VII

Первый утробный глоточек прошел за бытие — за вечное и неделимое. Галюша даже немного всплакнула. Петр же, обернув свой лик к Люде, убеждал ее:

— Страх твой, Люда, очень простой источник имеет: атеизм в детстве. Всех нас в свое время накрыл этот ужас: такова уж современная цивилизация. Ведь впервые человек один на один со смертью оказался, без веры. А в детстве, ой, ой, как все остро воспринимается, вот и залез некий животный ужас в душеньку, еще бы; я один, кругом тьма, и я умру, и уйду в эту тьму навсегда. Да к тому же дух стал уже пробуждаться, у некоторых даже в очень юном возрасте, бывает, вот и получилось, что даже все, что вечным полагать нужно, разум, дух, держится только в одной точке, в одном теле, и разрушится эта точка — тогда и все погибнет, даже самое дорогое, «я», сознание. Вот откуда и вошло в нашу душу это судорожное цеплянье за жизнь, эта истерика. Ведь согласитесь, даже в девятнадцатом веке такого не было. О, конечно, потом, я имею в виду нас, все восстановилось, пришло в нормальное состояние, вернулась вера в Бога и в абсолютность бытия, но ведь это потом, по мере самодвижения разума. А тот ужас, тот страх безумный вошел с детства, в кровь, и в плоть, и в темные глубины души тоже, и пусть разум его вытеснил из сознания, где-то в наших глубинках, закоулках, он еще живет. Это уже я про вас лично говорю, дорогая моя Людочка...

— Ах, вот как, — рассмеялась Люда. — Но учти, Петр, этот атеизм, — или точнее страх, вероятно, не так прост, как кажется. Не исключено, он просто символ чего-то иного, страшного, чего нам не понять. Легко высмеять атеизм, но трудно уничтожить страх, тем более что он может быть намеком на совершенно другую, уже не «атеистическую», а метафизическую ситуацию...

— Хватит, хватит, — вздохнула Галя. — Договорились. Все вы может не правы по-своему. Давайте-ка лучше хлебнем немного, чтоб каждая жилочка внутри задрожала. Пока живы.

Прошел хохоток.

— А время и я не люблю — умильно продолжала Галюша, вытирая платком сальные губки. — Когда выпьешь, время немного утихает, не так бежит. Я помню, Люда, тот наш разговор о времени... Ох!

Мефодий опять приблизился к ним. Был он, замутенный, молчалив, но на этот раз заговорил:

— Может, на кладбище хотите прогуляться. Я люблю...

— А что, тут рядышком кладбище? — осведомилась Люда.

— А то нет. Этого добра везде хватает.

И Мефодий опять подпрыгнул, сделав вокруг себя свою гимнастику.

— На кладбище всегда хорошо прогуляться — дружелюбно улыбнулась Галя. — Мы с моим мужиком часто гуляем по кладбищу. Так оно, поди, уж закрыто?

— Я дыру в заборе знаю, — уважительно вставил Мефодий.

— Что ж прогуляться после пития неплохо. Только надо бы его угостить?! — и Петр кивнул на Мефодия.

— Не надо — шепнула Галя. — Он вообще-то не пьет, а если выпьет, то не такой дурной делается. Смиреет. А сейчас он как раз своеобычный.

— Закаты здесь какие, закаты на этой окраине, — вздохнула Люда. — Всю душу вывернут. Как у вас в Боровске, Галя.

— Я за палкой схожу, — буркнул Мефодий и побежал к дому.

— Без палки он на кладбище никогда не ходит, горемычный — вставила Галюша. — С кем он там воюет, не знаю.

Тихо допилась сладкая наливочка, и с какой-то радостью Галя поцеловал свою Люду. Мефодий не заставил себя ждать: вприпрыжку с палкой в руке, и в то же время умственный, он прискакал к друзьям.

Началась вечерняя прогулка.

Мефодий вел изворотливо, кривыми переулочками, то и дело приходилось пролезать в разные дыры в заборах. Петр поддерживал более чем нежную Люду. Мефодий тем временем разговаривал с Галей на своем языке.

— У домов нет теней, я знаю это, Галя, — причудливо-осторожно говорил он.

— Как это так, Фодя?

— Не те тени. Надо, чтобы тень была живая.

— Это которая от человеков?

— Угу.

— И что ты, Фодя, говорят, все с тенями знаешься! — вздохнула Галя, пролезая, толстенькая, сквозь дыру. — Нешто тебе людей не жалко, особенно баб?

