| Главная страница | Содержание Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 1 (1994)  
   
резюме
 
 
 
115

А. А. ДОБРИЦЫН

«НАШЕДШИЙ ПОДКОВУ»:
АНТИЧНОСТЬ В ПОЭЗИИ МАНДЕЛЬШТАМА
(дополнение к комментарию)

 
 
 

О классических мотивах в поэзии Мандельштама написано уже немало (Przybylski 1966; Terras 1966; Тарановский 1967; Taranovsky 1976; Левинтон 1977; Schlott 1981; Ronen 1983; и др.). Однако тема эта настолько обширна, что исчерпать ее удастся не скоро, тем более что возможны различные подходы к самой постановке проблемы (ср. Левинтон 1977, № III: 201—202; Oraić 1988). Между мандельштамовскими стихами и античными текстами существуют многочисленные параллели, которые вовсе не обязательно объясняются прямой цитацией. Поэт обновлял и использовал образы, метафоры и сюжеты, которые в классической литературе были общим местом («пчелы», «мед», «корабль», «прядение», «прорастание зерна» и т. д.), поэтому не всегда есть смысл доискиваться конкретного первоисточника — такого может и не быть. Если структура творимого Мандельштамом мира иногда оказывается похожей (и даже в подробностях) на устройство мироздания у древних, вряд ли это можно объяснить простым заимствованием отдельных деталей. Тем не менее, с помощью некоторых античных текстов легче понять многие загадочные мандельштамовские стихи и увидеть, как они связаны с мировой культурной традицией.

Одним из таких источников является фрагмент Гераклита B 52. В изданиях начала века он переводится по-разному 1:

1) «Вѣчность <αἰών> есть дитя, играющее костями — царство дитяти» (Нилендер 1910, 21);

2) «Вѣчность есть играющее дитя, которое разставляетъ шашки: царство (надъ мiромъ) принадлежитъ ребенку» (Маковельский 1914, I: 156 сл.);

3) «Вѣкъ — ребенокъ, играющiй въ шашки. Ребенку принадлежитъ царство» [Таннери 1902, 63 (2-й пагинации)].

Этот фрагмент вызвал противоречивые толкования: «По мнѣнiю однихъ, ребенокъ разставляетъ шашки, какъ попало, затѣмъ разбрасываетъ ихъ <...> игра носитъ капризный, случайный характеръ. По мнѣнiю другихъ, это — игра въ войну, подобная современнымъ шахматамъ, основанная на разумныхъ комбинацiяхъ и требующая серьезнаго

116

размышленiя <...> По мнѣнiю Целлера, въ данномъ образѣ пунктъ сравненiя — не въ безцѣльности дѣла ребенка и равнымъ образомъ не въ расчетливости <...> но въ томъ, что въ мiрѣ нѣтъ ничего постояннаго, все непрестанно мѣняетъ свое мѣсто <...> толкованiе Тейхмюллера: сравненiе указываетъ на вѣчную юность мiра и на легкость, съ которой совершается все мiрообразующей силой» (Маковельский 1914, I: 156—157).

Афоризм Гераклита нашел отражение в одном из мандельштамовских «Восьмистиший» (1933):

И там, где скрепились бирюльки,
Ребенок молчанье хранит,
Большая вселенная в люльке
У маленькой вечности спит 2.

Отзвуки этого изречения есть также в стихотворении «Век» (1922):

Словно нежный хрящ ребенка
Век младенческой земли <...>;

в «Нашедшем подкову» (1923):

<...> Дети играют в бабки позвонками умерших животных.
Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу;

может быть, в «Грифельной оде» (1923):

И в бабки нежная игра <...> 3

Весь «триптих» 1922—1923 гг. — «Век», «Нашедший подкову» и «Грифельная ода» — образует своего рода «цикл», посвященный теме времени (Terras 1969), поэтому появление здесь Гераклитовой (или квази-Гераклитовой) метафоры вполне объяснимо. Пытаясь уразуметь суть исторических катаклизмов, Мандельштам включает эту метафору в круг «дионисийских» представлений о смерти и возрождении: тому, кто воспринял античную традицию под влиянием Вяч. Иванова, было естественно увидеть в смене эпох смерть старого («христианско-эллинского») и рождение нового эона 4.

Стихотворение «Нашедший подкову» имело подзаголовок «Пиндарический отрывок». Резкие по видимости смысловые переходы действительно напоминают здесь Пиндара, в чьих одах смысловое членение не совпадает со строфическим (см. Гаспаров 1980). Стихотворение Мандельштама по смыслу можно разбить на неравнострочные «строфы» (своего рода абзацы), причем структура такого членения будет напоминать пиндаровскую 5.

117

В первых 28 строках (можно считать, что они распадаются на две «строфы», по 14 стихов каждая 6) — говорится о корабельных соснах, что растут в горах и мечтают стать мачтами и досками корабля:

<...> И шумели под пресным ливнем,
Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли
Свой благородный груз.

В этих же «строфах» говорится об уже построенном корабле:

<...> Любуясь на доски,
Заклепанные, слаженные в переборки <...>

Третья «строфа» (9 строк) — о «сырых» словах, сравнениях и метафорах, из которых должно быть «построено» стихотворение:

С чего начать?
Все трещит и качается.
Воздух дрожит от сравнений.
Ни одно слово не лучше другого,
Земля гудит метафорой... 7

Из смыслового параллелизма «строф» следует сравнение поэзии с кораблем:

схема смыслового параллелизма

 

Как известно, корабль (лодка, челнок) часто символизирует у Мандельштама поэзию, поэтическое слово 8, а вóды, по которым плывет корабль, оказываются «морем вечности» или «рекой времени» 9, поэтому можно сказать, что тема времени неявно присутствует уже в первых двух «строфах» «Нашедшего подкову».

