

Немых надежд куда подъемлешь взоры,
Желаний зорких вызов бесполезный?
Живые сны весны твоей любезной
Толпой подруг ушли за тенью Коры.

Невестины уборы не увянут,
Что в розовый вплетала дева локон;
Но мир лелеет луг нетленный ныне.

И красоту в недвижимой святыне
Спасает Смерть, — доколе не проглянут
Родные лица из отверстых окон.

III

Е le stelle migliori acquistan forza. *

Petrarca

Мощь новую приемлют надо мной
Благие звезды, и весны Господней
Пророчат близость. Зорче и свободней
Душа скользит над пленностью земной.

439

Волнуются под снежной пеленой
Цветущей тайной перси Преисподней...
Но сиротливей никнут и безродней
Кресты кладбищ под вьюгой ледяной.

Родился Бог. Вершится в вышних Слава,
И «Мир земле» расслышан в глубинах;
Но косных стуж окрест сильна держава.

Нисходит ночь. Не в звездных письменах
Ищи звезды. Склонися над могилой:
Сквозит полнощным Солнцем облик милой.

ЗОЛОТЫЕ САНДАЛИИ
I

Меж пальцами Твоих пречистых ног
Цвела весна — под снежностью виссона —
Червонных роз, о Лурдская Мадонна! —
Когда, раскрыв лазоревый чертог,

Явилась Ты пастушке, — и не жег
Златистый свет; чуть искрилась корона
Под платами... Отроковицей с трона
Верховных сил на диких скал порог

Ты, стан обвив голубизной, ступила,
Шумящих вод источник отперла
И брызгами целений окропила

Угрюмый свод пещерного жерла.
Благословен Твой путь из светлых долей
И след в горах от солнечных сандалий!

II

Когда б я знал, что в темном море лет
Светила роз моих, дробясь, дрожали —
Отражены, как письмена скрижали,
Замкнувшей в медь таинственный завет;

440

Когда б я знал, что твой грядущий свет
Они за склон заране провожали,
Откуда тень за тению бежали
В угрюмый лес, где Беатриче нет:

Златых кудрей, меж кипарисов черных,
Печалию тех смугло-желтых роз
Я б не венчал! Земле моей покорных,

Я б алых роз искал, и пьяных лоз!...
Я б не сковал тебе для райских далей
Из золота любви моей сандалий!

III

Благословен твой сонм, собор светил,
Невидимых за серебром полдневным!
В годину слез, на торжестве плачевном,
Мне Бог Любви твой свет благовестил.

Благословен Вожатый, кто мостил
Твой путь огнем нежгучим и безгневным!
Он телом тень твою одел душевным
И ног твоих подошвы озлатил.

Я видел сны; я ведал откровенья;
Я в злате роз идущей зрел тебя:
Твои шаги — молитв златые звенья,

Ты движешься, пылая и любя...
Сойди ж в мой лес из недоступных далей
На золотых лугах твоих сандалий!

441

ЭПИЛОГ

ЛАДЬЯ ЛЮБВИ

ГЛОССА

И пред престолом море стекляно, подобно кристаллу.

Апокалипсис (IV, 6)

Ладью любви стремит твое кормило
К пещерной мгле моих бескрылых рвении.
Куда б ни плыть за мопньей мановений, —
Все вновь тобой, единой милой, мило.

442

ГЛОССА

1

Виденьями и знаками меня
Ты, окружив, ведешь и возрощаешь;
И, ликами надмирного огня
Исполнив дух, слепому возвращаешь
Сияние немеркнущего дня.
И пусть земли усталое светило,
Отпламенев, запало за туман:
Я знаю — все, что здесь нам было мило,
Взойдет, как сев, на бреге верных стран,
Куда ладью стремит твое кормило.

2

Я знаю: здесь любовь — цветок тюрьмы,
По дебрям гор скиталица ночная;
Вотще за ней влечемся слепо мы.
Тесна любви единой грань земная,
И в мир иной она растет из тьмы.
Блажен в лесу и в сумерках забвений
Ответивший на зов души родной;
Блажен к струям легчайших дуновений
Стремящий взор в предел заповедной:
Причалит челн к скалам бескрылых рвений.

443

3

Уже весны благоуханный дух
По зыби волн стеклянных сладко веет,
И слышит звон и славы новый слух:
Там хор поет, там снег вершин белеет, —
И к шёпотам твоим твой друг не глух.
И к трепетам живых прикосновений,
Незримый вождь, чувствительна рука:
Под вязью роз ты цепь алмазных звений
Сплела, Любовь! Душа лететь легка
За молнией мгновенных мановений.

4

Последний знак, и будут два — одно:
Зане двоим, кто на одной постели
Вкушали нег Господнее вино
И смертный оцт, в неразлученном теле
Свершиться и воскреснуть суждено, —
Коль не вотще Мария умолила
Спасителя прославить древний брак!
И, щедрая, свой сев отдаст могила,
Зане объять не может света мрак,
И семя нив Посеявшему мило.

444

AMOR BEATAM ME VOCAT NON PERPERAM
DOLENS. EAMNE NOS BEATITUDINEM
UT SIMUS UNA OREMUS? AN UT UNA DEO
INSERVIAMUS? NUNC AMOR CAELI BEAT.
DUM NE BEATITUDINEM TURBES DEI
INSCITIA DONUMQUE ODORIS EFFLUAT.
ERGO BEATAM ME VOCET DOLOR PIUS.

EXIT LIBER DE AMORE ET MORTE *

445
446

КНИГА ПЯТАЯ:

ROSARIUM

СТИХИ О РОЗЕ

I. ПРОЛОГ. — II. ГАЗЭЛЫ. — III. ЭПИЧЕСКИЕ СКАЗЫ И ПЕСНИ. — IV. В СТАРО-ФРАНЦУЗСКОМ СТРОЕ. — V. СОНЕТЫ. — VI. АНТОЛОГИЯ. — VII. РАЗНЫЕ ЛИРИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ. — VIII. «ФЕОФИЛ И МАРИЯ», ПОВЕСТЬ В ТЕРЦИНАХ. — IX. ЭПИЛОГ.

447
ЕДИНОЙ
И
НАШЕЙ ВЕРЕ
448

ПРОЛОГ

AD ROSAM **

Тебя Франциск узнал и Дант-орел унес
В прозрачно-огненные сферы:
Ревнуют к ангелам обитель нег — Пафос —
И рощи сладостной Киферы.

Но твой расцветший цвет, как древле, отражен
Корней твоих земной отчизной:
Ты, Роза милая, все та ж на персях жен,
И та ж под сенью кипарисной.

Таинница Любви, твоя печать горит
На бледном хладе саркофага;
И на снегах твоим дыханьем говорит
Мечу завещанная сага.

В алмазно-блещущем и голубом снегу
Она властительно-напевна;
И снится рыцарю: в дубраве на лугу
Сном непробудным спит Царевна...

О Роза дремная! Кто, мощный паладин,
Твой плен глубокий расколдует?
Кто, лирник избранный, найдет глагол один
И пеньем сферы согласует?

449

Кто с корнем цвет сроднит? Чей взор не помрачен
Волшебным куревом Киферы?...
Плывут в морях глава и гусли. Рассечен,
Но трижды жив триглав Химеры.

Кто б ни был ты: Геракл, иль в облаке Персей,
Убийца ль Гидры иль Медузы, —
Тебя зовут у волн, где Солнце пел Орфей,
Над Розой плачущие Музы!

450

ГАЗЭЛЫ

Владимиру Францевичу Эрну*
эти сны об Афродите Небесной
посвящаю с любовью
451

I ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I
РОЗА МЕЧА**

Славит меч багряной славой Роза;
Расцветает в битве правой Роза.

В тридевятом, невидимом царстве
Пленена густой дубравой Роза.

За вратами из литого злата,
За шелковою заставой Роза.

Не в твердыне те врата, не в тыне:
Нитью откана лукавой Роза.

В лютых дебрях, под заклятьем крепким,
У Змеи тысячеглавой Роза.

Знаменуйте, мученики, латы:
Льва зовет на пир кровавый Роза.

II
РОЗА ПРЕОБРАЖЕНИЯ **

Всем Армения богата, Роза!
Но пышней тиар и злата Роза.

452

Много в древней храмов островерхих;
Но священней Арарата — Роза.

Принесли твой свет от Суристана
Дэвы до ключей Эвфрата, Роза;

И до двери Тигра от Персиды
Пери — негу аромата, Роза.

Ты в канун сияешь Вардавара
До восхода от заката, Роза.

В Вардавар Мессии, на Фаворе,
Расцвела, в Эдем подъята, Роза.

III
РОЗА СОЮЗА **

«Ты — Роза, и я — Роза».

Кандиотская песня

Ты меж юношами Крита — роза;
Я меж дев зовусь Харита-Роза.

Мы, что два куста, светвились в купу:
Белой алая увита роза.

Аль — прохожий скажет — садоводом
К белой алая привита роза?

Белый куст, ты рой пчелиный кроешь!
Как уста, моя раскрыта роза.

Жальте, пчелы! Отомщу не жалом:
Кровью солнца ядовита роза.

Мною вспыхнет, что бледнее млела
Скатных зерен Маргарита, роза!

453

IV
РОЗА ВОЗВРАТА

Что — любовь? Поведай, лира! — Роза.
От Зенита до Надира — Роза.

Молодая мужа ревновала —
К деве-лилии, Кашмира роза.

И завяла... Так вверяет в бурю
Лепестки крылам эфира роза.

Легкой пташкой в рай впорхнула, к дэвам.
«В дом вернись,» — ей вестник мира, — «Роза!»

У дверей, под кипарисом юным,
Зацвела, зардела сиро — роза.

Милый обоняет: негу нарда,
Негу льет родного мира* роза.

Жизнью дышащей родного тела
Напояет сон зефира роза.

Плачет он — узнал подругу... Тело
Странниц-душ в юдоли мира — роза.

V
РОЗА ТРЕХ ВОЛХВОВ **

Вся над башней звездочета Роза;
Пчел рои поит без счета Роза.

Но таит заимфом дымно-рдяным
Царские в Эдем ворота Роза.

Заронила к трем волхвам, в три улья,
Райский мед святого сота Роза.

Расцвела в садах царевых, долу,
У священного кивота Роза.

454

Из пурпурных недр явила чудо
Голубиного возлета Роза.

В твердь глядят волхвы: звездою новой
Славит ночь солнцеворота Роза.

VI
РОЗА ОБРУЧЕНИЯ

Упоена и в неге тонет роза;
А соловей поет и стонет, роза,

В сплетенье кущ, тобой благоуханных,
Пока восточных гор не тронет Роза.

