| Главная страница | Содержание Philologica   | Рубрики | Авторы | Personalia |
  Philologica 4 (1997)  
   
 
 
 
78

III. «Gerusalemme liberata» XVIII, xii—xxxviii
в переводах Попова, Лебрена и Батюшкова (Извлечения)

 

 

Переводы Попова
и Лебрена

Перевод Батюшкова

Fra sé stesso pensava: oh quante belle
Luci
il tempo celeste in sé raguna!
Ha il suo gran carro il dí; le aurate stelle
Spiega la notte e l’argentata luna;

Колико красотъ изъявляетъ небо! рекъ онъ, безконечное число звѣздъ, проливающихъ тихїй свѣтъ, украшаютъ его во время нощи; а во время дня, несравненное имъ свѣтило сотворяетъ убранство его и блистанїе.

И въ мысляхъ говоритъ: Колико ты простеръ
Царь вѣчный и благій сіянія надъ нами! —
Въ день солнце, образъ твой,
                                    течетъ подъ небесами<,>

Ma non è chi vagheggi
                                  o questa o quelle
E miriam noi torbida luce e bruna
Ch’un girar d’occhi, un balenar di riso
Scopre in breve confin di fragil viso.

 
 
Que de clartés, disoit-il, répandues dans les cieux! Le soleil roule sur son char majestueux; des astres d’or étincellent sur le front de la nuit, et tant de merveilles ne peuvent attacher nos cœurs et nos pensées? Et nous sommes éblouis de cette lumière sombre et pâle, que le jeu d’un regard, que l’éclair d’un sourire, fait luir sur le front d’une mortelle.

Въ ночь тихую луна и сонмъ безчетныхъ звѣздъ
 
Ліютъ утѣшный лучь съ лазури горнихъ мѣстъ.
Но мы несчастные страстями упоенны,
Мы слѣпы для чудесъ:
                                  красавицъ взоръ влюбленный,
Улыбка страстная и вредныя мечты
Пріятнѣе для насъ нетлѣнной красоты.

Cosí pensando, a le piú eccelse cime
Ascese; e quivi, inchino e riverente,
Alzò il pensier sovra ogni ciel sublime,
E le luci fissò ne l’orïente:

 
Онъ обратился ко странѣ Востока; и возвышая сердце свое къ Богу: Господи, рекъ онъ, соблаговоли воскинуть на меня взоръ милосердїя, воззри на заблужденїя мои отеческими очами.

На твердыя скалы въ сихъ мысляхъ востекаетъ,
И тамъ чело свое къ лицу земли склоняетъ,
Но духомъ къ Вѣчному на небеса паритъ.
Къ Возтоку обратясь въ возторгѣ говоритъ:

«La prima vita e le mie colpe prime
Mira con occhi di pietà clemente,
Padre e Signor: e in me
                            tua grazia piovi <...>

<...> et les yeux tournés vers l’Orient, il élève ses pensées jusqu’au trône de l’Éternel: «O mon Père! ô mon souverain Maître! s’écrie-t-il, jette un regard de pitié sur ma vie première et mes premières erreurs. Épanche sur moi la rosée de ta grâce <...><»>

Отецъ и царь благій, прости мнѣ ослѣпленье,
Кипящей юности невольно заблужденье,
Прости и на меня излей своей рукой
Източникъ разума и благости святой<.>

Cosí pregava: e gli sorgeva a fronte,
Fatta già d’auro, la vermiglia aurora.

Едва окончилъ онъ сїю молитву, какъ послышалъ чувства свои возрадованны <...> вѣтеркомъ, подъятымъ родящеюся зарею.

Скончалъ молитву онъ: ужъ первый лучь Авроры
Блистаетъ сквозь туманъ <...>

     

La rugiada del ciel su le sue spoglie
Cade, che parean cenere al colore;

Изобильная роса низпадая по семъ на его плащъ, претворила пепельный ея <sic!> цвѣтъ во блестящую бѣлизну.

