РВБ: Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений в 14 томах. Версия 0.4 от 22 ноября 2015 г.

ВИЙ

I
ИСТОЧНИКИ ТЕКСТА

а. Печатные

Ма — „Миргород“. Повести, служащие продолжением „Вечеров на хуторе близ Диканьки“ Н. Гоголя. Часть вторая, СПб., 1835. Экземпляр Библиотеки Академии Наук СССР, шифр IVб, 211.

Мб — То же издание. Экземпляры дальнейшего тиража (с купюрами и добавлениями).

П — Сочинения Николая Гоголя. Том второй: „Миргород“, СПб., 1842.

б. Рукописные

РЛ1 — Автограф. Государственная публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.

В настоящем издании печатается по „Сочинениям Николая Гоголя“ изд. 1842 г. с исправлениями по „Миргороду“ 1835 г. и по автографу.

II

Повесть „Вий“ появилась впервые в издании „Миргород“, часть вторая, СПб., 1835. Но экземпляры этого издания, как было сказано выше, неодинаковы, о чем прежние редакторы сочинений Гоголя (Н. Тихонравов,

732

Н. Коробка) не знали. Текст „Вия“ в первых экземплярах этого издания отличается от текста той же повести в последовавших экземплярах, см., например, экземпляр Библиотеки Академии Наук с шифром IVб 211. В первых экземплярах повесть кончается смертью Хомы Брута (на стр. 94), а в следующих прибавлены две страницы заключения (стр. 95 и 96); внутри текста есть тоже существенные изменения (см. в вариантах)1. Эта разница между экземплярами одного и того же издания объясняется тем, что во время печатания было изъято, повидимому, по требованию цензуры, предисловие к „Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем“ (см. ниже комментарий к этой повести). Две страницы, оставшиеся пустыми после снятия предисловия, были заполнены новым текстом: таково, очевидно, происхождение двух заключительных страниц „Вия“, отсутствующих в первых экземплярах.2

Как видно из сличения экземпляров „Миргорода“, Гоголь воспользовался создавшимся положением, чтобы кое-что изменить и внутри „Вия“, стараясь делать это так, чтобы не переверстывать всю книгу, а только заново набрать некоторые страницы. Изменениям подверглись три места, связанные между собою: Хома и ведьма после полета, размышления Хомы по поводу приглашения к сотнику и мысли Хомы в доме у сотника. В тексте первых экземпляров Хома, избив ведьму, не смотрит на нее, и потом, приехав к сотнику, не узнает в ее лице черт той самой ведьмы, которую он избил; читателю предоставлено самому догадаться, что дочь сотника и есть та самая ведьма. В следующих экземплярах это изменено: Хома разглядывает упавшую на землю ведьму и потом, войдя в дом сотника, узнает ее („Это та самая ведьма“ и т. д.). Внося изменения в печатный текст запрещенного экземпляра, Гоголь во избежание общей переверстки, как видно, пригонял их к прежнему набору и ради этого сокращал некоторые фразы и выбрасывал слова (они были восстановлены впоследствии в издании 1842 г.). Если сопоставить вышеуказанный экземпляр Библиотеки Академии Наук с другими известными нам экземплярами, то картина этой операции над текстом становится совершенно ясной. Перенабору подверглись страницы: 29—30 (после строки 14 на стр. 29 до конца стр. 30), 46 (от строки 10 до строки 22) и 52—54 (от первой строки на стр. 52 до строки 23 на стр. 54). На стр. 30 второго экземпляра (строка 19) выброшено слово „разъехавшаяся“ (в первом — „Большая, разъехавшаяся хата“), мешавшее пригнать текст к прежнему набору, и сокращено описание того, как философ искал еду во всех углах.


1 Подробности о разнице в экземплярах см. ниже.

2 Первые экземпляры „Миргорода“ обозначаем знаком Ма, следующие — знаком Мб. Знаком М обозначаем „Миргород“ в тех случаях, когда разницы между экземплярами нет.

733

Кроме указанных отличий, есть еще одно, вызывающее некоторое недоумение. Во втором экземпляре (Мб) после добавленных двух страниц заключения напечатано особое примечание (стр. 96): „Погрешность. В сей повести, по неосмотрительности, пропущена половина страницы, объясняющая, каким образом бурсак узнал в сотниковой дочери ведьму, приходившую к нему в виде старухи“. В первоначальном тексте (Ма) этого узнавания нет вовсе; во втором (Мб) узнавание мотивировано тем, что Хома в начале повести „взглянул“ на ведьму после того, как она упала на землю: „он видел, что в лице ее показались молодые черты, сверкнула снежная белизна и как будто она была уже вовсе не старуха: какая-то приятная и вместе неприятная мина показалась на губах ее и врезалась ему в самое сердце“. Вглядываясь потом в лицо умершей панночки, Хома видит ту же мину и узнает ведьму. Таким образом, никакой „погрешности“, указанной в примечании, в тексте Мб нет, а к тексту Ма это примечание тоже не подходит, потому что здесь Хома не узнает ведьмы. Остается предположить, что изменения были сделаны не сразу: примечание было сделано тогда, когда „половина страницы“ еще не была внесена в текст, а потом забыли уничтожить это примечание.

Итак, „Миргород“ дает нам не одну, а две редакции „Вия“. В „Сочинениях“ 1842 г. (том второй) „Вий“ был напечатан в заново переработанном виде, причем кое-что из выброшенного в Мб по типографским соображениям — здесь восстановлено, а заключение, появившееся в Мб, повторено без всяких изменений. Подготовляя текст „Вия“ для этого издания, Гоголь, очевидно, имел перед собой оба экземпляра „Миргорода“. „Вий“ в этом издании (как и другие произведения) подвергся грамматической и стилистической правке Н. Я. Прокоповича. В „Сочинениях“ 1855 г. (Н. Трушковского) текст 1842 г. перепечатан без всяких изменений (поэтому в вариантах к „Вию“ это издание не указывается).

