РВБ: А.М. Ремизов. Собрание сочинений в 10 томах. Версия 1.8 от 23 октября 2016 г.

СОЛОМОН И КИТОВРАС

— — тогда наступило время спросить о Китоврасе. И демоны открыли царю Соломону, что видят его в глубине пустыни у трех колодцев. И задумал царь Соломон, как ему овладеть Китоврасом.

Строитель Хирам сковал железную цепь и железную гривну; и на гривне было выгравлено заклятие: во имя Божие. И стала та цепь нерушима: на человека и на не-человека, зверя и демона неволя.

И о том подумал царь Соломон, как эту цепь использовать. И посылает он куропалата Вифония с синкеллами в пустыню к трем колодцам, и велел везти за собою вино и мед, и овечье б руно взяли.

* * *

Углубившись в пустыню, куропалат Вифоний нашел три колодца, а Китовраса нету. И как указал царь Соломон, Вифоний и его синкеллы вычерпали воду из колодцев и, заткнув жерла руном, налили в два колодца вино, а в третий меду. А сами за камень, караулить.

И в самый полдень, это как бабочка в окно бьется, в тишину пустыни затопало копытом, а лицо обдало налетевшим жаром. И видят: стрелой крылья несутся: по

585

пустыне — все больше, все ближе — и вот уж замелькали копыта. И увидели: он самый! — напруженные крылья, крепкие конские ноги, а лицо человека: приник к колодцу. Насторожились: цепь в руке у Вифония крепко, только бы себя не выдать.

Китоврас высоко поднял голову — и от углов рта из растрескавшихся губ не вино, кровь густой полоской запеклась к подбородку.

«От вина ума не прибудет!» — сказал Китоврас.

Но жажда была нестерпима.

И, опустя крылья, Китоврас воскликнул:

«Вино веселит сердце человека!»

Жадно хлебнув из колодца, он пошел ходить от колодца к колодцу, не может остановиться. И до самого донышка все три колодца — выпито, вылизано, вынюхано — ни столечко вина, и мед прощайте!

И такое почувствовал море-по-колено, чего тут разговаривать —

«Как, все, что имеет начало, имеет и конец? — вздор! А из «ничего» он на самом себе очень даже видит «чего»... И вы взаправду думаете, что целое всегда больше своей части? Ничего подобного».

Не Китоврас, маленькая птичка, цепкие лапки, и наперекор всякой самоочевидности он, Китоврас, в ней — с нею стремится к «невозможному». Но китоврасьи крылья окаменевают, с копыт отвалились птичьи лапки, и в глаза ему сонный сыплют песок. И он камнем канул в такую деберь, ничего не поймешь, да и незачем. И такой пошел храп — удовольствие: сама пустыня, няньча, притаилась.

Тогда Вифоний вышел из-за камня и, надев железную цепь на шею Китоврасу, укрепил цепь: ну!

Китоврас очнулся. На шее — цепь. Но разве есть на него такая цепь? И хотел было освободиться.

«И имя Божье с заклятием на тебе», сказал куропалат Вифоний.

И видя на себе «имя Божье», Китоврас пошел за Вифонием кротко.

*

Нрав его был таков: он не ходил путем кривым, а правым. И когда вошел в Иерусалим, перед ним расчищали

586

путь, сносили дома, потому что шел без заворота, напрямик.

На углу дом вдовы. И несчастная, не видя себе пощады: последнее отнимают! — с горечью воскликнула:

«Я одинокая, пощади!»

Китоврас подобрался, но не свернул с дороги: дом уцелел, но Китоврас сломал себе ребро.

«Мягко слово — кость ломит, жестко — гнев воздвигает», — сказал Китоврас и пошел дальше.

А когда вели его базаром, какой-то, приторговывая яволочные сапоги, из кожи лез, требовал — «за ценой не постоим, только подай такие, чтобы семь лет без сноски!»

Китоврас, заглянув в глаза покупщику, усмехнулся.

Окруженный толпой зевак, сидел на земле странно одетый человек — и одни протягивали ему руку, другие подавали записки; и из его слов можно было понять, что он предсказатель: прорицает судьбу.