Усыплена волшебным обаяньем,
Колеблет лень и стебель клонит роза;

А царь певцов поет — и под наитьем
Предутренним росу уронит роза.

О женихе поет он, о влюбленном...
Лелеет плен и чар не гонит роза:

В бездонных снах, с кольцом любви забвенной.
Обет одной любви хоронит роза.

VII
РОЗА ВЕЧНЫХ ВРАТ

Страж последнего порога — Роза.
Дверь невестина чертога — Роза.

Разомкнутся с тяжким стоном цепи;
Но твое мерило строго, Роза.

Меж столпов, меж адамантных, рдеет
И струит дыханье Бога — Роза.

«Вся я здесь благоухаю» — молвит, —
«Да уснет земли тревога», — Роза.

455

Девам: «белоогненного» — молвит, —
«Узрите Единорога», — Роза.

Женам: «совершилось!» — молвит, — «вскоре
Полная луна двурога», — Роза.

Юношам: «с главы кто даст мне локон,
На земле возможет много», — Роза.

«С паладином на полнощной страже
Обменю кольцо залога, Роза».

Странники любви, с терпеньем ждите:
Верная в пути подмога — Роза.

Расцветет и воспарит над стеблем,
Вождь вам алый и дорога, — Роза.

456

II
TURRIS EBURNEA

I

Изваяна не из камений — из слоновой кости Башня.
У зеленых райских раменей — из слоновой кости Башня.

Светит вам, любви паломники, словно рог ликорна белый,
Словно парус в море пламеней, — из слоновой кости Башня.

Жгут ступню пески горючие... Вот ночлег, и ключ, и пальмы...
Снится сердцу Роза знамений, из слоновой кости Башня.

Смуглым златом препоясанных, облеченных в пурпур черный, —
Вас покоит в брачной храмине из слоновой кости Башня.

II

Манны ты живой ковчег, из слоновой кости Башня!
Ты белей, чем горный снег, из слоновой кости Башня!

В злобной ревности пучин, в треволненьи ночи бурной,
Ты — маяк и верный брег; из слоновой кости Башня!

Ось незыблемых небес твой одержит остов нежный;
Ты смиряешь волн набег, из слоновой кости Башня!

Замкнут девственный оплот гладких стен, и приступ тщетен:
Двери нет в чертоги нег, из слоновой кости Башня!

457

Только Голубю с лучом ты раскрыла чашу розы,
О, Земли в лазурь побег, из слоновой кости Башня!

Двери нет, но многих душ ты приют странноприимный.
Дай нам с милыми ночлег, из слоновой кости Башня!

III

Ты нам дашь цветы лазурные, из слоновой кости Башня!
Будем розы мы пурпурные, из слоновой кости Башня! —

Как придем в твои обители, как минуем в утлых челнах
Этих странствий воды бурные, из слоновой кости Башня!

Только в пристани на якорях нас дождися, парус белый,
Turris Domini Eburnea, — из слоновой кости Башня!

458

III
НОВЫЕ ГАЗЭЛЫ О РОЗЕ

I
РОЗА ОГНЯ

Если, хоть раз, видел твой взор — огни розы,
Вечно в душе живы с тех пор — огни розы.

Сладкая мгла долы томит, глухой пурпур...
Жди: расцветут, вспыхнув меж гор, огни розы.

Встал фимиам; жертва горит; текут смолы...
Жди: просквозят дымный затвор — огни розы.

Эти уста рдяным вином потир полный:
Пей же, любовь, солнца раствор — огни розы!

II
РОЗА ГОРЫ КАРМЕЛА

Пел царь певцов... Немела, —
Царя не разумела, —
Благоухая, роза
Дубравного Кармела.
И в полночь песнь умолкла,
Как буря прошумела —
И долу разметалась

459

Кудрявая омела
В венцах дубов безглавых...
До утра твердь гремела;
Певца взяла, — но розы
Восхитить не посмела.

III
РОЗА ЦАРИЦЫ САВСКОЙ **

Лев, ангел Абиссинии, в тройном венце из роз.
Зардели своды синие в тройном венце из роз.

Летят шестикрылатые ко льву из алых врат,
Как радуги павлинии, в тройном венце из роз.

На дикой гриве, вздыбленной, почил Господень крест,
Как жезл, процветший в скинии, в тройном венце из роз.

Царица, гостья Савская, с кольцом Давидов сын
Лежат в златом триклинии, в тройном венце из роз.

Ревнуют внуки смуглые с тройных уступов гор
О древлем благочинии, в тройном венце из роз.

То негусы, властители низин, что топчет слон,
И скал, где пард и пинии, в тройном венце из роз;

Колено Соломоново, монархи бездн и круч,
Где кедр, да ветр, да инеи, в тройном венце из роз.

IV
РОЗА КРОВИ

Мой дар — алый! Алые кровью несу — розы Адона.
Сорвав ризы, — жены, оплачьте красу — розы Адона!

Я цвел, пастырь. Вепрь мою плоть прободал. Влагой измлел я.
Из той влаги, вспыхнув, зардели в лесу — розы Адона.

460

Как снег, белый — к мертвому лик наклонив, сладко струила
Любовь слезы. Рдяные, пили росу — розы Адона.

Адон, имя — пастырю; ей — Астарет. В небе мы вместе,
Когда серпный светоч сребрит полосу розы Адона.

V
РОЗА ЦАРСКОГО СЫНА

Видел я на дне долины розу:
Славят белые ясмины розу,

И поят, дробясь, как жемчуг скатный,
Семь ключей с крутой стремнины розу.

Овевают ваиями пальмы,
Опахалами павлины розу.

Райские сидят на кедрах птицы;
Пеньем веселят с вершины розу.

Ветерка душистым раствореньем
Райские целуют крины розу.

Снеговерхий ангел держит стражу,
Чтоб не взяли злые джины розу.

Сын царев по вертограду бродит:
Не отдаст за все рубины розу.

VI
РОЗА ПЧЕЛИНОГО ЖАЛА

Любовью лунной млея,
Безумная лилея
Тоскует в полдень знойный,
Томительно белея.
И в девственном сосуде
Пахучий дар елея
Таит... А роза, пчелке
Льет нектар, не жалея,

461

И грезит жала солнца,
Желанием алея...
Сестра сестры не слышит,
Горя и вожделея:
Та — меч лобзая жгучий,
Та — бледный луч лелея.

VII
РОЗА ДИОНИСА

Дионисова отрада
Грозд пурпурный винограда,
Темнокосмый плющ—другая,
Третья — ты, царица сада.
И тебе Киприда, роза,
Нежной — нег богиня — рада;
Оттого мне розу славить —
Послушанье и услада.
Ибо нам любовь ковала
Не разумница Паллада,
Не семейственница Гера, —
Но стрелою, полной яда,
Ранил нас крылатый лучник,
И ему была награда
Милой матери улыбка;
И святого вертограда
Твоего венчалась гроздьем,
Дионис, моя мэнада.

VIII
UNA **

Кто нашел на стебле три — розы,
Небом избран тот в цари — розы.

Три в руках; четвертый дар — счастье
В лоне дней: кто смел, сбери — розы.

462

Ты ж, певец, сломай свой жезл царский;
Ты трем нищим подари — розы.

Чье ты солнце, соловей, славишь
От заката до зари? — Розы.

Сердце, нет тебе другой — милой!
Ты в лучах одной сгори — розы!

Царь-заложник! Ей одной, — тайной, —
Пой, и с именем умри — Розы.

463

ЭПИЧЕСКИЕ СКАЗЫ И ПЕСНИ

464

I

СОН МАТЕРИ-ПУСТЫНИ

ДУХОВНЫЙ СТИХ

В оны веки, пред тем как родиться
От Пречистой Господу Исусу,
Сон приснился Матери-Пустыне.
Спит Пустыня в раздолье широком,
По лесочкам кудри разметала,
Раскинулась по степям зеленым;
Ноги моет ей синее море,
На устах алеют ясны зори.
И снится Пустыне, будто вырос
Розов цветик у нее из сердца;
А с поднебесья рука простерлась,
Будто с кореньем цвет вырывает.
Обливалась Матерь алой кровью,
Лежит вся в крови и горько тужит,
Не о боли, о цвете жалеет.
Упадал тут с лазорева неба
Лазоревый камень, бирюзовый;
Западал в белы груди, до сердца,
И залег тяжелый в самом сердце.
Тяготит камень грудь, распирает;
Свою душеньку зовет Пустыня,
Воздыхает смертным воздыханьем:
«Войди мне в сердце, малое чадо,
В мое сердце, в лазоревый камень;
А уж тело мое каменеет».
Пошла душа в лазоревый камень,
А входит в лазоревое небо,
В голубые, светлые чертоги.

465

Алеется в чертоге последнем,
Ровно солнце, престол светозарный;
Стоит чаша на святом престоле,
А над чашей кружит белый голубь,
Держит голубь розов цвет червленый.
Хочет кликнуть душа Мать-Пустыню,
А она тут сама у престола,
Облаченная в белую ризу;
«Днесь я», — молвит, — «не Мать, а Невеста».
И горлицей душа к ней прильнула.

ТРИ ГРОБА **

Высоки трех гор вершины,
Глубоки три ямовины;
На горах три домовины.

На горе ли поднебесной
Сам лежит Отец Небесный;
Что пониже ли гробница —
В ней Небесная Царица;
По пригорью недалече
Третий гроб — Иван-Предтечи.

Где Мария почивает,
Алый розан расцветает,
Лепесточки распускает,
Голубочка выпускает.
Голубь-Птица воспорхнула,
Матерь Божья воздохнула.

«Выйди, Отче Вседержитель!
Солетай, Иван-Креститель!
Родился земле Спаситель».

ΡΟΣΑΛΙΑ ΤΟΥ ΑΓΙΟΥ ΝΙΚΟΛΑΟΥ ** *

Е. В. Аничкову

В Росалии весенние
Святителя Николы
Украсьте розой, клирики,

466

Церковные престолы,
Обвейте розой посохи,
Пришельцы-богомолы!

Пусть роза мирликийская
Венчает хор свирельный,
Лачуги бедных рыбарей,
Их невод самодельный,
И снасти мореходные,
И якорь корабельный.

И розами по кладбищам
Усопших одаряйте,
И в розах с домочадцами
За кубком вечеряйте:
Приблизятся ли родичи, —
Дверей не затворяйте.

Разгонит роза темный полк,
А крест кренит победу.
В блаженных кущах смех и толк:
Сошлись на пир-беседу.
«Ты что, Никола, приумолк?»—
Илья пророк соседу.

И нектарного пития
Хмелиною червонной
Николу потчует Илья:
Едва Никола сонный
Ковша не выронил, лия
Напиток добровонный.