В четвертой (восьмистрочной) «строфе» возникает новая тема имени и памяти / беспамятства:

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;
Украшенная названьем песнь
Дольше живет среди других —
Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,
Исцеляющей от беспамятства <...>

Ср. Пиф., 1 (пер. Вяч. Иванова): Наше имя // Переживет нас, и слава // Об отошедших прейдет // В роды смертных — и Пиф., 11: «<...> доставляя сладчайшему племени превосходнѣйшее изъ стяжанiй: даръ добраго имени» (Мартынов 1827, I: 221). Заметим также, что «повязка на лбу, исцеляющая от беспамятства», обычно связывается с пиндаровским эпитетом Мнемосины (и Муз) χρυσάμπυξ [в переводе И. Мартынова — златолентая (1827, II: 103, 137)] (см.

118

Broyde 1975, 184—185) 10. Итак, на вопрос: С чего начать? — Мандельштам отвечает: с имени, ибо оно исцеляет от беспамятства, спасает от «голодной» реки времени 11.

Пятая (восьмистрочная) «строфа» начинается, как и предыдущая, резким, на первый взгляд, смысловым переходом:

Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает, как рыба,
Плавниками расталкивая сферу,
Плотную, упругую, чуть нагретую, —
Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади,
Влажный чернозем Нееры, каждую ночь распаханный заново
Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами.
Воздух замешен так же густо, как земля, —
Из него нельзя выйти, в него трудно войти.

На самом деле здесь происходит не смена, а развитие темы, намеченной ранее, — темы времени и его насыщенности памятью, именами, одним словом культурой. Здесь три стихии — земля, вода и воздух — собраны в некое первобытное «единство». Устанавливаются все возможные соответствия: 1) воздух, как вода; 2) чернозем влажен и распахивается не только плугом, но и трезубцем, то есть земля, как вода; 3) воздух замешен густо, как земля (ср. Broyde 1973, 58—59). Эта строфа имеет параллели в других стихах и прозе Мандельштама: Как плугом, океан деля <...> («Сумерки свободы», 1918); Переуважена, перечерна, вся в холе, // Вся в холках маленьких, вся воздух и призор <...> («Чернозем», 1935); Чернопахотная ночь степных закраин <...> («Я живу на важных огородах...», 1935) и т. п. Приведенные соответствия вместе с исходным тождеством «время — вода» показывают, что среди трех материальных стихий неявно присутствует четвертая — слившееся с ними время. Из уподобления времени воде, а воды — чернозему логически вытекает: Время вспахано плугом <...> («Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...», 1920); «Поэзия — плуг, взрывающий время так, что глубинные слои времени, его чернозем, оказываются сверху» (Мандельштам 1990, 169). Поэзия-плуг, разделяющая смешанные стихии, — не что иное как Логос, преобразующий Хаос в Космос. Отношение поэта к слову реализуется в этимологической игре, в результате которой выявляется, «оказывается сверху» внутренняя форма слова, извлекаются на поверхность «глубинные слои» языка. «Этимологично» уже само сравнение поэтического творчества с возделыванием земли (agri cultura), заключенное в названии статьи «Слово и культура» 12.

119

С. Бройд мотивирует эпитет влажный тем, что, согласно Гесихию, Неера — дочь Океана (Broyde 1973, 59 n. 33). Однако и здесь мы имеем дело не только с мифологией, но и с поэтической этимологией: слово νέαιερα = νείαιρα значило ‛находящаяся внизу, под’ и связывалось с νείος ‛низкая, равнинная земля; глубокая почва’ (ср. родственные друг другу низ и нива). Вследствие интерференции νείος и νέος ‛новый; земля под паром’ первое слово приобрело значение второго и стало называть поле, приготовленное для посева или наново распаханное (например, Hes., Op. 463; Chantraine 1974, 3: 740). Гефест на щите Ахилла изобразил νειόν <...> τρίπολον = три раза распаханный пар (Il. XVIII, 541—542; перевод Н. Гнедича); Деметра делила ложе с Ясионом νειῷ ἐνί τρίπολοῳ = на поле, три раза вспаханном (Od. V, 127; перевод В. Жуковского) 13. В черноземе Нееры скрыта межъязыковая figura etymologica: само имя собственное (блажен, кто введет в песнь имя) оказывается «вырытым» из «глубинных слоев времени».

«Густой и темный воздух» мандельштамовских стихов — это ἀήρ греческих физиков и философов. Говоря о воззрениях Анаксимандра, С. Н. Трубецкой пишет: «Слово „воздухъ“, ἀήρ, означаетъ у древнихъ не то, что мы подъ этимъ разумѣемъ, а туманъ, болѣе или менѣе густой <...> Отсюда прилагательныя „воздуховидный“ — ἠεροειδής (ἀεροειδής) въ значенiи туманный, синеватый (напр., море), или „воздушный“ — ἠερόεις, сумрачный, темный, напр. Тартаръ (Il. VIII, 13) или ночная тьма, ζόφος <...>» (Трубецкой 1910, 76, 77 примеч. 1) 14. Представление о земле как о сгустившейся воде и о воде как о сгустившемся воздухе также имеется у многих досократиков, в частности у Анаксимена: «Изъ воздуха же при его сжатiи образуется облако, а при еще большемъ сгущенiи вода; уплотнившись еще болѣе, (воздухъ становится) землей, и наиболѣе плотный воздухъ (это —) камни» (Маковельский 1914, I: 53). Нечто подобное есть и у Гераклита. Приведем соответствующее место в изложении С. Н. Трубецкого: «<...> „душамъ смерть — становиться водою, водѣ смерть — становиться землею. Изъ земли же происходитъ вода, а изъ воды — душа“ (fr. 36), т.-е. то „сухое“, горючее испаренiе, которое горитъ и свѣтится въ насъ и питаетъ собою нашу душевную жизнь, какъ оно питаетъ собою солнце и звѣзды» (Трубецкой 1910, 115). Овидий преподносит аналогичные воззрения как учение пифагорейцев (Met. XV, 245— 251).