Китоврас приостановился и захохотал.

Навстречу шла свадьба. Скрипач впереди высмычкивал такой разумор, такие корчил усердные рожи, выроживая ногами, и самые благонамеренные гоготали, как стервецы, и молодые были навеселе, и провожатая свита пьяна и довольна.

Китоврас отвернулся — все это видели — и слезы показались на его глазах.

Какой-то весельчак, на взводе, не обращая внимания на пожарных, ни на отряд саперов, возглавлявших путь Китовраса и куропалата с синкеллами, шарил перед собой руками, топчась на месте.

Китоврас, поравнявшись, взял его под руку и, ничего не говоря, — какой уж там хмель, разом все выскочило! — под ручку вывел на дорогу.

Так кончилась дорога — путь загадок — из пустыни от трех колодцев в город вселенной, Иерусалим.

* * *

Китовраса поместили во дворце у куропалата. Любопытных отбою нет, к дворцу не проткнешься.

Но страх сильнее любопытства. Музыканты, развлекавшие Китовраса, чувствовали себя не по себе и выбирали такие пьесы, чтобы играть без нот, и капельмейстер Фараон

587

махал палочкой, как попало. Впрочем, Китоврасу совсем неважно, были бы это только распахнутые окна туда — музыка.

В залах дворца хоть и часовых не ставь. Заходил спафарий Зеркон и префект Дардан — «по экстренному делу», забегали эпитомоторы из распространенной иерусалимской газеты получить информацию, но со страху — такой понесли вздор — куропалат больше не велел пускать.

Один только строитель Хирам, «сын вдовы», прямо из мастерских явился во дворец к куропалату познакомиться с таким необыкновенным явлением природы: конь-и-человек-и-птица, овеянный музыкой и мудростью, Китоврас.

Путь Китовраса — про это все узнали, весь Иерусалим, но кто осмелится спросить Китовраса?

Сам Вифоний со своими синкеллами ходил около, но не то, что спрашивать, а и в глаза взглянуть Китоврасу норовил, будто ища чего-то, смотреть в копыто.

«Что смешного, — спросил строитель Хирам Китовраса, — человек выбирал себе обувь, прочную на семь лет!»

«Семь лет! — сказал Китоврас, — да ему всего и жизни-то, дай Бог, семь дней».

«А твой смех над прорицателем?»

«Хорош пророк! — сказал Китоврас, — говорит людям о тайнах, а не догадывается, что тут же под его ногами скрыт в земле клад».

«А твои слезы?»

«Мне было жалко смотреть, — сказал Китоврас, — через тридцать дней новобрачный помрет».

«А что тебе дался тот забулдыга?»

«Добрый, верный и веселый человек, и такому следует услужить».

С полуопущенными крыльями, подогнув ноги, окаменев, загадочно смотрел Китоврас.

Строитель Хирам передал царю Соломону ответы Китовраса.

И сказал царь Соломон:

«Вот кто подпишет: человек, как трава, поутру цветет и зеленеет, а вечером подсекается и иссыхает, все есть суета».

И велел проверить путь Китовраса — вещую силу его слов.

588

Над городом спустился сумрак. В надвигавшейся ночи на востоке замелькали белые, зеленые и красные огни: к горе Мории, где будет воздвигнут единственный, отличный от всех построенных человечеством храмов, храм Соломона, подкатывали, управляемые демонами, тяжелые грузовики с лесом. Дул ветер, рассекая и пеня огни. И на мгновение высоко вспыхивали серные шесты и с потрясающим гулом гасли.

«Отчего меня не зовет к себе царь Соломон?» — спрашивает Китоврас.

И Вифоний, глядя демону в копыто, не мог не сказать, как оно было, без всяких дипломатических закрут:

«Стесняется: вчера перепил, голова трещит».

Китоврас поднялся, взял камень и положил на камень.

И сейчас же донесли царю Соломону:

«Камень на камень».

«Велит мне опохмелиться» — понял царь Соломон и приказал подать себе бутылку крепкого кипрского. Выпил с наперсток. И без никакой головы опочил.

