РВБ: Вяч. Иванов. Критические издания. Версия 1.0 от 9 марта 2010 г.

ПРОМЕТЕЙ
Трагедия

 411. РМ. 1915. № I, под загл. «Сыны Прометея», без деления на действия и явления, без предисловия, с вар. — Иванов В. И. Прометей. Пб., 1919. Автограф РНБ — наброски плана трагедии. Отдельное издание «Прометея» поначалу было запрещено, состоялось благодаря вмешательству М. Горького (см. Блок. Т. [9]. С. 466, 593). В предисловию к этому изданию, касаясь основного смысла трагедии, Иванов писал: «Предлежащее лиро-драматическое произведение есть трагедия, — во-первых, действия как такового; во-вторых, самоистощения действенной личности в действии; в-третьих, преемственности действия. В общем — трагедия титанического начала, как первородного греха человеческой свободы». «Прометей» — заключительная часть драматической трилогии Иванова, задуманной в 1903 г. Вторая — «Ниобея» — не была закончена. Значительный отрывок из нее впервые обнародован в наши дни (Ежегодник 1980. С. 186—201). Относительно же «Прометея» неясно, существовал ли он вообще в первоначальном замысле. И все же именно «Прометей», по справедливому суждению Ю. К. Герасимова во вступительной статье к публикации «Ниобеи» (С. 178—185), «объективно завершил замысленную Вяч. Ивановым и брошенную им на полпути трилогию в том смысле, что это произведение вобрало в себя главные идеи „Тантала“ и „Ниобеи“ и придало телеологический смысл богоборческому титаническому индивидуализму их героев». К осени 1907 г. Иванов надеялся приготовить «Прометея» к печати (письмо к Брюсову от 1 июня 1907 г. // ЛН. 1976. Т. 85. С. 498), однако это намерение тогда не осуществилось. «Прометей» вызвал ряд противоречивых оценок в критике и истории литературы. Так, Брюсов, отдавая должное стихотворному мастерству Иванова («стихи трагедии, сами по себе, поистине прекрасны»), утверждал, что трагедия «остается любопытным образцом „творчества в пустоте“» (XC. 1921. № 2. С. 60). Однако это утверждение Брюсова в дальнейшем не было поддержано критиками и литературоведами, на каких бы идейных позициях они ни находились. Так, А. Прибыловский писал в берлинском журнале «Новая русская книга» (1921. № 6): «Перед нами изумительная по глубине миросозерцания и по художественной изобразительности трагедия „титанического начала, как природного греха человеческой свободы“» (С. 13). И. М. Нусинов в 1937 г. утверждал, что трагедией «Прометей» Иванов «стремился противодействовать революции» (Нусинов И. М. История литературного героя. М., 1958. С. 137). По мнению И. М. Машбиц-Верова, Ивановым «развенчивается величайший образ гуманиста-богоборца, а с ним и гуманизм»

336

(Машбиц-Веров И. Русский символизм и путь Александра Блока. Куйбышев, 1969. С. 153). В противоположность двум последним суждениям А. Ф. Лосев в результате глубокого, хотя и по необходимости краткого рассмотрения «Прометея» приходит к выводу, что трагедия Иванова «является замечательным произведением в контексте всех новоевропейских Прометеев». В особую заслугу автору ставится то, что он восстановил «древний космогонизм античного мифа, в то время как в новой и новейшей литературе Прометей почти всегда оказывался символом только свободы человеческого духа, свободы науки и техники, свободы философии, свободы художественного творчества или свободы общественно-политической». Образ Прометея «является колоссальным обобщением, так что ставится вопрос о законности человеческого индивидуализма перед лицом вселенской полноты, которая им была нарушена» (Лосев А. Ф. Проблема символизма и реалистическое искусство. М., 1976. С. 282—287).

Д. 2, явл. 1. Когда горит война со всеми всех. Ср. известное выражение английского философа XVII века Т. Гоббса «Война всех против всех» («Левиафан». Ч. I. Гл. 13—14).

© Электронная публикация — РВБ, 2010.
РВБ