В пятой «строфе» появляется также образ замкнутого сферического мира. Сфера, «в которой движутся колеса», — это очень распространенный

120

концепт, выполняющий, однако, разные функции в многочисленных античных космологиях. Например, у пифагорейца Филолая создание шаровидного космоса уподобляется постройке корабля (Маковельский 1919, III: 30). Шаровидно бытие у Парменида. У Эмпедокла в период господства Любви «подъ плотнымъ покровомъ Гармонiи утверждается округленный, гордый совершенной замкнутостью Сферосъ» (Маковельский 1915, II: 181), в котором отдельные стихии, еще не разделенные Враждой, смешаны воедино. Согласно Эмпедоклу, Луна вокруг Земли «вращается <...> какъ втулка у колесницы, огибая высокiй столбъ въ ристалищѣ» (Маковельский 1915, II: 197). У Анаксимандра «солнечное кольцо <...> подобно колесничному колесу» (Маковельский 1914, I: 43). Вообще конями и колесницами 15 владеют многие мифологические персонажи, соотносимые с небесными телами, например Фаэтон (о котором напоминают «шарахающиеся лошади»); нам же особенно интересны кони Кроноса-Сатурна (κρόνιπποι), сливавшегося в народной этимологии с Хроносом-временем. «Конь-время» — древний символ, известный далеко за пределами античного мира (Брагинская 1975) 16.

Сфера у Мандельштама — образ не только мира, но и самого времени. Совершенный шар — это век, αἰών, завершенный отрезок исторического времени, уже неизменный, ставший частью вечности. В шестой, одиннадцатистрочной, «строфе» «Нашедшего подкову»:

Эра звенела, как шар золотой,
Полая, литая, никем не поддерживаемая 17,
На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет».

Сфера, шар — эллинско-христианская эра. Характерен для мандельштамовского восприятия эллинистической культуры эпитет чуть нагретая [например, в статье «О природе слова» (1921—1922): «Эллинизм — это всякая печка, около которой сидит человек и ценит ее тепло, как родственное его внутреннему теплу» (1990, 182)]; «да» и «нет» — по-видимому, евангельская реминисценция (Мф 5, 37). Воздух эпохи, ее почва и время «густо замешены», «распаханы», то есть возделаны, насыщены культурой. Однако и эта эра обречена кануть в ночь 18, в вечность (<...> вечности жерлом пожрется // И общей не уйдет судьбы), уступив место новой, рождающейся эпохе. Здесь собственно возникает Гераклитова метафора «вечность-ребенок»:

Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой 19.
Дети играют в бабки позвонками умерших животных.
Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу 20.

121

Αἰών — термин, употребленный Гераклитом во фрагменте B 52, имел первоначально, как это установил в 1937 г. Э. Бенвенист, значение ‛жизненной силы’ и ‛спинного мозга’ как средоточия жизни, затем у трагиков получил значение ‛век, отрезок человеческой жизни’ и у философов — ‛вечность как противоположность времени’ (χρόνος) (см. Chantraine 1968, 1: 42). Характерно, что Мандельштам заменил шашки и даже костипозвонками и связал век с позвоночником [Но разбит твой позвоночник, // Мой прекрасный жалкий век («Век»)] за 15 лет до пионерской работы Бенвениста. «Мандельштам не выучил греческого языка, но он отгадал его» (Мочульский 1988, 113) 21.

Впоследствии термин αἰών (эон) широко использовался в позднеантичной и раннехристианской философии, в особенности у гностиков. При этом, имея оттенок завершенности и цикличности, эон персонифицируется как конь, бегущий по кругу на ристалище (у христианина Евсевия Кесарийского эон-конь, которым правит Логос, бежит уже по прямой, но и у этого автора небесные светила совершают «длинный путь кругами больших эонов <...> состязаясь в конском беге на эфирных поприщах» (Брагинская 1975, 288) 22. А. В. Лебедев показал, что стадион как динамическую модель космоса можно обнаружить и у Гераклита, причем «образ стадиона <...> представляет собой коррелят к образу реки» [1987, 41; заметим, что символом превратностей судьбы мог бы служить не только мифолого-космологический, но и конкретно-исторический константинопольский ипподром, где и короновали, и казнили императоров (один из замученных — упомянутый Мандельштамом Андроник Комнин)] 23. Персонифицированный эон изображался и как хронократор, и как космократор; был и термин «держатель вечного небесного свода», αἰωνοπολοκράτωρ (Belayche 1984), так что эон упорядочивал не только течение времени, но и устройство пространства.

Эра — шар золотой — ассоциируется и с золотым веком. К тому же кругу идей принадлежит представление о цикличности времени: вселенная, пройдя через всю последовательность состояний, начиная с золотого века, разрушается, и мир создается заново. У Гераклита, например, мир регулярно гибнет в огне 24; в «Тимее» (22cd) великий пожар связывается с мифом о Фаэтоне, не справившемся с конями (если принять во внимание метафору «конь-век», то миф о Фаэтоне действительно можно толковать как аллегорию гибели века-эона). Соглаcно Эмпедоклу, эпохи господства Любви и Вражды периодически

122

сменяют друг друга (причем золотому веку соответствует, видимо, переходный период). Поэтому не вызывает удивления изображение на монете времен Адриана: в зодиакальном круге — человеческая фигура, держащая в руке шар с восседающим на нем фениксом; надпись на монете: SAEC[ulum] AUR[eum]. В эпоху проникновения митраизма в Рим распространились миксантропические и тератоморфные изображения Эона, например в виде львиноголового старца или в виде трехголового существа, обвитого змеей, у которого волчья голова соответствует прошлому, львиная — настоящему, собачья — будущему (Belayche 1984). В контексте этой символики мандельштамовский «век-волкодав» означал бы будущее, уничтожающее прошлое. Мандельштамовский «век» организован как античный пространственный космос и напоминает в то же время древнееврейский ‛ólâm, переводившийся в эллинистический период и как κόσμος, и как αἰών и имевший в своей семантике оттенок временного потока (Аверинцев 1975; Бычков 1981, 23) 25.