На другой день до вечера ждет Китоврас. И когда Вифоний, в продолжение дня под всякими предлогами не выходивший к нему, высунул нос для проверки, Китоврас спросил:

«Чего же не ведете меня к царю?»

«Опять грех, — сказал Вифоний, глядя ему в копыто, — был сегодня у царя персидский обед, переел перцу».

Китоврас поднялся и снял камень с камня.

И об этом сейчас же донесли царю Соломону:

«Снял камень с камня».

«Велит сесть на диету», — понял царь Соломон.

И на ужин сварили царю овсянку, и с сухариком, а потом горячего крепкого чаю — и никаких перцов!

Рано утром вошел к Китоврасу куропалат Вифоний, наряженный во всей своей белой парадной форме, и с ним синкеллы, расфранченные в белом, и сонм всяких придворных лакеев с горящими свечами, с музыкой, певчими и актерами.

Глядя в копыто, Вифоний объявил Китоврасу, что царь зовет его к себе.

Китоврас поднялся. И, выбрав три прута — мерой в четыре полуметра, с прутьями в руке пошел за Вифонием кротко.

589

Много было приемов у царя Соломона, но такого еще не бывало.

Звездная палата битком набита: и не простые, все цари, и князья, и принцы — арабские, армянские, грузинские, персидские, индейские, китайские и обезьяньи — пленные и союзники.

Много видели диковин на приемах у царя Соломона, но такого дива еще не видывали.

Китоврас, глядя прямо, молча положил перед царем три прута конец к концу буквою: Т

И царь Соломон разгадал знак. Царь Соломон понял, какой тайной владеет Китоврас. И обратясь к приближенным, сказал:

«Он говорит: «Тебе Бог дал вселенную, а все тебе мало, ты взял и меня».

С полуопущенными крыльями, подогнув ноги, окаменев, загадочно смотрел Китоврас.

«Не для себя я тебя позвал, — говорит царь Соломон, глядя в глаза Китоврасу, — тебя привели, чтобы спросить, ты один знаешь, чем тесать камни Святая Святых, не повелено мне тесать железом — и ты знаешь, почему».

И в зале наступила тишина — какие воеводы, какие стратеги, какие арабские, грузинские, армянские, индейские, китайские и обезьяньи князья и принцы, все молчок. И только блеск драгоценностей, шурша, сквозит.

И вот, как развернувшийся луч или вдруг раскрывшееся звездное небо, музыка — ясный клич.

«Есть камень у птички, — провещал Китоврас, — чудесный ноготь, зовут шамир; в глубине в пустыне, на скале гнездо птички».

И Китоврас поднялся.

Под музыку, с горящими свечами — куропалат Вифоний, синкеллы, пестрые придворные лакеи, музыканты, певчие, актеры — повели Китовраса из царского дворца во дворец куропалата.

* * *

День за днем — привык куропалат к своему пустынному гостю и перестал стесняться.

Китоврас ладный, ничего не требует, пить пьет, а едой не прельстишь, и хоть бы раз какую ра́кушку пожевал и хлеба не просит. Китоврас смирный, подожмет ноги да

590

так и окаменеет, и хоть ори ему на ухо, ровно глухой, только странно так смотрит.

Музыканты совсем осмелели, и если кому нужда, высморкается, а первое-то время носом действовали и в музыке некстати шмыргом лишняя нота попадала, ну, тогда не до нот было. И певчие тоже освоились и раз даже хором плясовую хватили — а уж как их стращали!

И синкеллы без всякой опаски всякое утро чистили Китоврасу копыта и лощили и замшей терли, как собственные свои сапоги.

И не от Китовраса Вифоний с ног сбился, — дело мудреное: от царя куропалату наказ — идти в пустыню и там подкарауль птичку и принесешь чудесный камень «шамир».

По указанию Китовраса строитель Хирам отлил такое белое стекло и этим стеклом должен Вифоний, как вылетит птичка, заделать гнездо, чтобы потом птичке — что находится в гнезде, она видит, а в гнездо не попасть. Вот какая загвоздка!

Китоврасу открыты тайны земли,

Знает и птичка чудесный камень.

