РВБ: Вяч. Иванов. Прижизненные издания. Версия 1.0 от 9 марта 2010 г.
183

ѲЕОФИЛЪ И МАРІЯ.
ПОВѢСТЬ ВЪ ТЕРЦИНАХЪ.

184
185

Когда Христова церковь, какъ невѣста
Предъ свадьбой, убиралась въ лѣпоту,
И ризъ неопалимыхъ, что асбеста

Надежнѣе въ день судный, чистоту
Сталъ каждый ткать, дабы во славѣ многой
Грядущему послѣдовать Христу:

Обычай вѣрныхъ былъ — лентой убогой
Ему святить любовь земную въ даръ,
Въ супружествѣ искусомъ воли строгой

Поработить плотскихъ прельщеній жаръ —
И, дѣвство соблюдя на брачномъ ложѣ,
Таить въ міру мірскихъ плѣненье чаръ.

И вѣра та жъ, и рвенье было то же
У юныхъ двухъ; содружествомъ отцовъ
Помолвлены съ измлада, — „Вѣчный Боже,“· —

Молились оба, — „ангельскихъ вѣнцовъ
Намъ порознь не подъять; покрой же вмѣстѣ
Двоихъ одною схимой чернецовъ“.

И разсудилось вкупѣ имъ, невѣстѣ
И жениху, сходить въ недальній скитъ
И тайный дать обѣтъ въ священномъ мѣстѣ.

Въ путь вышли рано. Бѣлый зной томитъ.
Межъ кипарисовъ, въ ложѣ саркофага,
Окованъ гулкимъ камнемъ, ключъ гремитъ.

На мраморѣ печать Господня стяга
Среди крылатыхъ геніевъ и лозъ;
Въ янтарныхъ отсвѣтахъ дробится влага.

186

Надъ ней ликъ Дѣвы, и вѣнокъ изъ розъ.
Двѣ горлицы по краю водоема
Плескаются. Поодаль стадо козъ.

Какъ золотая сѣть — надъ всѣмъ истома.
На двѣ тропы тропа раздѣлена,
Приведшая паломниковъ изъ дома.

Молитвою нѣмой поглощена
Марія. Ѳеофилъ возносятъ Ave.
Испить отъ свѣтлыхъ струй встаетъ она.

Не сонъ ли сердца видятъ очи въявѣ?
Вспорхнули птицы... падаютъ цвѣты:
Предъ нимъ она, — въ живой и новой славѣ.

Не Ты ль убранствомъ нѣжной красоты
Одѣла, Дѣва-Мать, его подругу?
Своимъ вѣнкомъ ее вѣнчала Ты!

И юношѣ, какъ брату и супругу,
Она кладетъ на кудри свой уборъ...
Глубоко въ очи глянули другъ другу,

И новое прочелъ во взорѣ взоръ...
Склоняются, потупясь, на колѣна,
Но въ сердцѣ новый слышатъ приговоръ.

Псалмы лепечутъ... Прелестію плѣна
Грѣховнаго ихъ мысль обольщена;
И таютъ словеса, какъ въ морѣ пѣна,

А помыслы, какъ темная волна,
Стремятся вдаль, мятежась и тоскуя,
И грудь унылой смутой стѣснена.

Ужъ обмѣнить не смѣютъ поцѣлуя,
Пречистой робко розы отдаютъ
И согласуютъ робко „Аллилуя“.

187

И молча въ путь, безъ отдыха, идутъ
Крутой тропой: зоветъ ихъ скитъ нагорный,
Спасаемыхъ спасительный пріютъ.

Гдѣ надъ ущельемъ дубъ нагнулся черный,
У вратъ пещеры старецъ предстоитъ
Нѣмой четѣ, суду его покорной.

Имъ укрѣпиться пищею велитъ;
Пшеномъ и медомъ потчуетъ янтарнымъ
И влагой родниковою поитъ.

Когда жъ молитвословьемъ благодарнымъ
Скончали гости трапезу, медвянъ
Сталъ солнца низкій свѣтъ, и златозарнымъ

Иконостасомъ, нѣжно осіянъ,
Простерся бѣлый скитъ надъ синимъ доломъ;
И рѣчь повелъ, кто былъ имъ свыше данъ

Въ предстатели предъ Божіимъ престоломъ,
Дабы, за нихъ пріявъ отвѣтъ, елей
Пролить въ ихъ грудь, смятенную расколомъ.