В пространственных образах времени, пронизывающих «Нашедшего подкову», обретает свое выражение исключительно важный принцип, теоретически обоснованный Мандельштамом в статье «О природе слова»: ссылаясь на Бергсона, поэт ведет речь о явлениях, которые следует рассматривать «не в порядке их подчинения закону временной последовательности, а <...> в порядке их пространственной протяженности»; «связанные между собой», они «образуют как бы веер, створки которого можно развернуть во времени, но в то же время он поддается умопостигаемому свертыванию» (1990, 173). Такой взгляд согласуется с представлением о цикличности времени, в рамках которого «закон временной последовательности» не работает: «<...> вчерашний день еще не родился», — говорит Мандельштам о поэзии прошлого (1990, 169). Эта концепция поэтического слова тесно связана с ви́дением времени как пространства: Мандельштам хочет, чтобы слово одномоментно обнаруживало все свои синхронические и диахронические связи, как внутри-, так и межъязыковые, чтобы смысл слова был прозрачен и просматривался на любой историко-поэтической и этимологической глубине, или, другими словами, чтобы для Слова остановилось Время: <...> мы вне времени вздохнули // О луговине той, где время не бежит («Вот дароносица, как солнце золотое...», 1915).

Итак, творческие силы эпохи подорваны, позвоночник ее разбит, а то, что уже создано ею, ветшает и угасает. Отсюда — мотив «существования по инерции» в седьмой (девятистрочной) «строфе»:

123

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.
Конь лежит в пыли и храпит в мыле,
Но крутой поворот его шеи
Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами <...>

Утопическому эллинско-христианскому прошлому — пребывающей «вне времени» золотой эре-сфере — противостоит трагическое настоящее — загнанный рухнувший конь с перебитым позвоночником. Ему на смену грядет новый век; пока еще век-младенец. По существу, Мандельштам предлагает оригинальное толкование Гераклитовой гномы: эон-ребенок играет позвонками погибшего эона. (Этот мотив будет продолжен в последней, девятой «строфе».)

В следующей, восьмой (тоже восьмистрочной) «строфе» появляется предмет, давший название всему произведению. Возможно, говоря о нашедшем подкову, Мандельштам имеет в виду себя, подобравшего обломок классического наследия — подкову века-коня, прервавшего свой бег. Подкова, подобно кругу 26, может символизировать время, а также судьбу: такое значение αἰών имеет у Еврипида (Лосев 1988, 77); Мартынов в Нем., 2 перевел αἰών как судьбу (1827, II: 7, 56; ср. I: 200, 268). В таком случае подкова является еще одним символом прошедшего века.

В девятой «строфе» вновь возникает мотив затухания, застывания, окаменения:

Человеческие губы,
                            которым больше нечего сказать,
Сохраняют форму последнего сказанного слова,
И в руке остается ощущение тяжести,
Хотя кувшин
                наполовину расплескался,
                                                     пока его несли домой 27.

Поэт относит себя к умирающей эпохе, объявляет себя невольным ее глашатаем:

То, что я сейчас говорю, говорю не я,
А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы.

Эти строки перекликаются как с метафорой «поэзия-плуг», так и со стихами о повязке Мнемосины: по древнегреческим представлениям, «устами поэта, когда он одержим музами, вещает Мнемосина <...> В отличие от прорицателя <...> поэт <...> ориентируется почти исключительно в сторону прошлого», например на героический или золотой век, и «обладает способностью вспоминать это далекое прошлое <...> память как бы <...> делает его свидетелем событий, о которых он повествует»

124
(Рожанский 1971, 172). Эпитет окаменелая в приложении к пшенице может означать ‛не способная более прорасти’, оказавшаяся своего рода «памятником», которому остается лишь разрушаться. Как-то Мандельштам «сказал Харджиеву, что считает себя последним христианско-эллинским поэтом в России. Это слово „последний“ — единственное его высказывание, в котором чувствуется страх конца культуры», — вспоминала Н. Я. Мандельштам (Мандельштам 1971, 594).

Одни
      на монетах изображают льва 28,
Другие —
            голову.
Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки
С одинаковой почестью лежат в земле,
Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы 29.
Время срезает меня, как монету,
И мне уж не хватает меня самого...

В последних строках можно увидеть тему подлинной / поддельной культуры: минувший век, испытывая на подлинность (а значит, и на прочность) культуру, как будто монету на зуб, поставил на ней пробу; нынешнее же голодное время ведет себя как фальшивомонетчик, срезающий кромку дуката. Мандельштам, говоря о монете, трагически уподобляет себя свидетелю каменеющей эпохи, лишающейся способности плодоносить 30.

С учетом соответствий, установленных С. Бройдом, О. Роненом, Е. А. Тоддесом и нами (Добрицын 1990), можно реконструировать «пучок» образно-семантических ассоциаций у Мандельштама:

реконструкция кластера ассоциаций

 

125
ПРИМЕЧАНИЯ

 

1     Цитаты из древних авторов и из книг по античной философии даются, как правило, по изданиям, которыми мог пользоваться сам Мандельштам.

2     Впервые, по-видимому, на эту цитату обратил внимание О. Ронен (Ronen 1983, 183 n. 133).