Но не та ли судьба, что и мне, человеку?

Человеку открыта тайна воспоминаний.

Но та же беззащитность и на глазах повязка:

Кто это скажет, откуда явился, и куда суждено предстать?

Мне. — Китоврасу. — И птичке.

Достигнув скалы в пустыне, заметили гнездо птички. И когда вылетела из гнезда птичка, отрядил Вифоний из своей свиты самых цепких.

И когда взобрались смельчаки на скалу, на самую верхушку, видят, что гнездо с птицами, сбросили вниз подъемную лесенку, вскарабкался к ним Вифоний. И «самолично», как писали потом эпитомоторы, описывая «деяния куропалата», Вифоний заделал белым стеклом гнездо и спустился благополучно на землю.

И уж не хоронясь, под скалой ждут птичку.

Птичка вернулась, слышит — пищат птенцы, вытягивают к ней шейки, ее видят, а ей в гнездо не попасть. Бросила она корм и улетела.

591

Тут и дышать перестали: вот-вот вернется птичка, камушек принесет разрезать стекло и освободить детей, — не проморгать бы чудесный камень! И сейчас же с себя все долой, разостлали одежду по земле — теплое время! — и притиснулись друг к дружке, и уж не разобрать, который куропалат и где синкеллы — тельный ковер.

И птичка не заставила себя ждать, живо слетала куда-то и летит обратно, в клюве — камушек. И как до гнезда долетела — ну! они как гаркнут — птичка испугалась и выронила камень.

И камень попал прямо в голову куропалату. Вифоний сейчас же хвать, зажал в кулак, да скорей на своего дромадера. А за ним и синкеллы. И поскакали.

И на радостях не помнят, как «нюдистами» и в город въехали.

Люди-то смотрят и глазам не верят: среди бела дня такое купальное представление. Хорошо еще что полицейским известны были куропалатовы приметы, а то бы не миновать — в коммиссариат.

И царь потом пенял куропалату: «сану-де неприлично». И за царем и всякий и так и дружески.

«Ты бы, Вифонтьич, — соболезновал префект Дардан, — хоть бы веничком прикрылся: чего теперь послы скажут!»

А сам Вифоний, воистину, «в глубину брошенный», будучи и в платье, приличном сану, а держался как в купальне, придерживаясь рукой — вечная память о птичке и чудесном камне.

* * *

Тридцать дней, как из глубины пустыни от трех колодцев пришел Китоврас в город вселенной Иерусалим, и не узнать стало Иерусалима.

На горе Мории, куда дороги завалены ароматными крепкими деревьями — драгоценным матерьялом будущего Храма, началась постройка. Шамиром бесшумно тесали камни — основание Храма: три соприкасающихся друг с другом квадрата, означают три мира — три тайны. И воздвигались леса, окружая посолонь будущий Вход, Святилище и Святая Святых.

В литейной мастерской строителя Хирама дымились трубы и ночью разливалось зарево, ненасытно глотало тьму, разгоняя демонские пугалы. В мастерских сплавляли

592

металлы для двух величайших столпов — эти столпы станут у входа в Храм: лучезарный и легкий Иакин, знаменующий душу Рождения, и угрюмо-темный тяжелый Боаз, знаменует душу Смерти. Там плавили медь, мешая огонь и воду для создания «литого моря» — это «море» будет в южной части Храма, где в Святилище высится семисвечник, это «море» — лилия, поддерживаемая литыми волами, расположены кру́гом, как двенадцать листьев «мировой розы», как двенадцать знаков небесного круга.

Непохожие, странные люди, их вывез с другими мастерами из Тира строитель Хирам, «ковач всех орудий из меди и железа», — эти иностранцы с дерзкими лицами, черные от работ, расходясь от мастерских по домам, горланили жуткие песни под электрические вспышки демонских огней.

Я вышел на твердую землю,

За спиной захлопнулась дверь.

Стена — куда б не повела дорога —

И снова замкнутая дверь.

Стою на твердой земле —

Моя воля, моя мечта.

Свободно на свой страх творю.

Я, Хирам, Соломон.

В ознаменование начала работ царь затеял пир.