Низпадшею росой оружіе блистаетъ;
Щитъ крѣпкій, копіе, желѣзная броня,

E sí le asperge, che il pallor ne toglie
E induce in esso un lucido candore;

 

Какъ золото горятъ отъ солнечна огня.

79

Tal rabbellisce le smarrite foglie
A i mattutini geli arido fiore;

Таковъ есть нѣжный цвѣтокъ, которому слезы зари придаютъ новое сїянїе.

Такъ роза блеклая въ часъ утра оживая
Красуется, слезой Аврориной блистая;

E tal di vaga gioventú ritorna
Lieto il serpente, e di nov’ òr s’adorna.

Telle la fleur aride s’embellit des pleurs de l’aurore. Tel, au printemps, le serpent rajeuni étale l’or d’une peau nouvelle.

Такъ чешуей гордясь весною лютый змѣй
Вьетъ кольца по песку излучистой струей.

     

Passa il dorato varco, e quel giú cade
Tosto che ’l piè toccata ha l’altra riva;
E se ne ’l porta in giú l’acqua repente.

<...> онъ преходитъ по сему мосту; но едва коснулся онъ другаго брега, какъ мостъ обрушился съ великимъ шумомъ<.>

Риналдъ течетъ по немъ, конца ужъ достигаетъ,
Но сводъ обрушившись
                              мостъ съ трескомъ низвергаетъ,
Кипящіе валы несутъ его съ собой.

     

Dove in passando le vestigia ei posa,
Par ch’ivi scaturisca, o che germoglie:

Là s’apre il giglio, e qui spunta la rosa;
Qui sorge un fonte,
                          ivi un ruscel si scioglie:

Des sources jaillissent, des fleurs naissent sous ses pas: ici le lis ouvre son sein, plus loin la rose s’épanouit: une fontaine les abreuve de son onde, un ruisseau les réfléchit dans son mobile cristal. Partout, l’antique forêt rajeunit son feuillage, l’écorce s’amollit, tous les arbres se couronnent d’une nouvelle verdure.

Гдѣ всюду подъ его раждалися стопами
(О призракъ волшебства и дивныя мечты!)
Ручьи прохладные и нѣжные цвѣты
Влюбленный здѣсь нарциссъ
                              въ прозрачной токъ глядится,
Тамъ роза, цвѣтъ любви, на терніяхъ гордится.

E sovra e intorno a lui la selva annosa
Tutte parea ringiovenir le foglie;
S’ammolliscon le scorze, e si rinverde

 

Повсюду древній лѣсъ красуется, цвѣтетъ,
Видъ юности кора столѣтнихъ липъ беретъ
И зелень новая раст<е>нія вѣнчаетъ.

E sovra e intorno a lui la selva annosa
Tutte parea ringiovenir le foglie;
Piú lietamente in ogni pianta il verde.
Rugiadosa di manna era ogni fronda,

Sur les feuilles, une manne céleste brille comme la rosée: le miel le plus pur distille des rameaux.

 
Роса небесная на вѣтвіяхъ блистаетъ,

E distillava da le scorze il mèle.

<...> изъ нѣжныя ихъ коры искапалъ сладостнѣйшїй медъ.

Изъ толстыя коры струится свѣтлый медъ.

     

Tale era il canto; e poi dal mirto uscía

Un dolcissimo tuono; e quel s’apría.

Des sons plus touchans encore sortent du myrthe, qui s’entr’ouvre à son tour.

Еще нѣжнѣйшій гласъ изъ мирта издается
И въ душу ратника какъ Нектаръ сладкій льется.

Già ne l’aprir d’un rustico Sileno
Meraviglie vedea l’antica etade;
Ma quel gran mirto da l’aperto seno

Jamais de ses bois fabuleux l’antiquité ne vit sortir une si rare merveille: c’est une nymphe, c’est une déesse. Renaud la voit, Renaud reconnoît les traits d’Armide et son visage enchanteur.

Въ древнѣйшибаснями обильные вѣка,
Когда и низкій кустъ, и малая рѣка
Дріаду юную, иль Нимфу заключали<,>

Imagini mostrò piú belle e rade:

 

Столь дивныхъ прелестей внезапу не рождали<.>

80

Donna mostrò, ch’assimigliava a pieno

 

Но миртъ разкрылъ себя — — —
                                          о призракъ! о мечты!