Да гром святого разбудил.
«Проснися, полно, сродник!» —
Илья, смеясь, его стыдил:
«Опять ты, колобродник,
На землю, в море ль, уходил?»
Ответствует угодник:

«Вздремнул я, брат! Красу морей
Вдруг буря возмутила;
Три сотни, боле, кораблей
Чуть-чуть не поглотила;
Из сил я выбился, ей-ей, —
Едва лишь отпустила...».

467

Илью весенняя гроза,
Николу славит море;

И тишина, и бирюза
На ласковом просторе,
Когда Николы образа
Все в розовом уборе.

СВЯТАЯ ЕЛИСАВЕТА

Розы дар обретшая,
Мать Елисавета!
Розой терн оплетшая
Спасова завета!
Розою расцветшая
Дочь Господня лета!

Будь благим деяниям
Тайною подмогой,
Шедшая с даянием
К братии убогой,
Скрыв под одеянием
Бремя ноши многой!

Звон копыт о горный хрящ:
Князь-супруг с охоты
Едет склоном черных чащ.
«Как ты тут? И что ты
Прячешь под узорный плащ?
— «Князь, весны щедроты.»

«Пусты рощи голые, —
Стужа, да морозы.
Дай, откину полы я —
Погляжу на розы...»
Сыплются веселые
Розы, розы, розы...

Что же ты смутилася?
Розы ль не потреба?
В розы обратилася
Милостыня хлеба.
Над тобой светилася
Орифламма неба.

468

Радуйся, венчанная
Знаменьем Христовым!
О, благоуханная
На кресте суровом
Роза, весть желанная
О союзе новом!

469

II

АТЛАНТИДА

Лежит под Океаном
Нетленная страна.
А древле, за туманом,
Над темным Океаном,
Незримая, она,

Как остров сокровенный
Колдуньи Калипсо̀,
Цвела в красе надменной;
И мимо сокровенной
Катилось колесо

Слепого Солнцебога,
И мимо боги шли...
Но, взмыв с колонн чертога
В долинах Солнцебога,
Вы, лебеди, нашли

Тот край волшебной славы,
Весь в куревах чудес, —
Вскричали, величавы,
И пали снегом славы
Из зелени небес.

Что рдеет подо мглами?
Вы сердце той земли
Похитили, и пламя,
Окутанное мглами,
За море унесли.

470

И розой этот пламень
Вселенной с неба дан;
А остров, мертвый камень,
Отдав небесный пламень,
Нисходит в Океан.

Но живы властелины
Подводной глубины,
И ждут глухой судьбины
Живые властелины,
И сроки сочтены.

Храните розу, братья!
Придет возмездья срок,
И рушатся заклятья.
Достойнейшему, братья,
Присудит розу рок.

Изыдет облак воев
За сердцем древних стран:
Из яростных прибоев
Полки воскресших воев
Извергнет Океан.

Лелейте розу свято:
О сердце мира суд!...
Чу, лебеди заката,
Вещающие свято,
Вечерний клич несут.

471

III

СОЛНЦЕВ ПЕРСТЕНЬ

Стань на край, где плещет море,
Оглянися на просторе:
Солнце ясное зашло,
Зори красные зажгло;
Справа месяц тонкорогий.
Топни по мели отлогой,
Влажной галькой веки тронь,
Гикни: «Гей ты, птица-конь,
Огнегривый, ветроногий!
Мчи меня прямой дорогой
Меж двух крыльев, на хребте,
К заповедной той черте,
Где небес дуга с землею
Золотой свита шлеею,
Где сошелся клином свет —
Ничего за тыном нет.
В царской, бают, там палате,
Что ни вечер,солнце, в злате,
В яхонтах и в янтаре,
Умирает на костре.
В ночь другое ль народится,
Аль, ожив, помолодится,
Заиграет на юру,
Что сгорело ввечеру?
Я тебе седок не робкий:
Все, что солнечною тропкой,
От межи и до межи,
Поизрыскал, окажи!»

472

Чу, по взморию дрожанье,
В гуле волн плескучих ржанье,
И окрай сырых песков —
Топ копыт и звон подков.
Светит месяц тонкорогий;
Прянет конь сереброногий,
Лебединые крыла,
Золочены удила,—
Пышут ноздри жарче горна.
За узду хватай проворно,
Прыгай на спину коню.
Конь промолвит: «Уроню
Я тебя, седок, над бездной,
Коль не скажешь: тверди звездной
Что богаче?» Молви: «Смерть,
Что над твердью держит твердь.»
Загадает конь лукавей:
«Что горит зари кровавей ?»
Молви: «Жаркая любовь,
Что по жилам гонит кровь.»
Втретье спросит о причине,
Почему в своем притине
Солнце кажется темно,
Словно черное пятно.
Отвечай: «Затем, что солнце
Сквозь срединное оконце
Под землею свысока
Видит Солнце-двойника.
Солнце верхнее приметит,
Что во рву глубоком светит,
Вдруг ослепнет, и темно,
Словно черное пятно.»

— «Три кольца — мои загадки,
Три стрелы — твои разгадки:
Вышли стрелы в три кольца, —
Три добычи у ловца!» —
Скажет конь: «куда ж нам метить?
День догнать, иль утро встретить?»
Ты в ответ: «Лети, скакун,
На луга, где твой табун,
Где берет в хомут ретивых
Солнце коней огнегривых,
Отпрягая на покой
Мокрых пеною морской!»

473

И за рдяными зарями
Над вечерними морями
Конь помчится, полетит,
Только воздух засвистит.
В море волны так и ходят,
В небе звезды колобродят,
Реет темный Океан,
Рдеет маревом туман.
Там увидишь небылицы:
Вьются в радугах Жар-птицы,
В облаках висят сады,
Чисто золото — плоды.
А на пастбищах янтарных,
У потоков светозарных —
Коновязь и водопой.
Среброкрылою толпой
Кони пьют, а те пасутся,
Те далече вскач несутся:
Конь за ними, в ясный дол...
Вдруг — до неба частокол,
Весь червонный, и литые
В нем ворота запертые;
Да калитка возле есть —
Колымаге в пору влезть.
Конь проскочит той калиткой
И, как вкопанный, пред ниткой
Остановится, дрожа:
Залегла тропу межа.
Скакуну тут путь заказан,
Паутинкой перевязан.
«Слезь», он взмолится, «с меня!»
Отпусти в табун коня.

«Веретенушко, вертися!
Медь-тонинушка, крутися!
Закрутись, да переймись...»
Глядь — откуда ни возьмись —
Медяница. Нитка змейкой
Обернется, и ищейкой
Вниз ползет, по ступеням,
Самоцветным тем камням.
Что ступень — то новый камень,
Новый камень—новый пламень,
Пышных лестница гробов.
Триста шестьдесят столбов,

474

Все из золота литые,
Как огни перевитые,
Обступают круглый двор;
Тухнет на дворе костер,
И не черная пучина —
Посредине ямовина.
Слитками вокруг столбов
Блещет золото горбов,
Ощетиненных, как пилы
Золотые; на стропила
Перекинуты хвосты;
Тел извилистых жгуты,
Чешуи и перепоны,
Словно жар, горят: драконы,
Вниз главами, долу зев
(И во сне палит их гнев)
По стволам висят узлами;
Не слюну точат, а пламя.
Сверху каждого столпа
Турьи в злате черепа,
Непомерны и рогаты,
Ярким каменьем богаты;
И на теменях голов
Триста шестьдесят орлов,
Златоперых и понурых, —
Спят. Дремою взоров хмурых
Не смежает лишь один,
Как ревнивый властелин
Царства сонного, и, зорок,
Острым оком дымный морок
Озирает, страж двора,
Ямовины и костра.
Красный двор, как печь, пылает,
И клубами облекает
Ямовину и костер
Златооблачный шатер.

Пред огнищем, на престоле,
О девичьей тужит доле,
Тризну Солнцеву творя,
Государыня-Заря.
Скажешь: разумом рехнулась!
Синеалым обернулась
Покрывалом, как вдова.
Молвит таковы слова:

475

«Свет мой суженый! На то ли
Родилась я, чтоб неволи
Злу судьбину жить кляня?
Обманул ты, свет, меня!
Красну девицу в пустынном
Терему, за частым тыном,
В чародейном во плену,
Не замужнюю жену,
Не победную вдовицу,
Горемычную царицу,
Не ослушную рабу —
Схоронил ты, как в гробу.
Жду-пожду с утра до ночи,
Все повыглядела очи:
Сколько жду лихих годин,
Знает то жених один.
Как затопали подковы,
Да захлопали засовы,
Грудь стеснило, слепнет взор:
Свет мой суженый на двор!
Чуть отпряг коней усталых,
Впряг по стойлам застоялых,
На кладницу четверню
Разогнал, и головню
В сруб горючий повергает,
Дуб трескучий возжигает,
И невесту из огня
Кличет, горькую, меня.
Говорит: « «Опять сгораю,
И до срока умираю:
С новым жди меня венцом,
Солнцевым встречай кольцом.
Ты надень на перст, заветный,
Этот перстень самоцветный:
Встретишь с перстнем у ворот —
Станет мой солнцеворот.
Сбережешь залог прощальный,
Солнцев перстень обручальный, —
Будешь ты моей женой
Вечно царствовать со мной.
Та, что перстень обронила,
Вновь меня похоронила,
Вновь на срубе мне гореть...
Помни: с перстнем Солнце встреть!...»»
Так сказал, и в жерловину,
В ту глухую ямовину,

476

Потрясая головней,
Прянул с белой четверней.

Загудело по подвалам;
Я покрылась покрывалом,
Дева — вдовий чин творю,
Без огня в огне горю,
Ярым воском тихо таю,
Да заплачки причитаю...
А взгляну вдруг на кольцо,
Вспомню милое лицо, —
Света Божьего не взвижу,
Жениха возненавижу!
В персях как змею унять?
Грусть-печаль мою понять?
Много ль я его видала?
Аль всечасно поджидала?
Счет забыла я годин!
Раз ли было то один?
Аль и встарь он ворочался,
С милой перстнем обручался,
Обручася — пропадал,
Молодую покидал? —
И умом я не раскину,
И не вспомню всю кручину.
Знаю: он со мной не жил,
Расставался — не тужил.
Чую, где ты, царь, ночуешь;
Вижу, свет, где ты кочуешь:
Знать, другая у царя
Молодая есть Заря.
А коль за морем прилука,
Не постыла мне разлука,
Не хочу я ничего,
Ни колечка твоего!»

