613. П. В. АННЕНКОВУ

10 декабря 1879. Петербург

10 декабря. Петерб., Литейная, 62.

Письмо Ваше, многоуважаемый Павел Васильевич, сделало меня поистине счастливым, ибо я с течением времени все больше и больше чувствую себя человеком сороковых годов. Но не шалыганом, ищущим популярности, а именно человеком сороковых годов в хорошем смысле. Что у нас делается, так Вы даже во сие этого представить себе не можете, а что говорится, предвидится, придумывается, рассказывается, переходит из уст в уста, так просто умереть хочется — так это нехорошо. Я в последнее время начал все о прелестях умирания писать — верьте, что это совершенно искренно1. Я — литератор до мозга костей, литератор преданный и беззаветный — и представьте себе, я дожил до «Московских ведомостей» и «Нового времени», дожил до того, что даже за «Голос» берешься как за манну небесную. Думается: как эту, ту же самую азбуку употреблять, какую употребляют и «Московские ведомости», как теми же словами говорить? Ведь все это, и азбука и словарь — все поганое, провонялое, в нужнике рожденное! И вот, все-таки теми же буквами пишешь, какими пишет и Цитович, теми же словами выражаешься, какими выражаются Суворин, Маркевич, Катков! Лесков, Мельников — все это голубицы чистоты, а Писемский, он же Никита Безрылов, — просто приятнейший и образованнейший собеседник.

Если б Вы знали, что я сегодня в «Московских ведомостях» (от 9 декабря) об Тургеневе прочитал по поводу помещения сим невинным человеком глупеньких статей «En cellule» в газете «Temps», так Вы, наверное, спросите себя: не мираж ли все это? Прямо так-таки и указывают: вот человек, которого следует проучить! И кто это пишет? — Маркевич, о котором покойный князь Меньшиков выразился, что это фокусник, который умеет яйца на графине катать!2

И чего добивается мосье Тургенев своими письмами к мосье Hébrard’y — это для меня решительно непостижимо. Вообще, я совершенно потерял уваженье к этому старцу, у которого чем

120

больше волос вылезает из носу, тем больше нарождается малодушия. Он напоминает мне тех старинных наших помещиков, которые, бывало, все по Герольдиям хлопотали, как бы герб позабористее получить. Так и он: все о рукоплесканиях и почестях хлопо<чет> и какую массу хитростей и уловок для этого употребляет — это вообразить невозможно. И никак, по-видимому, не думает, что сегодняшний день не есть последний, что сегодня рукоплескания и Оксфордский колпак3, а завтра — суд. Не думает о том, что уловки его шиты белыми нитками. Не думает и о том, что существуют очевидцы этих уловок, из которых одни простодушно, другие с преднамеренной злобой записывают да записывают, что бросается им в глаза. Отчего, например, не предположить, что регистратор Стасюлевич или фельдъегерь Гайдебуров не ведут исправнейшего дневника всему, что они имели честь докладывать Ив<ану> Сергеевичу > и какие от оного получались на сии доклады резолюции? Ведь от одной этой мысли во сне < > можно!

Кроме двух уже посланных Вам книг, я издал еще 2-м изданием «Благонамер<енные> речи» и еще издаю «Убежище Монрепо». Когда последнее выйдет, то обе книги Вам пришлю, хотя, вероятно, «Благ<онамеренные> речи» Вы уже имеете.

Я очень рад, что Вы возвратились в Бад<ен>-Бад<ен>. По крайней мере, могу представить себе Вашу обстановку. У Вас дети должны быть уж громадные и грамотные, а у меня все еще малорослые и малограмотные. В особенности, сын. Гораздо хуже читает, нежели дочь, которая читает с полным смыслом даже стихи. А она годом моложе. А науки числ оба совсем не понимают.

Я очень болен, до того постоянно болен, что болезнь сделалась уже нормальным моим состоянием. На днях, однако ж, дело настолько обострилось, что, сидя на месте, задыхался. Боткин помог, но вскорости уехал в Канн, оставивши на попечении д<окто>ра Соколова. Но и этот, по-видимому, хороший врач, ибо помогает мне тянуть канитель. А настоящий мой доктор Белоголовый скрылся в Страсбург и слушает там лекции. Нйшто ему: пускай попробует страсбургских морозов. Да, я понимаю, каково должно быть положение баденских обывателей при 20-ти градусах мороза! А у нас, представьте, был действительно недели с полторы мороз и все-таки не больше одного дня доходил до 22 град<усов>. А теперь — один-два градуса, а не то два-три плюса.

Передайте от меня и от жены почтение Глафире Александровне и поцелуйте детей.

Весь Ваш
М. Салтыковx

121

Когда получите книги, кстати уведомьте и о получении этого письма.

На конверте: Allemagne. Baden-Baden, Schillerstrasse, 7. M-r Paul Annenkoff.

Почтовые штемпеля: С.-П. б. п. о. С.-П.бурго-Варшавск. ж. д. 11 дек. 1879; Baden. 25.12 и др.


Салтыков-Щедрин М.Е. Письма. 613. П. В. Анненкову. 10 декабря 1879. Петербург // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1976. Т. 19. Кн. 1. С. 120—122.
© Электронная публикация — РВБ, 2008—2019. Версия 2.0 от 30 марта 2017 г.