3     В «Грифельной оде» река-время течет, играя как звереныш. В строке А в Угличе играют дети в бабки <...> («На розвальнях, уложенных соломой...», 1916) Мандельштам мог осознанно соотнести космическую игру случая и одну из узловых случайностей русской истории. Время было подходящее, чтобы вспомнить Гераклита — ср. эпиграмму Гумилева по случаю переименования Царского Села в Детское: Что ж лучше: быть царей под властью // Иль быть забавой злых детей! («Не Царское Село — к несчастью...», 1921); в 1911 г. Гумилев уже цитировал афоризм Гераклита в написанном галлиямбами стихотворении «Жизнь». Напомним, что и младенца Диониса титаны растерзали, заманив игрушками; по Клименту Александрийскому, среди этих игрушек были игральные кости и кубарь (бабки могут применяться в качестве и того и другого).

4     Дионисийские мотивы важны для понимания многих мандельштамовских стихов. В частности, они дают ключ к строкам: <...> Снова в жертву, как ягненка, // Темя жизни принесли («Век») — убийство Диониса как жертвоприношение интерпретировал Вяч. Иванов (1989, 332).

5     С. Бройд (Broyde 1975, 221) пишет, что предложенное О. Роненом разбиение 13 : 14 : 19 + 8 : 8 : 9 + 8 : 8 : 13 почти точно (по числу строк) соответствует структуре строфа : антистрофа : эпод (так как «Нашедший подкову» написан свободным стихом, о метрическом соответствии «строф» говорить не приходится). О строении од Пиндара Мандельштам мог, в частности, прочесть в брошюре В. А. Грингмута (1887). Среди прочих имелся эквиметрический перевод Вяч. Иванова (Пиф., 1) и прозаический перевод всех од, выполненный И. Мартыновым (1827).

6     Наше «строфическое» членение учитывает разбиение на строки в последнем наиболее полном Собрании сочинений Мандельштама (Москва 1990, т. 1—2); в других изданиях деление на стихи иное.

7     Та же проблема выбора слова обсуждается с чисто технической точки зрения в «Риторике» Аристотеля (III, II, 1405b): «<...> неверно утверждение <...> будто нет ничего дурного в том, чтобы одно слово употребить вместо другого, если они значат одно и то же <...> следует предположить, что одно слово прекраснее или безобразнее другого <...>» (пер. Н. Платоновой).

8     Сравнение поэзии с кораблем многократно встречается в античной литературе — от Пиндара до Овидия. Тут же Мандельштам пользуется еще одним распространенным образом классической поэзии:

    <...> легкие двуколки
В броской упряжи густых от натуги птичьих стай <...>

Ср., например, «Гимн Афродите» Сафо (пер. Вяч. Иванова):

Стала на червонную колесницу,
Словно вихрь несла ее быстрым летом

126

Крепкокрылая, над землею темной
                Стая голубок.

В оригинале — не голуби, а посвященные Афродите воробьи. Ср. также в статье «Слово и культура» (1921): «Кто остановит солнце, когда оно мчится на воробьиной упряжи в отчий дом <...>» (Мандельштам 1990, 168).

9     Один раз Мандельштам прямо называет реку сухой: <...> В сухой реке пустой челнок плывет, // Среди кузнечиков беспамятствует слово («Ласточка», 1920). Здесь пустой челнок — почти синоним «беспамятствующего слова». Иногда «вóды» реки́ времени сравниваются с сухими листьями: <...> И лодка, волнами шурша, // Как листьями... («Как тень внезапных облаков...», 1910). Ср. также: <...> Сухое золото классической весны // Уносит времени прозрачная стремнина («С веселым ржанием пасутся табуны...», 1915). Эпитет сухая в стихотворении о забытом слове — это перевод греческого σκληρός [ср. «Шум времени» (1923—1924?): «Вспоминать — идти одному обратно по руслу высохшей реки!»; «Тютчев ранним склерозом, известковым слоем ложился в жилах»; «Египетская марка» (1927): «<...> сладкий предсклеротический шум в крови <...>» (Мандельштам 1990, 45, 80), а также все стихотворения о «сухой крови»]. Таким образом, сухая река — это и река времени, и река забвения, и Лета (тоже сухая, лишающая памяти, то есть вызывающая склероз), и «склеротический» кровоток [неявно используется метафора «время — кровь века»; ср. в «Четвертой прозе» (1930): «<...> черная лошадиная кровь эпохи» (Мандельштам 1990, 91)].

10     Возможно, что имеется в виду просто венок победителя: именно победителю на играх обещает Пиндар бессмертную славу; ср. Истм., 5: «<...> отнеси ему сiю волняную повяску (μίτρα) <...>» (Мартынов 1827, II: 116, 153).

11     Ср. «Слово и культуру»: «<...> есть нечто более голодное: время» (Мандельштам 1990: 170—171). В тех же категориях Мандельштам описывает пространство: «<...> голод в междупланетных пространствах» (1990: 172).

12     Сравнение поэзии со вспашкой есть у Пиндара (Пиф., 6): «<...> Афродиты и Харитъ воздѣлываемъ ниву <...>» (Мартынов 1827, I: 197); у Овидия (Trist. II, I, 327): <...> пашу я безплодное поле <...> (пер. А. Фета). Каллимах говорит, что предпочитает худощавую (λεπτός) Музу тучной (παχύς — слово, обозначающее также плодородность почвы) (см. Чистякова 1988, 75—76). Сближение земли и времени можно усмотреть в Пиф., 9 (Оры и Гея вместе кормят праправнука Геи Аристея), что объясняется, очевидно, существованием земледельческого сезонного цикла. О том, что мандельштамовская метафора обусловлена омонимической связью между вспашкой и поэзией (в латинском языке versus означает и ‛борозда’, и ‛стих’), см. Ronen 1983, 84 n. 27. Ср. также у Вяч. Иванова: <...> Мы бросили довременное семя // В твои бразды, беременное Время <...> («Единых тайн двугласные уста...», 1909). Упоминание Нееры отсылает читателя к Тибуллу (III книга) и к А. Шенье (Ronen 1983, 203). Мандельштам — автор «Заметок о Шенье» знал, наверное, и такой фрагмент поэмы «Гермес», содержащий метафору «мгновение-борозда»: <...> Sur les temps écoulés invisible et flottant // A tracé dans cette onde un sillon d’un instant!