Так сердечная тоскует,
Неразумная ревнует;
Сходит с красного двора,
От потусклого костра.
Двор пониже у царицы,
У невестной есть вдовицы, —
Где лазоревый дворец
Смотрит в синий студенец.
Змейка — вслед. Змее последуй,

477

Входы, выходы разведай,
Все доточно примечай;
За царицей невзначай
Стань, как жалобно застонет,
С белой рученьки уронит
Солнцев перстень в студенец.
Тут спускай стрелу, стрелец!

Из реки из Океана,
Что под маревом тумана
Кружным обошла путем
Средиземный окаем,
Рыба — гостья не простая,
Одноглазка золотая,
В струйной зыби студенца,
Что ни вечер, ждет кольца.
Как царица перстень скинет,
Рот зубастый тать разинет,
Хвать — поймала перстенек.
Коловратный мчит поток
Рыбу к заводи проточной.
На окраине восточной
В те поры сойдет в моря
Государыня-Заря, —
Уж не сирая вдовица,
А румяная девица, —
Тело нежное свежит,
Со звездою ворожит.
К Зорьке рыбка подплывает,
Рот зубастый разевает:
Вспыхнет полымем лицо
У девицы, как кольцо
Заиграет, залучится!
Им в купальне обручится,
Сядет на желты пески,
В алы рядится шелки,
Медны двери размыкает,
Из подземья выпускает
Белых коней на простор —
И, вперив на Солнце взор:
«Женихом тебя я чаю,
А кольца не примечаю,» —
Молвит: «что ж, мой светлый свет,
На тебе колечка нет?
Вот оно: надень заветный
Царский перстень самоцветный!

478

Выйдешь с перстнем из ворот —
Станет твой солнцеворот.
А дотоле, по неволе,
Голубое должен поле
Плугом огненным пахать,
До межи не отдыхать.
Уронил ты перстень в воду —
Потерял свою свободу.
Солнце красное, катись!
К милой с перстнем воротись!»
Солнце — в путь; но заклятое
То колечко золотое
Зорьке поздней выдает;
Зорька рыбке отдает;
Рыба влагою проточной
Мчит его к заре восточной;
А придверница Заря
Спросит перстень у царя,
Без того не помирится:
Так с начала дней творится,
Рыбьим ведовством заклят,
Солнца пленного возврат.

Слушай, кто умеет слушать!
Коль умыслил чары рушить,
Милой жизни не щади;
Каленою угоди
Рыбе в глаз! Орел бессонный
Из глазницы прободенной,
Молнией разрезав мглу,
Вырвет с яблоком стрелу.
Взмоет ввысь, но долу канет,
Смирный сядет, в очи глянет;

В остром клюве у орла
Каплет кровию стрела,
Рыба тут по-человечьи
06 обиде, об увечьи
Востомится, возгрустит
И всю правду возвестит:

«Глаз мой жаркий, глаз единый!
Вынул клюв тебя орлиный!
Вспыхнув, ясный свет истлел,
Красной кровью изомлел!
Кровь-руда! куда ты таешь?
Где ты оком возблистаешь?

479

Кто тебя, мой свет, сберет,
Мне темницу отопрет?...
Кто б ты ни был, меткий лучник,
С милым светом мой разлучник,
Глаз ты выткнул мой, один:
Ты мне ныне господин.
Что велишь, тебе содею,
Кознодею, чародею:
На роду судьбина зла
Мне написана была.
Вещей рыбы помни слово:
Что прошло, зачнется ль снова?
Три лежат тебе пути:
Выбирай, каким идти.
Если Солнцев перстень выдам,
Два пути ко двум обидам;
Если перстня не отдам,
К Солнцу путь отыщешь сам.

«Путь один: коль перстень вынешь,
В глубь живою рыбу кинешь, —
Залетишь ты на орле
К порубежной той земле,
Где ключи зари восточной
Перед Солнцем в час урочный
Размыкают створы врат.
Будешь ей жених и брат,
Ненавистный, неизбежный;
Но красавицей мятежной
Овладеешь, и тебе
Покорится, как судьбе,
Самовластная царица.
И царева колесница,
И царева четверня
С мощью света и огня —
Все пойдет тебе в добычу:
Так владыку возвеличу.
Солнце в темный склеп замкнешь;
Солнцем новый бег зачнешь.

«Путь другой: как перстень вынешь,
Если мертвой рыбу кинешь, —
Возвратишься на орле
К обитаемой земле.
Тень и мрак легли по долам;

480

Плач и стон стоят по селам:
Не минует ночи срок,
Не прояснится восток.
Солнцев перстень ты покажешь,
Чары темные развяжешь,
Мир собою озаришь
И под ноги покоришь.
Прослывешь в молве народа
Солнцем, гостем с небосвода
Будешь с перстнем царевать,
Свет давать и отымать.
Поклоняясь, будут люди
Мощь твою молить о чуде;
Солнцу, сшедшему царить,
Ладан сладостный курить.

«Если мне кольцо оставишь,
Царской славой не прославишь
Темной участи своей;
Но лишь третий из путей
Жало чар моих потушит,
Волхвование разрушит:
Лишь тогда явит свой лик
Солнца зримого двойник, —
На кого с притина Солнце
Сквозь срединное оконце
Глянув — слепнет, и темно,
Словно черное пятно.
Чтобы власть его восставить
И пути пред ним исправить,
Ты, доверившись орлу,
В светлый скит неси стрелу.
Есть двенадцать душ в пустыне:
О невидимой святыне
День и ночь подъемля труд,
Храм невидимый кладут.
Там, где быти мнят престолу,
Ты стрелу зелену долу,
Кровь мою земле предай
И росточка поджидай.
Процветет цветистой славой
Куст душистый, куст кровавый;
Всех цветней единый цвет,
Краше цвета в мире нет.
Цвет пылает, цвет алеет,
Ветерок его лелеет, —

481

Вдруг повеет — и легка,
Отделясь от стебелька,
Роза, сладостною тенью,
По воздушному теченью,
Как дыханье сна, плывет,
За собой тебя зовет.
В Розе, темной и прозрачной,
Что сквозит, как перстень брачный? —
Не гляди, не вопрошай;
За вожатой поспешай
Через долы, через горы,
Недр земных в глухие норы;
Нежной спутнице внемли;
Весть заветную земли,
Странник темный, странник верный,
Ты неси во мрак пещерный!
В преисподнем гробе — рай...
Три судьбины: выбирай.»

482

В СТАРО-ФРАНЦУЗСКОМ СТРОЕ

COR ARDENS ROSA
БАЛЛАДА

Всех нежной Персии даров
Ты сладостней, цветов царица!
Ты — неги, песен и пиров
Наперсница. Ты — чаровница
Любви. Тобой цветет гробница.
Земля и твердь — одна твоя
Благоуханная божница,
А ты... ты — сердце бытия!

Когда священный свой покров
Раскинет звездная черница,
В богоявлении миров
Твоя дымится багряница.
Гремит за морем колесница —
Ты, солнце ночи затая,
Вдруг ало вспыхнешь, как денница,
И снидешь в сердце бытия.

В часы полуденных жаров
Так смуглая уходит жница
В приют чернеющих шатров,
Под пальмы, где журчит криница.
Пылает в небе Феникс-птица, —
Нам дышит, мглу богов лия,
Твоя цветущая темница,
И рдеет — сердце бытия...

484

Тебе поет моя цевница;
Тобою нищая моя —
Как брачный пурпур — власяница,
О Роза, сердце бытия!

ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ
LAI

Розы богомолы,
Вам шипов уколы —
До мест,
Где, любови пчелы,
Вы прольете в долы
Невест
Райские Пактолы.
Но мои престолы —
Где крест.

SIGNUM ROSAE
HUITAIN

Где Роза дышит, место свято.
С ней странствую не одинок.
У трех путей ждала Геката:
Я свил ей розовый венок.
И розой мечен — мой клинок
Лучом пронзает мрака детищ,
И парус мчит в морях челнок,
И панцырь блещет из-под вретищ.

ВЕСНА
РОНДЕЛЬ

С дарами роз и мирт, Весна,
Мимоидя, меня венчала...
В те дни душа не примечала,
Как царственно одарена.

485

Когда б венок живого сна
Я мог опять свивать сначала!
С дарами роз и мирт, Весна,
Мимоидя, меня венчала...

«Скажи мне, роза! Где она?»
Мне вздохом роза отвечала:
«Твою царицу я встречала
В садах невест, где ждет, грустна,
С дарами роз и мирт Весна.»

АДОНИС
РОНДЕЛЬ

О розе амброзийных нег
Не верь поэта баснословью:
Забудь Киприды ризу вдовью,
Адониса живой ковчег.

Что, древле белая, как снег,
Она его зардела кровью, —
О розе амброзийных нег
Не верь поэта баснословью.

Завиден пастыря ночлег.
Зови богиню к изголовью;
О ней мечтай, — пронзен любовью,
Из волн ступающей на брег,
О розе амброзийных нег.

IL TRAMONTO
РОНДО

Дыханьем роз в глухом плюще развалин,
Твоих, о Рим, священных усыпален,
Где кипарис кивает гробовой,
А лавр застыл надменною листвой, —
Как сладостно я в сердце был ужален!

486

Пылал закат; как золото, — печален
Был сон души, недвижен и зеркален.
Лишь в облаке дышал привет живой
Дыханьем роз.

И плыл мой дух, державно-погребален,
Весь в траурных ветвях, пока, причален,
Не стал корабль в лагуне огневой.
Тень милая! Я лик завидел твой...
И принял нас покой опочивален —
Дыханьем роз.

ВЕЧЕРНИЙ ЛУЧ
РОНДО

Вечерний луч, как дальний плач свирелей,
По сумеркам моих угрюмых келий
Отзвучия роняет; и лучу
Певучему я внемлю и молчу,
И каплет мед в отраву темных зелий.

Как пепел тризн глухим вином похмелий
Кропит Печаль, — отрадой безвеселий —
Игрою струн — я заглушить хочу
Вечерний луч.

Но, роза, ты, над синевой ущелий
Заря вершин, подруга подземелий,
Где я тоску унылую влачу, —
Сквозящему покорная мечу,
Ты бережешь багрянцем ожерелий
Вечерний луч...

ROSA CENTIFOLIA
ТРИОЛЕТ

Я розу пел на сто ладов,
Рассыпал рдяные кошницы;
Расколдовал я сто садов.

487

Я розу пел на сто ладов;
Из розы пили сто медов
Мои златые медуницы.
Я розу пел на сто ладов,
Рассыпал рдяные кошницы.

488

СОНЕТЫ

489

РОЗАЛИИ

Сатурн смеялся из волшебных далей,
И розовели миндалем долины;
И выходили гости на гостины,
Могильный сонм веселых Сатурналий.