„О чада!“ говорилъ онъ: „что милѣй
Отцу Любви, чѣмъ двухъ сердецъ сліянье?
Что пламени двусвѣтлаго свѣтлѣй?

Пречистая Сама имъ одѣянье
Соткетъ — единый свадебный виссонъ.
Единымъ будетъ ихъ въ раю сіянье.

Мужайтеся! Мимоидетъ, какъ сонъ,
Земная радость и земная мука,
И неизбѣжная страда временъ.

Зане, о дѣти, здѣсь любовь — разлука,
А тамъ — союзъ; и за небесный плодъ
Болѣзненность земныхъ родовъ — порука.

188

Идущихъ на закатъ иль на восходъ,
Не то же ль солнце васъ догонитъ вскорѣ —
Иль поздно встрѣтитъ, вставъ на небосводъ?

Смѣсится ль кровь, замкнется ли въ затворѣ
Отъ милой плоти алчущая плоть, —
Ахъ, судъ одинъ въ двуликомъ приговорѣ!

Хотите ль смерти жало побороть, —
Гасите жала огненныя тѣла!
Съ крылатыхъ плечъ, какъ ветхая милоть,

Темница раздѣленья, у предѣла,
Запретнаго очамъ, должна упасть:
Блаженъ, кого Христова плоть одѣла.

Но тотъ пріемлетъ смерть, кто принялъ страсть;
Отяготѣла надъ его лучами
Сырой земли, родительницы, власть,

Разлучница таится за плечами
Супруговъ, обручившихся землѣ,
И сторожитъ ихъ страстными ночами,

И похищаетъ одного во мглѣ.
Кто въ тлѣнье сѣетъ, въ тлѣньи тотъ и въ смрадѣ
Прозябнуть долженъ. Міръ лежитъ во злѣ.

Духовному въ духовномъ вертоградѣ
Зачатіе отъ Слова суждено;
Но перстный да не мыслитъ о наградѣ.

Не оживетъ, коль не умретъ, зерно.
Земли лобзайте лоно! Ей вы милы,
Единаго изъ васъ возьметъ оно.

Иль въ смертный часъ, избѣгшихъ льстивой силы,
Впервые сочетаетъ и вполнѣ, —
Разлуку предварившихъ до могилы.

189

Свободны вы. Въ сердечной глубинѣ
Вашъ темный жребій. Въ эту ночь вигилью
Со мной творите. Вѣсть придетъ во снѣ“.

И съ головой покрывъ эпитрахилью
Трепещущихъ, наставникъ возгласилъ:
„Ты, кто сліялъ Израиля съ Рахилью,

Дай смертнымъ помощь благодатныхъ силъ,
Небесный Отче! Жертвенною кровью
Свой вертоградъ, Христе, Ты оросилъ:

Любовь ихъ укрѣпи Твоей любовью
И жертвѣ правой, Агнецъ, научи!
Склонись, о Духъ Святый, ко славословью

Сердецъ горящихъ, и Твои лучи
Да озарятъ путь вѣрный ко спасенью
Стоящимъ у распутьи въ сей ночи.

Ты любящимъ, объятымъ смертной сѣнью,
Самъ, Господи, благовѣстилъ обѣтъ:
Всѣ пріобщимся въ тѣлѣ воскресенью“.

Заутра, чуть скользнулъ въ апсиду свѣтъ,
Колѣнопреклоненныхъ разбудила
Рѣчь старца: „Дайте, чада, свой отвѣтъ“.

Еще дремота нудитъ Ѳеофила
Прильнуть челомъ ко льду старинныхъ плитъ;
Но за руку Марія выводила

Его изъ тѣсной церкви. День пролитъ
Съ лазури въ атріумъ; и розовѣетъ,
Въ углу, колонны сѣрый монолитъ.

Благоуханной свѣжестію вѣетъ
Нагорный воздухъ. Стая голубей,
Какъ снѣгъ въ зарѣ, по архитраву рдѣетъ.

190

Сліянъ съ ихъ воркованьемъ плескъ зыбей,
Лепечущихъ въ оградѣ водоема,
У ногъ Владычицы Семи Скорбей.

Тамъ, на пустомъ дворѣ Господня дома,
Склонилася Марія на траву,
Какъ бы вселеньемъ нѣкіимъ влекома;

И къ росной зелени прижавъ главу,
Сырую землю такъ лобзала нѣжно,
Какъ будто мать узрѣла наяву.