13     Ср.: «<...> человечество <...> как пахарь, жаждет целины времен» (Мандельштам 1990, 169).

127

14     Ср. мандельштамовский Аид (в Киммерии): <...> асфоделей // Прозрачно-серая весна; Туда душа моя стремится, // За мыс туманный Меганом <...> («Меганом», 1917), а также: Словно темную воду, я пью помутившийся воздух («Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...»).

15     Мандельштам знал, что созвездие Большой Медведицы называлось у греков и римлян еще Повозкой и Колесницей (например, Il. XVIII, 487; Od. V, 273): Распряженный огромный воз // Поперек вселенной торчит («Я по лесенке приставной...», 1922). К. Ф. Тарановский приводит аналогичное наименование, отмеченное в восточнославянских диалектах (Taranovsky 1976, 144).

16     Античная традиция знает также лишенную всякой символики эпитафию коню, погибшему в расцвете сил («Borysthenes Alanus...», приписывается императору Адриану).

17     У Анаксимандра: «Земля же паритъ въ воздухѣ, ничѣмъ не поддерживаемая <...>» (Маковельский 1914, I: 39). Здесь таится возможность межъязыковой парономасии, и даже не одна: ср. полая и πόλος ‛ось, небосвод, солнечные часы’; литая и литургия; см. примеч. 30 [πόλος восходит к тому же индоевропейскому корню, что и κύκλος ‛круг, колесо’ (Chantraine 1974, 3: 878)]. Уместно напомнить, что отождествление времени с вращающимся небесным сводом (то есть с пространственной структурой) бытовало в античности: с такими взглядами, в частности, полемизировал Плотин (Enn. III, 7, 7—8); ср. также у Аристотеля (De coelo, 279a).

18     В Ночь уходят корни всех стихий (Hes., Theog., 736—745). Ср.: В кипящие ночные воды // Опущен грузный лес тенет («Сумерки свободы», 1918). Мандельштам цитирует «Плакальщиц» Эсхила (стихи 504—507): <...> Вѣдь, дѣти славу // Твою же сохранятъ. Они похожи // На поплавки, что неводъ изъ льняныхъ // Крученыхъ нитей утонуть не пустятъ (пер. Н. Котелова). «Ночные воды» представляют своего рода хтоническое время, из которого все возникает и в которое все возвращается; возможно, что именно поэтому «влажный чернозем Нееры» распахивается ночью. Ср. метафорическую этимологическую ночь — средоточие языковых корней: « <...> пока Велимир Хлебников <...> погружает нас в самую гущу русского корнесловия, в этимологическую ночь <...> жива русская литература, литература „Слова о полку Игореве“» (Мандельштам 1990, 175).

19     Деревья дубовой рощи в Додоне обладали пророческим даром. Эсхил в «Прикованном Прометее» говорит об этом святилище Зевса: <...> И гдѣ шумятъ таинственной листвой // Священные, пророческiе дубы (пер. Д. Мережковского). Ср. также: «<...> этотъ сказочный мiръ античности, этотъ шелестъ вѣчно зеленаго дуба греческой саги <...>» (Зелинский 1911, 81). В черновом варианте «Грифельной оды» (см. Ronen 1983, 102): Теперь кто за руку возьмет // Старейшину слепцов зеленых <...> В другом варианте: <...> И поводырь дубов зеленых <...> Связь слепоты и пророческого дара общеизвестна. Образ вещей листвы неоднократно встречается у Вяч. Иванова, например: <...> Вещих листьев слушать легкий лепет <...> («Жрец озера Неми», 1903); см. также его стихотворения «Дриады» (не позднее 1904), «Рубка леса» (1913).

20        Своеобразной антитезой этой цитате из Гераклита является первое из «Восьмистиший» (1933, 1935): <...> Играет пространство спросонок — // Не знавшее люльки

128

дитя. Хотя речь в этих стихах идет, по-видимому, о бабочке, они имеют и буквальный, более абстрактный смысл. Если в «Нашедшем подкову» Мандельштам использовал представление о структуре пространства для того, чтобы охарактеризовать время, то здесь представление Гераклита о времени и вечности переносится на пространство. (При этом появляется некоторый кантианский оттенок: у Канта пространство и время тоже «не знают люльки», поскольку суть «необходимые априорные представления», не формирующиеся, не воспитывающиеся в сознании, логически предшествующие опыту).

21     При изучении греческого языка Мандельштам мог пользоваться словарем И. Синайского, где словом ἀστραγάλισις переводится «игра в бабки», «игра в позвонки, в лодыжки», а «позвонок» и «бабка, игральная кость» переданы одинаково: ἀστράγαλος (1867, 215, 450, 16).

22        Ср. у Вяч. Иванова: Эоны долгие, светило, ты плывешь; // Ты мой летучий век, как день, переживешь <...> («Покорность», 1890).

23        «Агональную модель космоса» можно встретить и у Вяч. Иванова («Лира и ось», 1914). Две фразы в «Египетской марке»: «Рысак выбрасывает бабки»; «Серебряные стаканчики наполняют Миллионную» (1990, 75) — могут быть поняты иносказательно, в смысле «решается судьба века» или «век бросает жребий» (жребий, то есть игральная кость, выбрасывается из стаканчика).

24        Этот мотив тоже встречается у Мандельштама, начиная со строк: Довольно огненных страниц // Уж перевернуто веками («Под грозовыми облаками...», 1910) — и кончая поздним: <...> столетья // Окружают меня огнем («Стихи о неизвестном солдате», 1937).