И шли в венках живые в сад печалей —
На дерн и мрамор сеять роз первины;
И вечеряли пращуры из глины,
В гирляндах роз, на вечери Розалий.

Так я рассыпал алые кошницы
Вам, зримые — незрячие! Вам, гроба
Таинственники, зрящие незримо!

Два сонма милые! Молю, не мимо
Даров идите! Славьте Розу оба,
Триклиния подругу — и гробницы.

490

ДУША И ЖЕНИХ

I

Из голубых глубин расцветший цвет,
Дыханье уст благоуханных, Роза!
Твоих шипов язвит меня заноза
Желанием — и сердцу мира нет...

Сноха вдовы, колосья сжатых лет
Идет сбирать на поживье Вооза
Руфь смуглая — Душа... Как меч — угроза
Жнецов твоих, Жених, пресветлый Свет!

Дай никнуть ей у царственного ложа,
Твоей дремы священной не тревожа;
И, коль рука скользнула по власам, —

У врат градских продай рабу, Властитель!
Но знаю — нет ей родича; и сам
Ты нищую введешь в свою обитель.

II

О, терний заросли в долине слез!
Полунагой и босоногой деве
Вы тесный путь глушите, в лютом гневе,
Сплетением колючим цепких лоз.

491

Не вы ль, шипы сухие, купой роз
Обстали Мать, понесшую во чреве
Того, чью Плоть Душа на крестном древе
Зрит неусыпным оком алчных грез?

Беги ж, Душа, безумная отвагой,
И сердца нескудеющею влагой
Гаси желаний жгучих острия!

Венцом благоуханным кольца сложит
Страстной стези багряная змея, —
И под лобзаньем тело изнеможет.

III

Как проницает розу солнце дня,
Так на оси всевидящего ока
Мой крестный вихрь, взыграв в лучах с востока,
В тебя проник лобзанием огня.

Моя невеста, видишь ли меня?
Ты вся прекрасна; нет в тебе порока!
Любимого прияла ты глубоко
В чертог пурпурный, негой осеня.

Вся совершенна ты; вся милым зримо!
Вся мной горишь, но мной неопалима;
Вся пламеней цветущих купина.

В моем огне, как ночь, ты опочила;
Я, Ночь, — в тебе... И с твоего же дна
В тебя глядят любви моей светила.

CRUX AMORIS

«Amor e cor gentil son una cosa»...
Тебе разоблачилась, Алигьери,
Любви земной и временной потери
Богоявленная апофеоза.

492

Цвети же, сердце, жертвенная роза!
Их четверо, свершителей мистерий;
И семь мечей, у роковых преддверий,
В тебя войдут, о Rosa Dolorosa!

Испытаны священные мерила;
Оправдана премудрость каждым словом;
Кто любит, видит смерть — и любит дале.

Узнай, жених, невесту в покрывале!
Благоухай, любовь, в венце терновом!
Слетит пчела собрать, что ты творила.

CRUX FLORIDA

Как, сердце-гроб, ты глухо и темно,
Когда уста слагают «Аллилуя», —
Умильные, — все божески милуя,
Что, божеским огнем озарено!

О, солнечность души! Твое зерно —
Ужели мрак? И мертвую хвалу я
Несу, лучась, в причастьи поцелуя?
И мед мой — смерть? И ночь — мое вино?

Как сохлый жезл, прозябший розой рдяной,
Светило дня на вечери страстной
Красуется ль, мертвец, разверстой раной?...

Незримая! не ты ли дышишь мной,
И купою цветет благоуханной
Бесплодный крест моей тюрьмы земной?

ROSA IN CRUCE

Вселенская лазурь божественного свода
Склонилась, ясная, как мудрая Жена, —
И,  в строй высоких правд, как в сон, погружена,
Глядится в зеркало; и зеркало — Природа.

493

И все, что̀ здесь предел, и все, что здесь свобода,
Закон и замысел ее живого сна;
И сладко сердцу знать: его творит она, —
Как солнцу в лоно к ней стремиться от восхода.

Я от корней бежал, но пригвожден к стволу...
Ты улыбаешься... — где крепкий плен распятья?
Дерзает грудь моя соревновать орлу!

Ширококрылый крест открыл тебе объятья!
Ты улыбаешься, ты вечно впереди, —
И ты же розою цветешь в моей груди.

РОЗА ВЕТРОВ

Магнитных сил два стража — Север, Юг,
Дня колыбель и Запад похоронный —
Недвижимы. Ток стрелкой неуклонной
Вселенский крест в небесный вписан круг...

Церера-мать по ниве темнолонной
Скитается; меж тем, в толпе подруг,
Прозерпина подземный топчет луг
И кликами тревожит берег сонный...

О крест пространств! Разлуки крест! Ветров
На том кресте живая роза дышит
И, сея душ посев, волну костров

Средь плача тризн во все концы колышет.
И мир цветет разлукою Креста;
И Розой Крест объемлет — Красота.

ОГНЕННЫЙ ЗМИЙ

Горят по раменьям купальские костры,
И папоротники по зарослям кудесят;
Но деды космами пред гостем занавесят
Волшебных россыпей трущобные шатры.

494

Напрасно в чаще ждать смарагдовой игры:
Шалят ли огоньки — то души куралесят;
И злата тяжкого владыки не отвесят,
Когда не Змий тебя привел на их пиры.

Но если принял ты раздвоенного жала
Горючий поцелуй — и горлицей в груди
Душа невестная блаженно задрожала, —

За верным кладом в лес иди, иль не иди:
Все суженый сулит, чего не знала греза, —
Тому, в ком расцвела души глубинной роза.

ПЛОТЬ И КРОВЬ

I

Святыня плоти, Роза! Чем нежней
Устами к жертве тайной припадаю,
Тем чаша благовонная темней:
Ни нег твоих, ни мук не разгадаю, —

Хоть слышу боль протяжную корней,
И стон шипов: «не тронь, я вся страдаю», —
И крик пронзенный брызнувших огней,
И сладкий вздох: «свершилось, —увядаю».

Измлела ты, невеста, в томной мгле
Желаньем Уст, в которых пламенеет
Двуострый меч!... На молнийном орле

Он ринется, закланной овладеет...
Ты будешь цвесть в божественных Устах,
Оставя долу тлеть умильный прах.

II

Святыня крови, Роза! Нектар пленный,
Багряный сок живительных ключей,
Сокрытый в ночь от ревности лучей,
Слепорожденный пыл, запечатленный -

495

Тобой прозрел на свет первоявленный,
Расцвел из тьмы во сретенье мечей...
Так любящим ты явию очей
Благовестишь о ризе душ нетленной.

Глухая кровь тобою ожила,
Что̀, узница мятежная, летела,
Как буйный конь, грызущий удила,

Теснинами томительного тела...
Но — вольная, — душа, ты восхотела
Благоухать у крестного ствола.

УТРЕННЯЯ МОЛИТВА

Раскроется святая Роза вскоре.
Уж нежной почкой зорьки полоса
Алеется. Прозрачны небеса.
Звезда любви — как парус в ясном море.

Здесь, на холме, в просвеченном просторе,
Меж тем как долу зыблется роса,
Ткачей крылатых слышу голоса,
Что злато ткут в невидимом соборе.

Здесь кипарис, чернец-пустынножитель,
Со мною молится. И капли слез
Легки ланитам освеженных роз.

Разубрана, светла моя обитель...
А на востоке кровь багряных лоз
Кипит чрез край... Осанна, мой Спаситель!

ИТАЛИЯ

В стране богов, где небеса лазурны
И меж олив где море светозарно,
Где Пиза спит, и мутный плещет Арно,
И олеандр цветет у стен Либуриы,

496

Я счастлив был. И вам, святые урны
Струй фэзуланских, сердце благодарно,
Зато что бог настиг меня коварно,
Где вы шумели, благостны и бурны.

Туда, туда, где умереть просторней,
Где сердца сны — и вздох струны — эфирней,
Несу я посох, луч ловя вечерний.

И суеверней странник, и покорней —
Проходит опустелою кумирней,
Минувших роз ища меж новых терний.

РОЗЫ В СУБИАКО

I

Не ветерком колеблемые трости,
Не мужа в мягких складках риз богатых
Вы шли увидеть. Скит на белых скатах —
Обитель горняя. Премудрость, прости.

Как остов — ребра скал, и камни — кости;
И в черепах, под бровью рощ косматых,
Пещер глазницы. А в теснинах сжатых
Беснуется поток в ползучей злости.

Рос дикий терен под апсидой низкой,
Где ночь и день из бездн кромешных аспид,
В утес вгрызаясь, вопиет угрозы.

Но бросился в колючки гость Ассизский,
Чтоб ветхий в нем Адам был внове распят.
С тех пор алеют садом эти розы.

II

Noli eos esse meliores. *

Franciscus

Коль, вестник мира, ты войдешь в покои,
Где прежние твои пируют други,
И нищего прогонят в шею слуги
И нанесут убогому побои:

497

Возвеселись, и не ропщи, что знои
Должны палить и стужей веять вьюги;
Благослови на воинах кольчуги,
На пардах — пятна, и на соснах — хвои.

Мятежных сил не пожелай иными:
Иль Ковача ты мнишь умерить горны?
Всем разный путь и подвиг, свой и близкий.

Иль бросился в колючки брат Ассизский,
Чтоб укротить пронзительные терны?
Но стали терны — розами родными.

СОБОР СВ. МАРКА

Царьградских солнц замкнув в себе лучи,
Ты на порфирах темных и агатах
Стоишь, согбен, как патриарх в богатых
И тяжких ризах кованой парчи,

В деснице три и в левой две свечи
Подъемлющий во свещниках рогатых, —
Меж тем как на галерах и фрегатах
Сокровищниц початки и ключи

В дарохранительный ковчежец Божий
Вселенная несет, служа жезлам
Фригийскою скуфьей венчанных дожей,

По изумрудным Адрии валам;
И роза Византии червленеет
Где с книгой лев крылатый каменеет.

ПОЭТ

В науке царственной, крепящей дух державный,
В повиновении, сей доблести владык,
Ты Музами, поэт, наставлен и привык
Их мере подчинять свой голос своенравный.

498

Зане ты сердце сжег и дал богом язык,
Тебе судили лавр, пророческий и славный,
С плющом, что Пинд взростил и Киферон дубравный
Вещуньи Памяти и матери Музык.

И твой безумный плющ и ужас твой лавровый
Улыбкой озарив Авроры пурпуровой,
Венчальный пламенник вознесшему в ночи

В листву священную вплетают три Хариты, —
Зато что недр земных ты пел земле лучи, —
Божественный цветок престольной Афродиты.