— Как не жалко — жалко! — Мефодий хотел даже сделать свою безразличную гимнастику. — Но тень, тень она, Галя, особая стать. Вот кого хвалить надо.

— И много ты их захвалил?

— Людям что, Галя, люди они и так счастливые. А тени...!? И Мефодий шумно вздохнув, погрозил кому-то не то пальцем, не то кулаком — в пространство.

Быстро прошли последние проулки. Шепот из под углов сопровождал их.

Дыра в этом кладбищенском заборе действительно была, приметная, но вела она не на могилы, а в бесконечную зелень, кусты и деревья, которая скрывала могилы от посторонних глаз. Как только друзья подошли к дыре, из нее выскользнули две девочки-подружки, лет тринадцати, как раз с соседнего с домом номер восемь двора.

— Эх, вы сластены! — шикнул на них Мефодий.

— А что? — спросила Люда.

— Да за земляникой сюда ходют — объяснила Галя. — Кругом, за городом, не так далеко, полно земляники, и они сюда приладились: с могилок землянику рвать. Точно она поэтому слаще.

— Ого! — вспомнила Люда. — Как зовут девочек-то?

— Нина и Катя.

— Я знаю больше эту странную девочку Иру, с нашего двора.

— Как ее не знать такую. — Чуть вздрогнула Галя.

— Хорошо! — вдруг закричал Мефодий.

Друзья уже были на кладбище. Первые могилки на их пути расположились довольно хаотично, точно все перемешанные. Лишь цветы и надписи напоминали об уютстве. Но потом все стало более нормальным... Любимым занятием Люды в ранней юности было бродить по кладбищу и читать надписи на могилках, представляя себе жизнь ушедших. Но с некоторых времен все эти надписи для нее звучали как насмешка, как игра, как знаменитый балаган иллюзий, называемый жизнью или смертью — все равно. Но в душе оставалось все-таки желание ущипнуть иллюзию за хвост.

Поэтому она, не удержавшись, чуть-чуть, но добродушно, пошутила над чистенькой могилкой, за что была сурово осуждена более традиционно настроенным Петром.

— Хоть и хвост, а все-таки уважение надо иметь — поправил он ее.

— Какие там хвосты — спохватилась Галюша. — Настоящие чудовища порой тут шляются. Вы не смотрите, что могилки такие прибранные. Знаем мы этот порядочек!

Мефодий прыгнул куда-то в кусты, и моментально вынырнул оттуда. В руках он радостно держал две палки. Но глаз его, отключенный и занырливый, был обращен внутрь.

Прошла заблудившаяся группа пионеров с венком.

Мефодий подошел и прошептал что-то на ушко Гале.

— Фодя, гадалке показать нас хочет, неугомонный, — провозгласила Галя.

— Где ж тут на могилках гадалка?!

— Да Фодя говорит, одна гадалка здесь по ночам на могилы ходит и мертвым гадает — не то по костям, не то по траве на могиле, про судьбу их, тихих...

— Занятная старушка, должно быть — вставил Петр.

И Мефодий закружил их по всему кладбищу, от дерева к бревну, от могилы наискосок к могиле вкривь, между кустами — к своей неведомой цели.

«Могила без тени, Петрищева, сейчас, кажется», — бормотал он.

Люда чуть-чуть ушиблась о пенек и с нежностью подумала о боли — ведь все равно это мое бытие, мое ощущение...

Вдруг перед ними оказалась полянка, с почти уже сравненными с землей могилками, только кресты некоторые торчали из будто приглаженной земли. Но где-то в середине поляны под деревом, была еще живая могилка и около нее на бугорке сидела старушка, но очень невзрачная, хотя и с улыбчивым ртом.

— Анастасия Петровна! — прохрипел Мефодий. — Мы к вам!

Друзья, дивясь по особому, расселись вокруг старушки.

— Как это вы мертвым гадаете? — не удержалась Галюша.

— Не мертвым гадает она, а теням, — вздрогнул Мефодий, — но тем, которые из могилы выходят. Тем она и гадает, про их судьбу и про их странствие.

Старушка, чуть польщенная, даже разрумянилась от удовольства, и смотрела на всех изучающим, но чуть-чуть нездешним взглядом, правда, в строгости.

— Вы бы живым погадали, — усмехнулась Галя, пожав толстенькими плечиками.

— Чаво живым-то гадать, — прошамкала старушка. — Их судьба известная. Я сама живая, — добавила она смущенно, но все-таки как-то аппетитно.

Люда и Петр уселись сбоку от старушки, — и замерли. Мефодий сел прямо напротив Анастасии Петровны, как будто хотел играть с ней в домино...