25        Мандельштам мог быть знаком с этой терминологией: « Слѣдуетъ замѣтить, что въ Вѣтхомъ Завѣтѣ не существуетъ слова для обозначения „мiра<“>. Въ Еккл. III, 11 слово олам’ (ôlam) <sic!> означаетъ вѣчность, а не мiръ. „Вѣкъ сей“ в мессiаническихъ чаянiяхъ Израиля противополагается „будущему вѣку“, и понятiе мiра (космоса) постепенно отожествляется съ первоначальнымъ понятiемъ вѣка — эона» (Трубецкой 1906, 237—238 примеч. 1).

26        Известно позднее (после VI в.) греческое прилагательное κυκλατός ‛подкованный’, образованное из κύκλος ‛круг’ с помощью латинского суффикса (Chantraine 1970, 2: 597).

27        Ср. Овидий о своей поэзии: <...> чаша моя с теплой, застойной водой (Ex ponto, III, 4, 56; пер. Н. Вольпин).

28        Ср., например: «На многихъ амулетахъ находятся изображенiя Митры, или его льва <...> Мы связываемъ <...> съ этими гностическими теорiями <...> изображенiя Митры съ головою льва, или окруженнаго змѣями» (Ревилль 1898, 100—101).

29        Ср. Ov., Met. XV, 234—236 (пер. А. Фета): Ненасытное время и ты, ненавистная старость, // Вы разрушаете все, и зубами вѣка попортя, // Мало по малу вы все поглощаете медленной смертью.

30        Подробнейший анализ мандельштамовской пшеницы в ее связи с христианской символикой дал Е. А. Тоддес (1988). Хотелось бы обратить внимание на еще одну параллель к стихам <...> А небо будущим беременно — // Пшеницей сытого эфира

129

(«А небо будущим беременно...», 1923): «Ведь все вещи были сотворены сразу, будучи изначально включены в материю мира. Но они ждут своего подходящего момента, чтобы появиться. Подобно беременным матерям, носящим свои зародыши, мир беременен причинами тех вещей, которые еще только будут существовать <...>» (Aug., De Trin. III, 9; цит. по Майоров 1978, 311). Идея эта была заимствована у неоплатоников и восходит к λόγοι σπερματικοί стоиков и далее, возможно, к σπερμάτα Анаксагора и к учению Гераклита: «<...> Гераклитъ объявилъ сущностью судьбы Логосъ, пронизывающiй субстанцiю вселенной. Это — эѳирное тѣло, сперма рожденiя вселенной и мѣра назначеннаго круга времени» (Маковельский 1914, I: 142) [воззрения Анаксагора о семенах вещей нашли отражение в трагедии И. Анненского «Меланиппа-философ» (действие 3, явление 11)]. У Овидия (Met. I, 89) золотой век «посеян» (sata est) — намек на народную этимологию имени Сатурна [ср. также попытку возвести лат. saeculum к и.-е. *sēi— ‛сеять’ (Гавлова 1969, 39)]. Тождество «Логос-шар = век (золотой)» есть и у Мандельштама; к сказанному достаточно добавить еще несколько сопоставлений: Вот дароносица, как солнце золотое, // Повисла в воздухе <...>; <...> божественный сосуд // Неисчерпаемым веселием струится («Вот дароносица, как солнце золотое...»); <...> Слово — чистое веселье <...> («И поныне на Афоне...», 1915); «Для него и слово — плоть, и простой хлеб — веселье и тайна» (Мандельштам 1990, 168); и наконец: <...> Время — царственный подпасок — // Ловит слово-колобок («Как растет хлебов опара», 1922); в последней цитате тоже слышны отголоски Гераклитовой метафоры (Ronen 1983, 4; Broyde 1975, 190—191). При этом «веселье» причащения слову напоминает Оригена: «Тѣло Бога-Слова или кровь Его не можетъ быть ни чѣмъ, какъ только словомъ, которое питаетъ, и словомъ, которое веселитъ сердце» (In Math. LXXXV; см. Андреев 1916, стб. 656). В литургии переживается сакральный момент христианского времени, и в этом аспекте она отчасти аналогична Сатурналиям — реактуализации сакрального золотого века. В «Слове и культуре» Мандельштам говорит, что «нужно рассыпать пшеницу по эфиру» (Мандельштам 1990, 172). Первый, очевидный смысл метафоры — ‛нужно насытить (saturare) голодное время’, а насытить его можно только «христианско-эллинским», вневременным Словом: «Кто поднимет слово и покажет его времени, как священник евхаристию, — будет вторым Иисусом Навином» (Мандельштам 1990, 171), то есть остановит всепожирающее время [в латинской богословской литературе saturare и его дериваты часто используются для обозначения евхаристии, именуемой, например, saturatio Dominica; Августин (Epist. 140, 25, 62) называет Христа saturator]. Второй, менее явный смысл предложения «рассыпать пшеницу по эфиру» — ‛посеять новый эон, новый век-мир’ [у Арнобия (Adv. gent. I, 34) Бог — «sator saeculorum et temporum»; греческий глагол σπείρω ‛сеять’ (откуда σπερμάτα) означал также ‛разбрасывать, рассыпать’].

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

Аверинцев, С. С.: 1975, ‘Порядок космоса и порядок истории в мировоззрении раннего средневековья’, Античность и Византия, Москва, 266—285.

Андреев, И.: [1916], ‘Ориген’, Новый энциклопедический словарь, Петроград, т. 29: Ньюфаундленд — Отто, стб. 652—659.

130

Брагинская, Н. В.: 1975, ‘Эон в «Похвальном слове Константину» Евсевия Кесарийского’, Античность и Византия, Москва, 286—305.

Бычков, В. В.: 1981, Эстетика поздней античности: II—III века, Москва.