499

АНТОЛОГИЯ РОЗЫ

ЭЛЕГИЧЕСКИЕ ДВУСТИШИЯ

500

АНТОЛОГИЯ РОЗЫ

I
РОЗА ГОВОРИТ:

Мной увенчались веселья живых и трапезы блаженных:
Чьи услаждала пиры, тех украшаю гроба.

II
ИЗИДА

Мнил ученик покрывало поднять сокровенной богини.
В тайную целлу проник: роза в пустынной цвела.

III
SOL INCARNATUS

Роза — нежгучий пожар, благовонное солнце земное,
Вся — покрывало и стыд, вся — откровенье любви.

IV
КУПИНА

Неопалимого терна горящая пламенем купа,
Роза! не твой ли костер видел в пустыне пророк?

501

V
ROSA SOPHIA

Плоть воздохнула: «да будет!» — и Лилия томная встала.
«Fiat» — София рекла; Роза ответила: «есмь».

VI
ЛОТОС

Мудрость! На утреннем Ганге Ты Лотосом водным приснилась;
Розой земной расцвела в аримафейской тени.

VII
КРАТЭР

Роза, в кратэре каком сотворил твою душу Смеситель?
С неба ли солнце низвел? Солнце ль воззвал из земли?

VIII
КИММЕРИЙСКИЕ РОЗЫ

Неувядающих роз сады на реке-Океане,
Ключница Солнца, поит влагой стигийской Заря.

IX
АРКОНА

К солнечным в розах коням вы, арконские белые кони,
Пав под секирами дев, в розах со ржаньем неслись!

Х
ГРОЗА

Ржет кобылица; храпит жеребец; сотрясают копыта
Брачную пажить. В грозу — радуйся, Роза земли!

502

XI
РОЗА-АРМИДА

Копья подруг ополчила и кровию солнц напитала
Лучница-Роза колчан благоухающих стрел.

XII
ПАОЛО И ФРАНЧЕСКА

Юноше красную розу дала чрез решетку невеста:
Два запылали костра, плавя железный закон.

XIII
ЖРИЦЫ КИПРИДЫ

Вас площадной покупает разгул. Вы запомнили, розы,
Чистой блудницы обет, кроткой богини обол.

XIV
ВОЗРАСТЫ

Отроку, роза, ты снилась, и в юноше кровь воспалила.
Мужу ты меч обвила; старости ясной — чело.

XV
ВОСПОМИНАНИЕ

Розы вились по стенам, и жасмины к домику льнули.
Белые дышат — в былом; алые ждут — средь могил.

XVI
ПИР

Осень на пиршестве! Роз лепестки осыпаются в кубки.
Души на алых челнах тонут в тебе, Дионис!

503

XVII
SATURNIA REGNA

Будет времен полнота и Сатурново царство настанет,
Братья, когда расцветут алые розы в снегах.

XVIII
МЕРТВАЯ РОЗА

Розы нетленные мощи, под пурпуром риз каменея,
В мумии хрупкой хранят благоуханный двойник.

XIX
ПОЦЕЛУЙ

Роза — безмолвия дар. Сомкнулися в брачном чертоге
Солнца и Геи уста. Други, молчит поцелуй.

XX
SUB ROSA

Тайна, о братья, нежна: знаменуйте же тайное — розой,
Нежной печатью любви, милой улыбкой могил.

XXI
ULTIMA CERA

Сердца Избраннику дара стыдливого вестница, Роза,
Лиру под лавром певца, крест над могилой обвей.

504

РАЗНЫЕ ЛИРИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

505

РАЗВОД

Розовеет месяц на восходе
Деспота в лeчах златого круга,
Как царица юная, в разводе
Все влюбленная в царя-супруга.

Тучки льнут, златясь, к челну-престолу,
Как дельфины, внемлющие лире;
А Луна, роняя розы долу,
Медлит, млея, в утреннем эфире...

Нет ни лиры боле, ни дельфина
Золотого; нет и лилий лунных.
Знойный глаз один глядит с притина,
Полифем средь агниц белорунных.

И смеется в море Галатея,
И скользит по гребням волн, нагая;
А Циклоп пылает, вожделея
Девы белой — и не досягая.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ БАРКАРОЛА

В ладье крутолукой луна
Осенней лазурью плыла,
И трепет серебряных струн
Текучая влага влекла —

506

Порою... Порою, темна,
Глядела пустынная мгла
Под нашей ладьей в зеркала
Стесненных дворцами лагун.

Не руша старинного сна,
Нас гондола тихо несла
Под арками черных мостов;
И в узких каналах со дна
Глядела другая луна,
И шелестом мертвых листов
С кормою шепталась волна.

И Та, что в тебе и во мне
И розой меж нами цвела,
Сияла, как месяц, светла,
Порою в ночной вышине,
Порою в глубокой волне;
Таилась порою, и мгла,
Казалось, ее стерегла;
Порою лучилась, бела
В небесном, воскресном огне.

АДРИАТИКА

Как встарь, Адриатика, ты
Валов белокосмые главы
Влачишь с исступленьем Агавы,
На тирсе зеленой мечты

Несущей родную добычу,
До отмели грузно домчишь
И, ринув, победно вскричишь,
А берег ответствует кличу

Молчанием, — кличу глубин,
Безумных извечным безумьем,
То вдруг онемелых раздумьем
Все вспомнивших, древних седин..

И хмурится меркнущий свод
Над влажною нивой змеиной,
Как прежде, — как тою годиной,
Как белый вело хоровод

507

Твое неизбывное горе
Пред нами... Две чайки тогда
Летели к тебе. Без следа
Одна утонула в просторе...

Другая... О Муза, молчи
О таинстве смерти и жизни,
Как свадебный факел на тризне,
Как звезды в ожившей ночи,

Как парус в дали, осветленной
Последним румянцем луча,
Что, розы небес расточа,
Скользнул над могилой зеленой...

МОЛЧАНИЕ

Вся горит — и безмолвствует роза,
И не знает, что пел соловей.
Благовонной душою своей
Только в душу нам дышит: «я — роза».

Только в душу нам дышит: «цвету».
Только в очи глядит: «пламенею»...
Полюби соприродную с нею,
Сердце солнце, свою немоту.

БЕЛЫЕ РОЗЫ

М. М. Замятниной

Прими с дыханьем розы в дар
Души моей дыханье
И в нем — живых и близких чар
Родное колыханье, —

Воздушный поцелуй, не мой,
Но более желанный,
Сестра, тоске твоей немой,
Молитве неустанной.

508

Она в дыханье смертных уст
Бессмертие вдыхает
И в них, как этот белый куст,
Тебе благоухает.

ВЗЫСКУЮЩИЕ ГРАДА

С. П. Каблукову

Кто Твоей послушен воле,
Агнец! — миром нелюбимый,
Князя мира ненавидит.
Жаром пламенным знобимый,
В облаках он силы видит,
Видит меч, о меч дробимый,
Видит Слово на престоле.

Не звезда ль Полынь упала
На истоки вод сладимых?
Отравила горечь воды
Родников и рек родимых...
Встала ль вестница Свободы,
Свет с Востока, вождь водимых?
Брат, взгляни из-под забрала!...

Близок день — и миндалями
Жезл прозябнет Аарона!
Узрим все виденье Града,
Нисходящего от Трона!
Брызнут гроздья вертограда;
      Вспыхнет розами Сарона
Твердь над бледными полями!

РОЗА НОЧЕЙ

Ночная темь, и немота,
И слитое души дыханье;
И в купе каждого куста
Глухих амфор благоуханье.

Окутан мраком человек,
Забыв земное имя, бродит,
Как зверь лесной, у темных рек,
И ликов мира не находит.

509

Одна, в огне миров иных,
Бросая полутень с востока,
Дымится роза звезд ночных,
Чуть осязаемо для ока.

ПРОСИНЕЦ

При звездах зеленых
Рдеют в ночь снега;
Утром небо синее,
И холстов беленых
С высей осветленных
Реют полога.

Солнцем высь прогрета;
А полям, в мороз,
И дубраве, в инее,
Снятся ночи лета
Маревами света,
Заревами роз.

ПАЛОМНИЦА

Найди под снежной пеленой
Росток расцветший Розы тайной:
Хранит снегов простор бескрайный
Огонь, тебе родной.

Еще души смятенной сны
Тягчили утренние вежды:
Ты в путь пошла, на зов Надежды,
За вестию Весны.

Обвеянный глухой зимой,
Взлелеянный немой могилой,
Обет неси мне Розы милой,
Паломница, домой.

510

ЗИМНИЕ СУМЕРКИ

Ты в сумерки над зимнею равниной
Покойников постигла ль немоту?
Нагая плоть недвижна под холстиной;
Душа глядит поодаль в пустоту.

Кто к ней летит с возженными свечами
Из бледных бездн? Не все ли ей равно?
Таимое стыдливыми ночами
дню отдано и днем обнажено.

Изжито все: и звездный бред объятий,
И пар лугов, и трепеты зарниц;
Весь истощен глухой сосуд зачатий...
Палил ущерб, и колос падал ниц...

Осенний плач творился над остылой,
И глубже хлад ее окаменил;
И снег над ней простерся, белокрылый,
И плен былой забвеньем осенил...

Бездомная, она не ищет крова,
И медлить ей отрадно над собой,
Пока щадят огни и трубы зова
Победный миг над миром и судьбой.

Но близятся любовных стрел угрозы,
Пронзая синь сгустившихся завес;
И на снегах расцветший призрак розы,
Как дым, зардев, струится до небес.

ДЕНЬ ВОЗНЕСЕНИЯ

На безнадежное свиданье
Иду с надеждой, все земной, —
Хоть знаю: на мое рыданье
Зов не откликнется родной.

И холм, уже не раз весенний,
Безмолвием проговорит
Лишь тайну вечных вознесений
Над тем, что этот прах таит.

511

Но розу алую, живую
Кладу к подножию креста,
И чьи-то, мнится, поцелую
В земле ответствуют уста.

И дышит веянье святое
Из глыб могильной глубины.
Так схоронив кольцо литое,
Мы с Матерью обручены.

ЛЕБЕДЬ

На темный кипарис повешенную лиру
Зачем ты розами веселого венца,
О Муза, убрала? Поешь ли счастье миру
На струнах скорбного певца?

«Есть реки радости, неведомые Нилы,»—
Пророчишь, нежная, — «блаженства есть моря.
Когда б живущий род приял от неба силы
В них погрузиться, не сгоря!

«Пощада вышняя сокрыла эти воды,
И милость недр глухих замкнула их ключи,
Доколь раскал сердец родит алмаз свободы
В неугасающей печи.

«Но ты, в чьем горне боль и грех перегорели,
Тая в лесу свой след (дабы не умереть
Тому, кто за тобой сойдет в сии купели), —
Как лебедь, пеньем Бога встреть.