Галюша присуседилась где-то между Людой и Мефодием, поближе к последнему.

— Фоде бы надо погадать... — высказалась она.

Старушка вдруг согласилась.

— Фоде можно — приветливо глядя на него, сказала бабка. — А ну-кась протяни обе руки, по-простому, по-людски.

Признаться никогда еще Люда не видывала такой странной руки, как у Мефодия.

— Кругов-то, кругов, — заохала бабка.

Действительно, все главные линии руки Мефодия, особенно на правой, закручивались какими-то невразумительными кружочками. Линия Судьбы, например, вместо того, чтобы подниматься к холму Сатурна вдруг завертывалась и чуть ли не возвращалась в то место откуда вышла. Особенно же причудливы были линии, обозначающие счастье, симпатии и любовь: то ли в них виделась звездность, то ли наоборот, полнейший беспорядок и скачок.

— В полете ты весь, Мефодий, в полете, — пробормотала старушка — то вверх, то в сторону. Только за кем летаешь то, за кем гоняешься?

— Главное, что жить, кажется, будет долго, — завистливо вставила Галюша. — Ой, как хорошо! Остановись время — и она подмигнула Люде.

И потом откуда-то вынула заветную наливочку. Глотнула из нее, сладко так, почти блаженно, и протянула Людмиле:

— Не брезгуешь...

— От тебя-то? От родной...

И Люда взяла бутылочку.

— Жаль землянички кругом нет — умильно вздохнула Галюша. — А вон ведь есть... крупные.

И она юрко опустила свою белую ручку под низенький кусточек.

— Лети... лети... Мефодий — словно заговором проговорила старушка. — Не буду тебе ничего говорить. Только стрясется с тобою, авиатор ты эдакий, приключение одно... Почти на том свете.

— Никакие «приключения» не страшны, — пробормотала Люда. — Главное, жить в своем бытии... Где-то там внутри есть и его вечный пласт.

— Ох, Люда, сложно это, — вздохнула Галюша. — Вот ты мне рассказывала, что брамины учат, есть миры, где существа разумные, как и мы, могут жить по миллиону лет, и больше, причем это в теле... в теле... хоть и в другом, чем наше, но не в воздушном каком-нибудь, а в теле... Ох, я бы так пожила, ей богу бы пожила миллиончиков пять лет... И все равно мало, ой мало...

— Ну, там время по иному ощущается, — вставил Петр. — Не так как у нас.

— Все равно... Лишь бы долго, долго, — ответила Галя.

Мефодий между тем занялся ловлей каких-то насекомых. Старушка, зябко укутавшись в платок, слушала беседу.

— Да и мои... тоже жить хотят, — то и дело вставляла она, подмигивая.

«Где это Мефодий выкопал такую, — подумал Петр, — а может, точнее: где она его такого выкопала?»

Анастасия Петровна сидела на возвышении, на самом, так сказать, его пике, и с дурашливой снисходительностью посматривала на своих гостей. Наливочка была, конечно, предложена и старушке, но Анастасия Петровна с резвостью вылила почти всю долю в землю, поделясь со своими.

— Им тоже надо... сладенького — шепнула она дереву.

— Где же вы живете, Анастасия Петровна? — поинтересовался Петр.

— В Москве живу. Где же мне еще жить. По Гоголевскому бульвару прописана...

Вдруг стало вечереть, хотя кроваво-нежные лучи солнца еще проникали сквозь деревья. Надо было уходить. Шумел ветер.

— Ну, я вас провожу, — сказала старушка. — А сама пойду пить чай с ночным сторожем.

Кряхтя, она встала со своего возвышения. «Могилка то девицы, — ласково добавила она, — в девушках ушла».

Путь нужно было держать нелегкий: томление и блаженство растопило почти всех. Один Мефодий был неутомим. А старушка шла почему-то широко расставив ноги, точно это были у нее ходули. Юбка неопрятным мешком покрывала ее плоть.

— Видите, Петр, видите, — повторяла Люда. — Вечность — о, если б в нее войти... А думаю, и теням, наверное, страшно, когда их судьбы предсказывают...

Еле выбрались из запутанного кладбища: перед тем Анастасия Петровна, попрощавшись, потрепала Мефодия по плечу и исчезла по кривой дорожке. Когда подошли к дому N 8, все было уже во мраке, лишь качались деревья от ветра, точно темные призраки, и горели огни в окнах. Мефодий тут же юркнул куда-то в сторону.


© Электронная публикация — РВБ, 1999–2019. Версия 2.0 от 31 января 2017 г.

Загрузка...
Загрузка...