Два имени гремели в Иерусалиме: строитель Хирам, осуществлявший замыслы царя Соломона, и загадочный Китоврас.

За тридцать дней загадки Китовраса оправдались — об этом много говорили, больше, чем о «столпах» и «литом море» Хирама. Спинак, шофер, торговавший себе сапоги на семь лет, помер ровно через семь дней, как предсказал Китоврас; под хиромантом Индаком, прорицавшим будущее, нашли в земле клад, как сказал Китоврас; портной Асхолий — тот самый новобрачный, которого пожалел Китоврас, действительно через тридцать дней Богу душу отдал, а подвыпивший сапожник Пастила — его вывел Китоврас на дорогу — взятый с дороги для «протрезвления» префектом Дарданом, оказался и добрым и веселым

593

человеком, и, как известно, префект Дардан шутить не любит.

И за то, что вещая сила слов Китовраса не пустое слово, и за бесшумный камень шамир, а без этого чудесного камня не могла бы начаться постройка Храма, за все это царь пожаловал: велел на входе будущего Храма написать образ Китовраса.

И как же быть пиру без Китовраса! И Китоврас был приведен к царю во дворец и поставлен перед троном царя — видимо всем.

С полуопущенными крыльями, подогнув ноги, окаменев, загадочно смотрел Китоврас.

«Брат Китоврас, — сказал царь Соломон, — я вижу сила твоя не-человеческая, но и не больше силы человеческой: я тебя взял».

«Брат Соломон, — говорит Китоврас, — власть дается по силам. Если хочешь видеть силу мою, сними с меня железную цепь, дай мне перстень с твоей руки, и ты увидишь».

Тогда, по знаку царя, спафарий Зеркон снял цепь с Китовраса — Китоврас поднялся, опущенные крылья его дрожали.

И царь — а это все видели — царь снял перстень и подает Китоврасу.

И наступило — это как серебряная молния в грозное клубящееся затишье вдруг: Китоврас на глазах у всех взял перстень, поднес к губам и проглотил. А распахнув крыло, крылом ударил царя Соломона и закинул его в конец обетованной земли.

«Я, рожденный от непорочной земли, воздуха, огня и воды, я — царь Соломон!» воскликнул Китоврас.

И бел-пурпурно-лилово-красный свет завесой окутал его.

И все видят: на троне царь Соломон и царица подает ему яблоко.

«Как вы меня любите?» обратился Китоврас к пирующим.

И все ответили одним голосом с единым чувством:

«Безгранично, бесповоротно».

«И легко умрете за меня?»

«Готовы: беззаветно, ты наш царь Соломон!»

И захохотал Китоврас.

594

Так не хохотал он и над прорицателем, что сулил доверчивым клады и не видел у себя под ногами клад.

А в распахнутые окна под хохот Китовраса ворвалось беззазорно — это те, странные, непохожие, иностранцы с дерзкими лицами, ходили по улицам:

Это будет последний

И самый решительный бой...

И строитель Хирам очнулся. Глаза его встретились с глазами Китовраса. И Китоврас оборвал хохот, горько улыбаясь. И от этой улыбки вся горечь судьбы поднялась в сердце Хирама. И он увидел, как под царской одеждой Китовраса вздрагивали конские крепкие копыта.

Ночью над Иерусалимом разразилась гроза — в грому слышался стук и лязг раскрывавшихся каменных челюстей; молнии-птицы, вия змеиным хвостом, клевали землю; с ременным хлестом взвивался и падал дождь.

А там у моря, закинутый на конец обетованной земли, на пустынном берегу, под тихо-плывущими звездами очнулся царь Соломон кругом один:

Аз
Екклезиаст
бых царь над Израилем
в Иерусалиме.
595
Ремизов А.М. Соломон и Китоврас // А.М. Ремизов. Собрание сочинений в десяти томах. М.: Русская книга, 2000—2003. Т. 6. С. 585—595.
© Электронная публикация — РВБ, 2012—2019. РВБ
Складные велосипеды на https://kemerovo.rf-54.ru/catalog/velosipedy/vzroslye/skladnye/