«Святым возвеселясь и новозданным ликом,
Прострись, как снежный челн, в сияющую даль,
Чтоб мир, прислушавшись к твоим пронзенным кликам,
Вздохнул: «Пловец, тебя не жаль»...

БЕЛЬТ

1

С утра стучит и числит посох
Покорность верную шагов.
Уж остывает в тусклых росах
Истомный червленец лугов.

512

И чашу хладных вод Психея
К запекшимся несет устам;
И Веспер, слезно пламенея,
Зовет к покою и к звездам.

2

Но ты все та ж, душа, что встаре!
Гляжу на эти берега,
На море в розовом пожаре,
На усыпленные луга,

На смутные косматых елей
В бессонных сумерках шатры, —
Как через облако похмелий
Мы помним яркие пиры.

3

Гул ветра, словно стон по елям
Протянутых воздушных струн,
И белой ночью к плоским мелям
Бегущий с рокотом бурун. —

Не сбор ли дедов светлооких
Из крепкого заклепа рун;
Из волн глубоких, дней далеких —
Арконских тризн седой канун?

4

Где не с лампадой рудокопа
Читаем библию времен,
Где силлурийского потопа
Ил живоносный обнажен, —

Осталось в бытии, что было,
Душа благую слышит весть, —
Окаменело и застыло,
Но в вечно сущем вечно есть.

513

5

Ни тьма, ни свет: сестры и брата
Волшебный брак... От их вины
Земля безумием объята,
Глаза небес отвращены.

Не хочет небо звездным блеском
Благословить нагих услад;
И лишь цветы по перелескам
Лиловый расширяют взгляд.

6

Душа, прими и Север серый,
Где древле сладкая вода
Отмыла от гранитов шкеры
Безбрежным половодьем льда,

Растопленного новолетьем
Солнц медленных; где дух ветров
С водой и камнем входит третьим,
Как свой в семье, под хвойный кров.

7

До хмурых сосен, в сумрак бледный,
От светлых и сладимых струй —
Как люто змий взвился победный,
Огня летучий поцелуй!

Но глыбам обомшелым ведом
Сообщник стародавних чар,
Как родич-папоротник дедам,
Почуявшим купальский жар.

514

8

В тебе ли все, что сердцу светит,
Таилось от начала дней,
И всем, душа, что взор отметит,
Себя ты познаешь верней?

Или, по знаменьям неложным
Гадая: «здесь моя любовь,» —
Ты в души посохом дорожным
Стучишься, входишь, — ищешь вновь?

9

Цветет по зарослям прибрежным,
Что крадут моря янтари,
Шиповник цветом белоснежным,
То цветом крови иль зари.

И мнится: здесь живая Роза,
Моя, раскрылась! здесь цветет!...
И долго нежная заноза
Шипов любви не отдает.

515

ФЕОФИЛ И МАРИЯ
ПОВЕСТЬ В ТЕРЦИНАХ **

516

Когда Христова церковь, как невеста
Пред свадьбой, убиралась в лепоту,
И риз неопалимых, что асбеста

Надежнее в день судный, чистоту
Стал каждый ткать, дабы во слове многой
Грядущему последовать Христу:

Обычай верных был — лептой убогой
Ему святить любовь земную в дар,
В супружестве искусом воли строгой

Порабощать плотских прельщений жар —
И, девство соблюдя на брачном ложе,
Таить в миру мирских плененье чар.

И вера та ж, и рвенье было то же
У юных двух; содружеством отцов
Помолвлены съизмлада, — «Вечный Боже,» —

Молились оба, — «ангельских венцов
Нам порознь не подъять; покрой же вместе
Двоих одною схимой чернецов».

И рассудилось вкупе им, невесте
И жениху, сходить в недальний скит
И тайный дать обет в священном месте.

В путь вышли рано. Белый зной томит.
Меж кипарисов, в ложе саркофага,
Окован гулким камнем, ключ гремит.

На мраморе печать Господня стяга
Среди крылатых гениев и лоз;
В янтарных отсветах дробится влага.

Над ней лик Девы, и венок из роз.
Две горлицы по краю водоема
Плескаются. Поодаль стадо коз.

517

Как золотая сеть — над всем истома.
На две тропы тропа разделена,
Приведшая паломников из дома.

Молитвою немой поглощена
Мария. Феофил возносит Ave.
Испить от светлых струй встает она.

Не сон ли сердца видят очи въяве?
Вспорхнули птицы... падают цветы:
Пред ним она, — в живой и новой славе.

Не Ты ль убранством нежной красоты
Одела, Дева-Мать, его подругу?
Своим венком ее венчала Ты!

И юноше, как брату и супругу,
Она кладет на кудри свой убор...
Глубоко в очи глянули друг другу,

И новое прочел во взоре взор...
Склоняются, потупясь, на колена,
Но в сердце новый слышат приговор.

Псалмы лепечут... Прелестию плена
Греховного их мысль обольщена;
И тают словеса, как в море пена,

А помыслы, как темная волна,
Стремятся вдаль, мятежась и тоскуя,
И грудь унылой смутой стеснена.

Уж обменить не смеют поцелуя,
Пречистой робко розы отдают
И согласуют робко «Аллилуя».

И молча в путь, без отдыха, идут
Крутой тропой: зовет их скит нагорный,
Спасаемых спасительный приют.

Где над ущельем дуб нагнулся черный,
У врат пещеры старец предстоит
Немой чете, суду его покорной.

518

Им укрепиться пищею велит;
Пшеном и медом потчует янтарным
И влагой родниковою поит.

Когда ж молитвословьем благодарным
Скончали гости трапезу, медвян
Стал солнца низкий свет, и златозарным

Иконостасом, нежно осиян,
Простерся белый скит над синим долом;
И речь повел, кто был им свыше дан

В  предстатели пред Божиим престолом,
Дабы, за них прияв ответ, елей
Пролить в их грудь, смятенную расколом.

«О чада!» говорил он: «что милей
Отцу Любви, чем двух сердец слиянье?
Что пламени двусветлого светлей?

Пречистая Сама им одеянье
Соткет—единый свадебный виссон.
Единым будет их в раю сиянье.

Мужайтеся! Мимоидет, как сон,
Земная радость и земная мука,
И неизбежная страда времен.

Зане, о дети, здесь любовь — разлука,
А там — союз; и за небесный плод
Болезненность земных родов — порука.

Идущих на закат иль на восход,
Не то же ль солнце вас догонит вскоре —
Иль поздно встретит, встав на небосвод?

Смесится ль кровь, замкнется ли в затворе
От милой плоти алчущая плоть, —
Ах, суд один в двуликом приговоре!

Хотите ль смерти жало побороть, —
Гасите жала огненные тела!
С крылатых плеч, как ветхая милоть,

519

Темница разделенья, у предела,
Запретного очам, должна упасть:
Блажен, кого Христова плоть одела.

Но тот приемлет смерть, кто принял страсть;
Отяготела над его лучами
Сырой земли, родительницы, власть.

Разлучница таится за плечами
Супругов, обручившихся земле,
И сторожит их страстными ночами,

И похищает одного во мгле.
Кто в тленье сеет, в тленьи тот и в смраде
Прозябнуть должен. Мир лежит во зле.

Духовному в духовном вертограде
Зачатие от Слова суждено;
Но перстный да не мыслит о награде.

Не оживет, коль не умрет, зерно.
Земли лобзайте лоно! Ей вы милы,
Единого из вас возьмет оно.

Иль в смертный час, избегших льстивой силы,
Впервые сочетает и вполне, —
Разлуку предваривших до могилы.

Свободны вы. В сердечной глубине
Ваш темный жребий. В эту ночь вигилью
Со мной творите. Весть придет во сне».

И с головой покрыв эпитрахилью
Трепещущих, наставник возгласил:
«Ты, кто слиял Израиля с Рахилью,

Дай смертным помощь благодатных сил,
Небесный Отче! Жертвенною кровью
Свой вертоград, Христе, Ты оросил:

Любовь их укрепи Твоей любовью
И жертве правой, Агнец, научи!
Склонись, о Дух Святый, ко славословью

520

Сердец горящих, и Твои лучи
Да озарят путь верный ко спасенью
Стоящим у распутья в сей ночи.

Ты любящим, объятым смертной сенью,
Сам, Господи, благовестил обет:
Все приобщимся в теле воскресенью».

Заутра, чуть скользнул в апсиду свет,
Коленопреклоненных разбудила
Речь старца: «Дайте, чада, свой ответ».

Еще дремота нудит Феофила
Прильнуть челом ко льду старинных плит;
Но за руку Мария выводила

Его из тесной церкви. День пролит
С лазури в атриум; и розовеет,
В углу, колонны серый монолит.

Благоуханной свежестию веет
Нагорный воздух. Стоя голубей,
Как снег в заре, по архитраву рдеет.

Слиян с их воркованьем плеск зыбей,
Лепечущих в ограде водоема,
У ног Владычицы Семи Скорбей.

Там, на пустом дворе Господня дома,
Склонилося Мария но траву,
Как бы вселеньем некиим влекома;

И к росной зелени прижав главу,
Сырую землю так лобзала нежно,
Как будто мать узрела наяву.

За нею спутник, помолясь прилежно,
На луг поник и персть облобызал.
И встали вместе, глядя безмятежно

На старца взором светлым. И сказал
Монаху Феофил: «Дорогу, авва,
Всевышний нам согласно указал.

521

Его да будет слава и держава!
Приемлем на земле Его закон,
И не умалим матернего права.

Я на молитве задремал, и сон
Мне снился дивный! Будто голубые
Покинув воды, в зеркальный затон

Заплыли мы в ладье. Струи живые —
Бездонная прозрачность. Из челна
Цветы берем прибрежные. Мария —

Вдруг уронила розу. Глубина
Ее не отдает. И дале, дале
Тонула роза: нет затону дна.

Тонула — и росла в живом кристалле,
И светит солнцем алым из глубин.
Мария сходит, в белом покрывале,

В текучий блеск — достать небесный крин,
Как некий дух по лестнице эфирной, —
Все дале, дале... Я в челне — один.

Глубоко подо мной, во мгле сафирной,
Как пурпур — солнце несказанных недр;
А сверху слышу пенье братьи клирной:

Прям на горе, стреми, ливанский кедр,
В лазурь широколиственные сени,
А корни в ночь; и будь, как Матерь, щедр!

И голос, авва, твой: Когда колени
Склонит Мария наземь, припади
К земле ты сам, и смело на ступени,

Ведущие в чертог ее, сойди!
С ней браком сочетайся и могилой, —
И солнце обретешь в ее груди».