Гавлова, Е.: 1969, ‘Славянские термины ‛возраст’ и ‛век’ на фоне семантического развития этих названий в индоевропейских языках’, Этимология 1967, Москва, 36— 39.

Гаспаров, М. Л.: 1980, ‘Поэзия Пиндара’, Пиндар; Вакхилид, Оды; Фрагменты, Москва, 361—383.

Грингмут, В.: 1887, Несколько слов о ритмическом строе Пиндаровых од, Москва.

Добрицын, А. А.: 1990, ‘Слово-Логос в поэзии Мандельштама: («белое пламя» и «сухая кровь»)’, Quinquagenario Alexandri Il’ušini oblata, Москва, 39—44.

Зелинский, Ф.: 1911, Из жизни идей: Научно-популярные статьи, Санкт-Петербург, т. II: Древний мир и мы: Лекции<,> читанные ученикам выпускных классов С.-Петербургских гимназий и реальных училищ весной 1903 г., Издание 3-е, с приложениями.

Иванов, В. И.: 1989, ‘Эллинская религия страдающего бога’, Эсхил, Трагедии, Москва, 307—350.

Лебедев, А. В.: 1987, ‘Агональная модель космоса у Гераклита’, Историко-философский ежегодник ’87, 29—46.

Левинтон, Г. А.: 1977, ‘«На каменных отрогах Пиэрии...» Мандельштама: Материалы к анализу’, Russian Literature, vol. V, № II, 123—170; № III, 201—236.

Лосев, А. Ф.: 1988, История античной эстетики: Последние века, Москва, кн. 2.

Майоров, Г. Г.: 1978, Формирование средневековой философии: Латинская патристика, Москва.

Маковельский, А.: 1914—1919, Досократики: Первые греческие мыслители в их творениях, в свидетельствах древности и в свете новейших исследований, Историко-критический обзор и перевод фрагментов, доксографического и биографического материала А. Маковельского, Казань, ч. I—III.

Мандельштам, О.: 1971, Собрание сочинений: В 3 т., New York, т. II: Проза, Издание 2-е, пересмотренное и дополненное.

Мандельштам, О.: 1990, Сочинения: В 2 т., Москва, т. 2: Проза; Переводы.

Мартынов, И.: 1827, Пиндар, переведенный с Греческого языка И. Мартыновым, С примечаниями переводчика, С.-Петербург, ч. I—II.

Мочульский, К.: 1988, ‘О. Э. Мандельштам’, Даугава, № 2, 112—114.

Нилендер, В.: 1910, Гераклит Ефесский, Фрагменты, Перевод В. Нилендера, Москва.

Ревилль, Ж.: 1898, Религия в Риме при Северах, Перевод с французского, Под редакцией В. Н. Линда, Москва.

Рожанский, И. Д.: 1971, ‘Проблемы исторической психологии и изучения античности’, Вопросы философии, № 9, 167—174.

Синайский, И.: 1867, Русско-Греческий словарь, Издание 2-е, исправленное и дополненное, Москва.

Таннери, П.: 1902, Первые шаги древне-греческой науки, Перевод Н. Н. Полыновой, С. И. Церетели, Э. Л. Радлова и Г. Ф. Церетели, С предисловием А. И. Введенского, С.-Петербург.

131

Тарановский, К.: 1967, ‘Пчелы и осы в поэзии Мандельштама: К вопросу о влиянии В. Иванова на Мандельштама’, To Honor Roman Jakobson: Essays on the Occasion of His Seventieth Birthday, The Hague — Paris, vol. III, 1973—1995.

Тоддес, Е. А.: 1988, ‘Статья «Пшеница человеческая» в творчестве Мандельштама начала 20-х годов’, Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения, Рига, 184—217.

Трубецкой, С. Н.: 1906, Учение о Логосе в его истории: Философско-историческое исследование, Москва.

Трубецкой, С. Н.: 1910: Курс истории древней философии, Издание 2-е, Москва, ч. I.

Чистякова, Н. А.: 1988, Эллинистическая поэзия: Литература, традиции и фольклор, Ленинград.

Belayche, N.: 1984, ‘Aiôn: vers une sublimitation du temps’, Le Temps chrétien de la fin de l’Antiquité au Moyen âge, Paris, 110—29.

Broyde, S. J.: 1973, ‘Osip Mandel’štam’s «Našedšij podkovu»’, Slavic Poetics: Essays in Honor of Kiril Taranovsky, The Hague — Paris, 49—66.

Broyde, S.: 1975, Ossip Mandel’štam and His Age, Cambridge, Mass. — London.

Chantraine, P.: 1968—1970, Dictionnaire étymologique de la langue grecque: Histoire des mots, Paris, t. 1: Α—Δ; t. 2: Ε—Κ, t. 3: Λ—Π.

Oraić, D.: 1988, ‘Цитатность’, Russian Literature, vol. XXIII, № II, 113—132.

Przybylsky, R.: 1966, ‘Arkadia Osipa Mandelsztama’, Slavia orientalis, vol. XIII, № 3, 243—262.

Ronen, O.: 1983, An Approach to Mandel’štam, Jerusalem.

Schlott, W.: 1981, Zur Funktion antiker Göttermythen in der Lyric Osip Mandelstams, Frankfurt a. M. — Bern.

Terras, V.: 1966, ‘Classical Motives in the Poetry of Osip Mandel’štam’, Slavic and East European Journal, vol. X, № 3, 251—267.

Terras, V.: 1969, ‘The Time Philosophy of Osip Mandel’shtam’, Slavonic and East European Review, vol. XVII, № 109, 344—354.

Taranovsky, K.: 1976, Essays on Mandel’štam, Cambridge, Mass. — London.

Philologica,   1994,   т. 1,   № 1/2,   115—131
 
PDF
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017