За нею спутникъ, помолясь прилежно,
На лугъ поникъ и персть облобызалъ.
И встали вмѣстѣ, глядя безмятежно

На старца взоромъ свѣтлымъ. И сказалъ
Монаху Ѳеофилъ: „Дорогу, авва,
Всевышній намъ согласно указалъ.

Его да будетъ слава и держава!
Пріемлемъ на землѣ Его законъ,
И не умалимъ матерняго права.

Я на молитвѣ задремалъ, и сонъ
Мнѣ снился дивный! Будто голубыя
Покинувъ воды, вь зеркальный затонъ

Заплыли мы въ ладьѣ. Струи живыя —
Бездонная прозрачность. Изъ челна
Цвѣты беремъ прибрежные. Марія —

Вдругъ уронила розу. Глубина
Ея не отдаетъ. И далѣ, далѣ
Тонула роза: нѣтъ затону дна.

Тонула — и росла въ живомъ кристаллѣ,
И свѣтитъ солнцемъ алымъ изъ глубинъ.
Марія сходитъ, въ бѣломъ покрывалѣ,

191

Въ текучій блескъ — достать небесный кринъ,
Какъ нѣкій духъ по лѣстницѣ эѳирной, —
Все далѣ, далѣ... Я въ челнѣ — одинъ.

Глубоко подо мной, во мглѣ сафирной,
Какъ пурпуръ — солнце несказанныхъ нѣдръ;
А сверху слышу пѣнье братьи клирной:

Прямъ на горѣ, стреми, ливанскій кедръ,
Въ лазурь широколиственныя сѣни,
А корни въ ночь; и будь, какъ Матерь, щедръ!

И голосъ, авва, твой: Когда колѣни
Склонитъ Марія наземь, припади
Къ землѣ ты самъ, и смѣло на ступени,

Ведущія въ чертогъ ея, сойди!
Съ ней бракомъ сочетайся и могилой, —
И солнце обрѣтешь въ ея груди“.

Тогда Марія молвила: „Все милый
Тебѣ и за меня сказалъ. Аминь!
На утро сонный облакъ быстрой силой

Мой духъ объялъ. Струился воздухъ, синь, —
И водъ хрусталь синѣлъ. Дѣвичьи руки
Ко мнѣ тянулась. — Скинь же, слышу, скинь

Вѣнокъ изъ розъ, — возьми нарциссъ разлуки —
Дай розы намъ... — Роняла я съ вѣнка
За розой розу — усладить ихъ муки.

Всѣ раздала... И, какъ свирѣль, звонка,
Мольба ребенка, мнится, — долетѣла:
„Дай мнѣ со дна ту розу“... Глубока

Была вода. Но я ступить посмѣла
Въ эѳиръ текучій; и по сонму водъ
Все далѣ, далѣ я — не шла, летѣла

192

За дивной розой. А она растетъ,
Живое солнце влажныхъ нѣдръ. И мнится —
Спѣшить должна я: милый въ лодкѣ ждетъ.

Но рдяный свѣтъ алѣетъ и дробится
Въ прозрачной влагѣ, и моя стопа
Невольно къ очагу его стремится.

Что было послѣ, — какъ мнѣ знать? Слѣпа
Я обмерла у темнаго порога
Пречистой Розы. Кончилась тропа,

До двери доструилася чертога.
Лежала я на цѣлинахъ земли,
Гдѣ Роза недоступная — у Бога.

Меня позвалъ ты... Отче, не могли
Мы вознестись къ небесному воскрылью:
Въ союзѣ тѣлъ намъ смерть пріять вели“.

Вновь старецъ ихъ одѣлъ эпитрахилью
И, разрѣшивъ грѣхи, благовѣстилъ
Готовиться къ блаженному усилью

Безсмертной Вечери; самъ причастилъ
Святыхъ Даровъ и, бремя снявъ печалей,
Съ благословеньемъ свѣтлыхъ отпустилъ. —

Вина, веселій и своеначаліи
И навіихъ гостинъ пришла пора —
Дни майской розы, праздники Розалій.