Тогда Мария молвила: «Все милый
Тебе и за меня сказал. Аминь!
На утро сонный облак быстрой силой

522

Мой дух объял. Струился воздух, синь, —
И вод хрусталь синел. Девичьи руки
Ко мне тянулись. — Скинь же, слышу, скинь

Венок из роз, — возьми нарцисс разлуки —
Дай розы нам... — Роняла я с венка
За розой розу — усладить их муки.

Все раздала... И, как свирель, звонка,
Мольба ребенка, мнится, — долетела:
«Дай мне со дна ту розу»... Глубока

Была вода. Но я ступить посмела
В эфир текучий; и по сонму вод
Все дале, дале я —не шла, летела

За дивной розой. А она растет,
Живое солнце влажных недр. И мнится —
Спешить должна я: милый в лодке ждет.

Но рдяный свет алеет и дробится
В прозрачной влаге, и моя стопа
Невольно к очагу его стремится.

Что было после, — как мне знать? Слепа:
Я обмерла у темного порога
Пречистой Розы. Кончилась тропа,

До двери доструилася чертога.
Лежала я на целинах земли,
Где Роза недоступная — у Бога.

Меня позвал ты... Отче, не могли
Мы вознестись к небесному воскрылью:
В союзе тел нам смерть приять вели».

Вновь старец их одел эпитрахилью
И, разрешив грехи, благовестил
Готовиться к блаженному усилью

Бессмертной Вечери; сам причастил
Святых Даров и, бремя сняв печалей,
С благословеньем светлых отпустил. —

523

Вина, веселий и своеначалий
И навиих гостин пришла пора —
Дни майской розы, праздники Розалий.

Несут невеста и жених с утра
На кладбище цветочные корзины;
Погасло солнце — хоровод, игра,

Семейный пир в венках. Уж в домовины
Живые шлют гостей. Приспел конец
Веснянкам. У невесты вечерины:

Идти заутра деве под венец.
Венцами две хмельных лозы согнуты
И белой повиты волной овец, —

И в храме на чела легли. Задуты
Светильники; лишь в свадебный покой
Дан факел. Двери за четой примкнуты.

Какая мощь пахучая, какой
Избыток роз в опочивальне душной!
Желаний новых негой и тоской

Они болеют. Тению воздушной
Меж ними та, что накликал монах;
Но все равно душе, всему послушной.

Им кажется, что в дальних, ранних снах
Себя Мариею и Феофилом
Они встречали. В пурпурных волнах

Ведется ныне челн чужим кормилом.
Скупая грудь рассеклась и приют
Неведомым открыла, многим силам.

Друг друга знают, и не узнают;
Но тем жадней друг друга вожделеют, —
Как будто в них из брачной чаши пьют

Мирьяды разлученных душ... Хмелеют
Забвением и, вспоминая вновь
Любимый лик иль имя, веселеют

524

Разгадкой нежной. Но глухая кровь,
Как вал пучин, покроет их и смоет
С души безумной кроткую любовь,

И вдаль умчит, и на зыбях покоит,
Безликих, слитых с пеною морей;
То разлучит в две силы, то удвоит,

Смесив в одну; то в яростных зверей
Их обратит, и гнев вдохнет в их голод, —
А запах роз все гуще, все острей...

Так два венца ковал, свергаясь, молот.
Мария спит. Встал с ложа Феофил
И вышел в предрассветный, росный холод.

Кто мужеский состав в нем укрепил?
Впервые тело — плоть, и остов — кости,
А жилы — жизнь и радость новых сил.

Босой, идет, пути не видя. Гости
Скользят окрест в подземные дома...
И сам озрелся на родном погосте.

Как вырез — чащи кипарисной тьма
По золоту. Рассыпалась уныло
На мрамор ели темной бахрома.

Грудь замерла, и развернула крыла
Душа, о тех возжегшися мольбой,
За кем чертог свой Мать-Земля закрыла.

Пред ним — Мария, в дымке голубой,
И молвит, в белую одета столу:
«Все розы разроняла я с тобой,

«О Феофил! пусти за розой долу».
И сходит в голубеющий кристалл,
Разверзшийся по тайному глаголу.

Прозрачным взору сад могильный стал,
И просквозила персть — пучиной света
Зыбучего. На дне рубин блистал,

525

Святая Роза Нового Завета, —
Как Пасха красная ночных глубин,
Как светоч свадебный Господня лета!

Но меч златой восставший исполин
Меж ними бездной розы простирает —
И Феофил в златом челне один...

Опомнился... Гробницы спят. Играет
На небе солнце... Сладостной тоской
И вещей болью сердце замирает.

Спешит из царства мертвых в мир людской:
Еще ли нежит мглою благовонной
Дрему любимой свадебный покой?

Еще ль... Напев он слышит похоронный,
Плач и смятенье в доме... Умерла...
Вы, розы, выпили дыханье сонной!

Свершилось. Громким голосом «Хвала
Владыке в вышних» — он воспел и с гимном
Из дома вышел, вышел из села. —

Посхимился в скиту гостеприимном
Брат Феофил. Потом в пещерах скал
Уединенным затаился скимном.

Но и под спудом пламенник сверкал
Подвижнической славой. Некий инок
Отшельника сурового взыскал,

Что с князем мира долгий поединок
Вел в дебрях горных. В оную пору
Справлялись дни веселий и поминок,

Розалии весенние, в миру.
И пришлецу помог пустынножитель,
И дал ночлег близ кельи ввечеру.

Проснулся ночью темной посетитель,
Прислушался — мечта ль пленяет слух?
Канон созвучный огласил обитель.

526

Раздельно внемлет инок пенью двух.
Кто с мужеским глас женский согласует?
Жена ль в пещере — иль певучий дух?

Он знаменьем Христовым знаменует
Себя и мрак окрест. Чу, снова стих
Молитвенный два голоса связует...

И с отзвуком таинственным затих...
Но слышатся из недр глубокой кельи
Шаги, и речь, и тихий плач двоих...

Охвачен ужасом, в ночном ущельи
Тропу скользящим посохом чернец
Нащупать хочет. А за ним, в весельи

Ликующем, как благостный гонец,
Из каменного склепа гимн пасхальный
Доносится... Нисходит с круч беглец,

Сомнением смятенный, как опальный
Святынь изгнанник. Скорбь его томит,
Мятежный гнев, и страх первоначальный.

Взыграло солнце. Жаркое, стремит
Свой путь к притину... В ложе саркофага,
Меж древних кипарисов, ключ гремит.

На гробе Агнец держит древко стяга
Среди крылатых гениев и лоз;
В янтарных отсветах дробится влага;

Над ней лик Девы, и венок из роз.
Как золотая сеть над всем истома.
Молитвенно склоненный, даром слез

Утешен путник. К чаше водоема
Две горлицы слетелись... И долит
Усталого полуденная дрема.

Эфир безбрежно-голубой пролит
Пред сонными очами. Голос струнный
Ему воззреть и весть приять велит.

527

Два лика спящий видит. Схимник в юной
Красе — как солнце. Подле — лик жены
Из-под фаты мерцает славой лунной.

Пожаром роз они окружены,
И крест меж них горит лучами злата;
И в якорь их стопы водружены —

Из серебра, и меди, и агата.
И крестный корень — якорь; ствол же — меч;
Их разделяет лезвие булата.

И слышит спящий их двойную речь:
«Нас сочетавший нас и разлучает,
Пока на дно не может якорь лечь.

«Но кто укоренился, обручает
С луною солнце. Ныне в глубинах
Златая цепь блаженных нас качает.

«Когда ж в земных увязнет целинах
Двузубец тяжкий, меч мы приподымем:
Ладья златая ждет нас на волнах.

«В Христовом теле плотью плоть обымем,
И будем меч один в ножнах однех,
И имя в Нем единое приимем.

«Имеющий Невесту есть Жених.
Мариею и Феофилом в мире
Вы знали верных. Радуйтесь за них!» —

И потонули в сладостном эфире...
Лицом земли сквозит святая синь;
И в путь идет смиренный инок в мире.

Отцу Любви хвала в веках. Аминь.

528

ЭПИЛОГ

529
530

EDEN

1

О глубина любви, премудрости и силы,
Отец, Тебя забыли мы, —
И сердцем суетным безжизненно унылы,
И свод над нами — свод тюрьмы.
И счастье нам — подвал скупого безучастья,
Иль дымных, душных чар обман;
В тебе ж, Отец живых, уже не черплем счастья,
О изобилья Океан!

2

Не знаем счастья мы, как невод золотого,
Что, рыбарь, кинул Ты в эфир, —
Как стран полуденных прозрачность разлитого
Из нежных чаш на щедрый мир,
Где все цветы цветут и жизнь волнует недра,
Где с розой дружен кипарис,
И пальмы столп нагой, и ствол ветвистый кедра
С орлами к солнцу вознеслись;

3

Где легких веяний лелеют растворенья
Рай незабывчивой души,

531

В чьем верном зеркале невинны все творенья,
Все первозданно хороши,
И зло, — как над костром, разложенным в дуброве,
Свивается летучий дым, —
Вотще Твои лес мрачит в его зеленой славе,
Мечом гонимо голубым.

4

То счастье не на миг, не дар судеб и часа,
Оно недвижно и полно;
В нем дух растет, неся, как склоны Чимбораса,
Лед и лианы заодно.
То счастье — цельное, как в теле радость крови,
Что в сердце бьет Твоим ключом,
Отец, чтоб ринуться — Сыновней ток любови —
В сеть жил алеющим лучом.

5

То — Индия души, таинственно разверстой
Наитиям Души Одной,
Что с нею шепчется —зарей ли розоперстой,
Иль двухнедельною луной
На пепле розовом, когда ее величье
Ревнует к полной славе дня,
Нагой ли бездною, разоблачась в обличье
Отвсюду зрящего огня.

6

И только грудь вздохнет: «Твоя да будет Воля,» —
Отец, то счастье нам дано,
И клонится душа, Твой колос, ветром поля,
И наливается зерно.
И Сын рождается, и кротко волю нудит:
«Встань, жнец, и колос Мой пожни».
Так полночью глухой невесту голос будит...
Чу, хоры... и огни, огни!

532

7

Зане из Отчего (и в нас, как в небе) лона
Существенно родится Сын,
И отраженная мертва Его икона
Над зыбью сумрачных пучин,
Где одинокая, в кольце Левиафана,
Душа унылая пуста...
Но ты дыханием Отца благоуханна,
Душа невестная, — о радостная рана!
И Роза — колыбель Креста.

533
534
535

следующий раздел / next section

 

Источник: Вяч. И. Иванов. Собрание сочинений. Т.2. Брюссель, 1974
© Vjatcheslav Ivanov Research Center in Rome, 2006