Nel falso aspetto angelica beltade.
Rinaldo guata, e di veder gli è avviso

Le sembianze d’Armida e ’l dolce viso.

Ренальдъ взиралъ внимательно на сїю жену, онъ мнилъ познати въ ней черты прекрасныя Армиды. Былъ то дѣйствительно ея образъ<.>

 
 
Риналдъ Армиды зритъ станъ, образъ и черты.

     

Giungi amante, o nemico? il ricco ponte
Io
già non preparava ad uom nemico;
Né gli apriva i ruscelli, i fior, la fonte.
Sgombrando i dumi e ciò
                              ch’ a’ passi è intrico.

Est-ce un amant, est-ce un ennemi que je retrouve? Ce n’étoit pas pour un ennemi que j’avois élevé ce pont qui t’a reçu, que j’avois fait éclore ces fleurs, jaillir ces fontaines, et disparoître les obstacles qui auroient arrêté tes pas.

И ты мнѣ будешь врагъ!..... ужели для вражды
Воздвигла дивный мостъ, посѣяла цвѣты,
Ручьями
скрасила вертепъ и лѣсъ дремучій
И на пути твоемъ сокрыла тернъ колючій?..

     

Seguía parlando, e in bei pietosi giri
Volgeva i lumi, e scoloría i sembianti,
Falseggiando i dolcissimi sospiri
E i söavi singulti e i vaghi pianti;
Tal che incauta pietade a quei martíri
Intenerir potea gli aspri diamanti.

En parlant, elle porte sur lui des regards attendris; ses joues se décolorent: des sanglots, des soupirs, s’échappent de son sein, et ses yeux sont inondés de larmes. La douleur qu’elle fait éclater pourroit, dans un cœur de diamant, exciter une imprudente pitié: mais Renaud, toujours en garde contre sa sensibilité, tire son épée.

Сказала — слезъ ручей блеститъ въ ея очахъ
И розы нѣжныя блѣднѣютъ на щекахъ,
Томится грудь ея, и тягостно вздыхаетъ.
Печаль красавицѣ пріятства умножаетъ;
Изъ сердца каменна потекъ бы слезъ ручей,

Ma il cavaliero, accorto sí, non crudo,
 
Piú non v’attende
                        e stringe il ferro ignudo.

Сїи слова <...> возмогли бы содѣлать чувствительнымъ и камень; но Ренальдъ <...> не столь по нечувствительности, сколь по благоразумїю, не далъ себя умягчить <...> извлекъ онъ свой мечъ, и уготовился поразить онымъ Мирту.

Чувствителенъ — но твердъ Герой въ душѣ своей.
 
Мечь острый обнажилъ,
                                чтобъ миртъ сразить
ударомъ;

Vassene al mirto; allor colei s’abbraccia
Al caro tronco, e s’interpone e grida:
«Ah non sarà mai ver che tu mi faccia

Oltraggio tal, che l’arbor mio recida!

Deponi il ferro, o dispietato <...><»>

Il marche droit au myrthe; le fantôme s’y attache, embrasse ce tronc chéri, et lui crie: «Non, barbare, non, tu ne me feras point l’injure<».>

Тутъ древо защитивъ, рекла Армида съ жаромъ:

«Убѣжище мое, о варваръ, ты разишь!<»>

Tornò sereno il cielo, e l’aura cheta.

L’air se calme, les cieux se revetent d’azur.

Вѣтръ бурный усмирилъ и бурю въ облакахъ,

И прежняя лазурь явилась въ небесахъ.

 

 

[back]

Philologica,   1997,   т. 4,   № 8/10,   78—80
 
PDF
 
 
 
|| Главная страница || Содержание | Рубрики | Авторы | Personalia || Книги || О редакторах | Отзывы | Новости ||
Оформление © студия Zina deZign 2000 © Philologica Publications 1994-2017