| Главная страница | Содержание Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 1 (1994)  
   
резюме
 
 
 
39

С. Г. БОЛОТОВ, И. А. ПИЛЬЩИКОВ

О «СЕМАНТИЧЕСКОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ»
(Несколько замечаний и дополнений к статье Ю. С. Степанова)

 
 
 

Статья Ю. С. Степанова представляет собой реконструкцию предыстории и беглый обзор дальнейшей семантической эволюции одного из ключевых «концептов» русской культуры — понятия ‛Слово’. С точки зрения автора, дописьменная история концепта равнозначна этимологии выражающих его слов. Любая этимология есть (зачастую многоступенчатая) реконструкция развития не только формы, но и значения. Так, исп. querer ‛хотеть, любить, требовать’ (ср. сущ. querer ‛любовь’) материально, то есть этимологически, тождественно лат. quaerere ‛искать, требовать, расспрашивать’. Теперь представим себе на секунду, что письменная фиксация латыни не имела места или просто до нас не дошла (например, вся римская литература сгорела вместе с Александрийской библиотекой). Вместо обращения к «готовому» праязыку нам пришлось бы «вручную» реконструировать прароманские формы и, что самое интересное, их значения (не станем углубляться здесь в действительно серьезную проблему, насколько отличается латынь, будь то классическая или народная, от прароманской реконструкции). В этом случае чувственный и даже эротический компонент исп. querer неминуемо переполз бы в нашу бесписьменную латынь.

Если же, допустим, литов. kvõsti (kvõčia, kvõtė) ‛расспрашивать, допрашивать, дознаваться; просить, умолять; предчувствовать, догадываться, подозревать’ [а также kvõšti (kvõšia, kvõšė) ‛много говорить, канючить, выпрашивать’] этимологически родственно лат. quaerere, то, согласно логике, принятой в статье Ю. С. Степанова, мы обязаны приписать индоевропейскому корню не только значение ‛расспрашивать’, а также ‛искать’, ‛требовать’ и еще полдюжины производных, развившихся на латинской почве, но и все значения, которые появились в романских языках и в литовском.

В подтверждение того, что и.-е. *ˆkleu- выражает идею не только «слушания», но и «говорения», Ю. С. Степанов приводит список форм, в котором особое место занимает только литов. kláusti ‛спрашивать’. Лишь с натяжкой можно назвать спрашивать глаголом говорения, особенно если учесть дезидеративный формант *-s- в балтийском

40

*klaus- (литов. kláus-, латыш. klàus-) < и.-е. *ˆkleu-s- и специфически балтийское развитие дезидеративного значения: ‛хотеть слушать’ > ‛спрашивать’.

Вызывает сомнение и то, может ли предложенная Бенвенистом интерпретация индоевропейского *bheidh- послужить основой для реинтерпретации семантического поля этого корня в терминах «круговорота». «Внушение доверия» является актом принуждения и не подразумевает «запроса доверия», а «ожидание» в состоянии «внушенного доверия» не ведет к обмену ролями и лишь утверждает исходное неравенство партнеров.

Ассоциации семантических полей ставят, уже на другом уровне, сходные проблемы: на каком основании может быть постулировано единство группы понятий и каков характер интерконцептуальной связи? Вряд ли можно предположить, что содержательное отношение *ˆkleu- к *ueku- или *uer- качественно сопоставимо с отношением того же *ˆkleu- к корню *uāt-, базовым значением которого является ‛неистовство’. Должны ли мы (и если да, то на каком основании) игнорировать поля-медиаторы с их семантическими валентностями (‛исступление’, ‛пророчество’, ‛поэзия’ и др.)? Ответ найти или слишком трудно, или (что в данном случае то же самое) слишком легко; описание полей как «разграниченных» и «связанных» носит заведомо субъективный характер: «по смыслу» всё связано со всем — внутри семантического континуума непроницаемых границ нет.

Принцип произвольной селекции и комбинации материала Ю. С. Степанов распространяет и на интерпретацию исторических фактов. В частности, рассматривая эволюцию слова и термина филология (vs. мизология, философия и проч.), автор фактически игнорирует римскую культуру. Между тем, например, «филологией» («<...> philologiae nostrae <...>») называл свои занятия Цицерон (Att. 2.17.1); быть «филологом» («Nos ita philologi sumus <...>») значило для него быть любителем наук, проявлять интерес к самым разным видам деятельности вплоть до ремесел [Q. fr. 2.8(10).3]. Таким образом, римской культуре было не чуждо александрийское представление о филологии как мультидисциплинарной эрудиции, предвосхитившее позднейшее понимание филологии как энциклопедии наук. По свидетельству Светония (Gram. 10), Луций Атей вслед за Эратосфеном принял имя Филолога (philologi appelationem assumpsisse), поскольку занимался многочисленными и разнообразными науками (multiplici variaque doctrina). С другой стороны, у Сенеки Младшего (Epist. mor. 108) мы находим противопоставление философии и филологии, в котором последняя

41

понимается как дурная привязанность к словам, к умствованию, как ложная философия («<...> quae philosophia fuit, facta philologia est»). Сенека-философ, без сомнения, был важен и для своего времени, и для христианской эпохи, и для русской культуры XIX в.; тем не менее, этот и подобные ему примеры в статье не приведены — видимо, потому что они не «отражаются» в современном состоянии концепта ‛Слово’, как оно видится автору.

«В поисках» русской синхронии Ю. С. Степанов превращает европейскую диахронию в индоевропейскую панхронию. В результате такого описания создается некая внеисторическая и вненациональная ахрония, уничтожаются время и история, теряется национальная специфика. В русскую культуру проецируется разнородный общеевропейский материал, ей безоговорочно приписываются характеристики других культур — тем самым она de facto преподносится как «вершинный» синтез, как высшая и последняя стадия европейской, а в пределе и мировой культуры. В то же время это приводит к пренебрежению собственно русским материалом (который оказывается «ненужным», мешает своей «этнографической» локальностью): как это ни парадоксально, в статье о «русском концепте» практически нет русских примеров.

О законах семасиологической эволюции, определяющих специфику русских понятий в их развитии и в их отличии от инокультурных синхронных состояний, речь даже не заходит. Предустановленная схема делает выводы исследователя заранее предсказуемыми: из нерасчлененного «доисторического» единства любой концепт переходит в стадию несвязанной раздробленности («историческое»), которая снимается в дифференцированном единстве современной («русской») культуры. Если эта (романтическая) схема не выдерживает столкновения с фактами, то (как говорил еще Гегель — великий завершитель этой традиции) «тем хуже для фактов». Такой подход по сути антифилологичен, поскольку в принципе исключает возможность понимания фактов культуры в их исторической уникальности.

Philologica,   1994,   т. 1,   № 1/2,   39—41
 
PDF
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017