Несутъ невѣста и женихъ съ утра
На кладбище цвѣточныя корзины;
Погасло солнце — хороводъ, игра,

Семейный пиръ въ вѣнкахъ. Ужъ въ домовины
Живые шлютъ гостей. Приспѣлъ конецъ
Веснянкамъ. У невѣсты вечерины:

193

Идти заутра дѣвѣ подъ вѣнецъ.
Вѣнцами двѣ хмельныхъ лозы согнуты
И бѣлой повиты волной овецъ, —

И въ храм на чела легли. Задуты
Свѣтильники; лишь въ свадебный покой
Данъ факелъ. Двери за четой примкнуты.

Какая мощь пахучая, какой
Избытокъ розъ въ опочивальнѣ душной!
Желаній новыхъ нѣгой и тоской

Они болѣютъ. Тѣнію воздушной
Межъ ними та, что накликалъ монахъ;
Но все равно душѣ, всему послушной.

Имъ кажется, что въ дальнихъ, раннихъ снахъ
Себя Маріею и Ѳеофиломъ
Они встрѣчали. Въ пурпурныхъ волнахъ

Ведется нынѣ челнъ чужимъ кормиломъ.
Скупая грудь разсѣклась и пріютъ
Невѣдомымъ открыла, многимъ силамъ.

Другъ друга знаютъ, и не узнаютъ;
Но тѣмъ жаднѣй другъ друга вожделѣютъ, —
Какъ будто въ нихъ изъ брачной чаши пьютъ

Мирьяды разлученныхъ душъ... Хмелѣютъ
Забвеніемъ и, вспоминая вновь
Любимый ликъ иль имя, веселѣютъ

Разгадкой нѣжной. Но глухая кровь,
Какъ валъ пучинъ, покроетъ ихъ и омоетъ
Съ души безумной кроткую любовь,

И вдаль умчитъ, и на зыбяхъ покоитъ,
Безликихъ, слитыхъ съ пѣною морей;
То разлучитъ въ двѣ силы, то удвоитъ,

194

Смѣсивъ въ одну; то въ яростныхъ звѣрей
Ихъ обратитъ, и гнѣвъ вдохнетъ въ ихъ голодъ, —
А запахъ розъ все гуще, все острѣй...

Такъ два вѣнца ковалъ, свергаясь, молотъ.
Марія спитъ. Всталъ съ ложа Ѳеофилъ
И вышелъ въ предразсвѣтный, росный холодъ.

Кто мужескій составъ въ немъ укрѣпилъ?
Впервые тѣло — плоть, и остовъ — кости,
А жилы — жизнь и радость новыхъ силъ.

Босой, идетъ, пути не видя. Гости
Скользятъ окрестъ въ подземные дома...
И самъ озрѣлся на родномъ погостѣ.

Какъ вырѣзъ — чаши кипарисной тьма
По золоту. Разсыпалась уныло
На мраморъ ели темной бахрома.

Грудь замерла, и развернула крыла
Душа, о тѣхъ возжегшися мольбой,
За кѣмъ чертогъ свой Мать-Земля закрыла.

Предъ нимъ — Марія, въ дымкѣ голубой,
И молвитъ, въ бѣлую одѣта столу:
„Всѣ розы разроняла я съ тобой,

„О Ѳеофилъ! пусти за розой долу“.
И сходитъ въ голубѣющій кристалъ,
Разверзшійся по тайному глаголу.

Прозрачнымъ взору садъ могильный сталъ,
И просквозила персть — пучиной свѣта
Зыбучаго. На днѣ рубинъ блисталъ,

Святая Роза Новаго Завѣта, —
Какъ Пасха красная ночныхъ глубинъ,
Какъ свѣточъ свадебный Господня лѣта!

195

Но мечъ златой возставшій исполинъ
Межъ нимъ и бездной розы простираетъ —
И Ѳеофилъ въ златомъ челнѣ одинъ...

Опомнился... Гробницы спятъ. Играетъ
На небѣ солнце... Сладостной тоской
И вѣщей болью сердце замираетъ.

Спѣшитъ изъ царства мертвыхъ въ міръ людской:
Еще ли нѣжитъ мглою благовонной
Дрёму любимой свадебный покой?

Еще ль... Напѣвъ онъ слышитъ похоронный,
Плачъ и смятенье въ домѣ... Умерла...
Вы, розы, выпили дыханье сонной!

Свершилось. Громкимъ голосомъ „Хвала
Владыкѣ въ вышнихъ“ — онъ воспѣлъ и съ гимномъ
Изъ дома вышелъ, вышелъ изъ села. —

Посхимился въ скиту гостепріимномъ
Братъ Ѳеофилъ. Потомъ въ пещерахъ скалъ
Уединеннымъ затаился скимномъ.

Но и подъ спудомъ пламенникъ сверкалъ
Подвижнической славой. Нѣкій инокъ
Отшельника суроваго взыскалъ,

Что съ княземъ міра долгій поединокъ
Ведъ въ дебряхъ горныхъ. Въ оную пору
Справлялись дни веселій и поминокъ,

Розаліи весеннія, въ міру.
И пришлецу помогъ пустынножитель,
И далъ ночлегъ близъ кельи ввечеру.

Проснулся ночью темной посѣтитель,
Прислушался — мечта ль плѣняетъ слухъ?
Канонъ созвучный огласилъ обитель.

196

Раздѣльно внемлетъ инокъ пѣнью двухъ.
Кто съ мужескимъ гласъ женскій согласуетъ?
Жена ль въ пещерѣ — иль пѣвучій духъ?

Онъ знаменьемъ Христовымъ знаменуетъ
Себя и мракъ окрестъ. Чу, снова стихъ
Молитвенный два голоса связуетъ...

И съ отзвукомъ таинственнымъ затихъ...
Но слышатся изъ нѣдръ глубокой кельи
Шаги, и рѣчь, и тихій плачъ двоихъ...

Охваченъ ужасомъ, въ ночномъ ущельи
Тропу скользящимъ посохомъ чернецъ
Нащупать хочетъ. А за нимъ, въ весельи

Ликующемъ, какъ благостный гонецъ,
Изъ каменнаго склепа гимнъ пасхальный
Доносится... Нисходитъ съ кручъ бѣглецъ,

Сомнѣніемъ смятенный, какъ опальный
Святынь изгнанникъ. Скорбь его томитъ,
Мятежный гнѣвъ, и страхъ первоначальный.

Взыграло солнце. Жаркое, стремитъ
Свой путь къ притину... Въ ложѣ саркофага,
Межъ древнихъ кипарисовъ, ключъ гремитъ.

На гробѣ Агнецъ держитъ древко стяга
Среди крылатыхъ геніевъ и лозъ;
Въ янтарныхъ отсвѣтахъ дробится влага;

Надъ ней ликъ Дѣвы, и вѣнокъ изъ розъ.
Какъ золотая сѣть надъ всѣмъ истома.
Молитвенно склоненный, даромъ слезъ

Утѣшенъ путникъ. Къ чашѣ водоема
Двѣ горлицы слетѣлись... И долитъ
Усталаго полуденная дрема.

197

Эѳиръ безбрежно-голубой пролитъ
Предъ сонными очами. Голосъ струнный
Ему воззрѣть и вѣсть пріять волитъ.

Два лика спящій видитъ. Схимникъ въ юной
Красѣ — какъ солнце. Подлѣ — ликъ жены
Изъ-подъ фаты мерцаетъ славой лунной.

Пожаромъ розъ они окружены,
И крестъ межъ нихъ горитъ лучами злата;
И въ якорь ихъ стопы водружены —

Изъ серебра, и мѣди, и агата.
И крестный корень — якорь; стволъ же — мечъ;
Ихъ раздѣляетъ лезвіе булата.

И слышитъ спящій ихъ двойную рѣчь:
„Насъ сочетавшій насъ и разлучаетъ,
Пока на дно не можетъ якорь лечь.

„Но кто укоренился, обручаетъ
Съ луною солнце. Нынѣ въ глубинахъ
Златая цѣпь блаженныхъ насъ качаетъ.

„ Когда жъ въ земныхъ увязнетъ цѣлинахъ
Двузубецъ тяжкій, мечъ мы приподымемъ:
Ладья златая ждетъ насъ на волнахъ.

„Въ Христовомъ тѣлѣ плотью плоть обымемъ,
И будемъ мечъ одинъ въ ножнахъ однѣхъ,
И имя въ Немъ единое пріимемъ.

„Имѣющій Невѣсту есть Женихъ.
Маріею и Ѳеофиломъ въ мірѣ
Вы знали вѣрныхъ. Радуйтесь за нихъ!“ —

И потонули въ сладостномъ эѳирѣ...
Лицомъ земли сквозитъ святая синь;
И въ путь идетъ смиренный инокъ въ мирѣ.

Отцу Любви хвала въ вѣкахъ. Аминь.

198