Рукописный текст повести (автограф) занимает в тетради Ленинградской гос. публичной библиотеки (РЛ) — листы 32 об. — 40. Текст автографа черновой, но очень близкий к тексту Ма.

В настоящем издании текст „Вия“ печатается по „Сочинениям“ 1842 г. но, как правило, снимаются все те поправки 1842 г., которые имеют грамматический характер и принадлежат, очевидно, Прокоповичу; в этих случаях мы возвращаемся к „Миргороду“. Так мы поступили и в отношении „украинизмов“, характерных для языка Гоголя, сохранив такие слова, как „воробьенками“ (в изд. 1842 г. — „воробышками“), „банями“ (слово „баня“ по-украински значит „купол“).

Есть случаи, где мы отступаем не только от издания 1842 г., но и от „Миргорода“ в сторону автографа, а именно:

Стр. 178, строка 23: берем „рост“ вместо „рот“, считая „рот“ ошибкой переписчика.

734

Стр. 179, строка 3: берем „вмешивалась риторика“, считая „вмешивались риторики“ (М) ошибкой переписчика, а „вмешивались риторы“ (П) — исправлением Прокоповича.

Стр. 182, строка 11: берем „чортового“, считая „чортова“ чужим исправлением.

Стр. 183, строка 4: берем „собаке,“ считая „собака“ (М) ошибкой.

Стр. 191, строка 22: берем „приближилась“, считая „приблизилась“ (М) чужой поправкой.

Стр. 194 строка 24: берем „фляжки, сулеи“, считая „фляшка, сулеи“ (М) ошибкой переписчика, а „фляжка, сулеи“ (П) — исправлением Прокоповича.

Стр. 199, строка 27: берем „об угнетенном народе“, считая слово „похоронную“ цензурным искажением.

Стр. 201, строка 7: берем „свою“, считая „своего“ ошибкой переписчика.

Стр. 211, строка 6: берем „на толкавших его козаков“, считая появившееся в П „на пришедших козаков“ результатом пропуска слов „толкавших его“ в копии (переписчик, вероятно, не разобрал).

III

Сюжетная основа „Вия“ — история панночки-ведьмы и гибель Хомы Брута после трех ночей, проведенных у ее гроба — имеет фольклорный характер. Повесть, в общем выдержанная в романтической литературной манере, в развитии сюжета опирается на фольклорную, сказочную традицию. Исходя из сказочной сюжетной основы, Гоголь развивает ее, окружает новыми эпизодами, вносит бытовое и эмоциональное содержание, вводит самостоятельно разработанные характеристики. В общем, Гоголь идет по пути, уже испытанному в „Вечерах на хуторе близ Диканьки“. Фольклорно-демонологические мотивы „Вия“ ближайшим образом примыкают к подобным же мотивам „Майской ночи“ (ведьма — в обоих случаях в семье сотника, — ее превращения и борьба с ней героя), „Вечера накануне Ивана-Купала“ (ведьма, „безобразные чудища“) и „Страшной мести“ (тема грешной души и возмездия).

Сам Гоголь со всей определенностью указал на фольклорную основу „Вия“. „Вся эта повесть, — говорит Гоголь в примечании к «Вию» — есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал“. Однако это авторское показание нуждается в проверке.

Вопросом о фольклорных источниках „Вия“ исследователи занимались не раз. Н. Ф. Сумцов в статье „Параллели к повести Гоголя «Вий»“

735

(„Киевская Старина“, 1892, III, стр. 472) отметил „сильное влияние народных сказок о езде парубка на ведьме, смерти ведьмы и чтение парубком над ней в церкви псалтыри“ и пришел к выводу, что повесть „можно считать переделкой сказки“. Подобный взгляд высказывали также В. Милорадович и К. Невірова (В. Милорадович. „К вопросу об источниках «Вия»“, „Киевская Старина“, 1896, IX, стр. 45; К. Невірова. „Мотиви української демонології в «Вечерах» та «Миргороді» Гоголя“, „Записки українсьского наукового товариства в Київі“, 1909, V, стр. 42). Н. Сумцов указал, что „сказка о смерти ведьмы, которая легла в основу «Вия», принадлежит к числу весьма популярных: она встречается у разных европейских народов“. И если Сумцов привел только 15 названий сборников сказок, в которых находятся сказки о ведьме, то авторы монументальных примечаний к сказкам бр. Гримм — И. Больте и Г. Поливка, упоминающие о „Вии“ Гоголя в связи с сказкою бр. Гримм „Die Prinzessin im Sarge und die Schildwache“ (№ 239), — присоединяясь к мнению, что „Гоголь своего «Вия» написал на почве народных сказок“, дают длинный ряд библиографических справок о сборниках сказок немецких, норвежских, исландских, французских, итальянских, румынских, словенских, литовских, латышских, финских, мадьярских, цыганских, армянских, кафрских с аналогичным сюжетом (J. Bolte und G. Polivka, „Anmerkungen zu den Kinder und Hausmärchen der Brüder Grimm“, 1918, III, S. 531—537).

Основной ошибкой исследователей, ставивших вопрос о фольклорных источниках „Вия“, было то, что они сказки о ведьме, имеющие сюжетное сходство с „Вием“, рассматривали суммарно. Между тем в интересующих нас сказках следует различать три редакции.

К циклу сказок первой редакции должны быть отнесены сказки с такой сюжетной схемой: парень любит девушку, но затем бросает ее; девушка, ведьмина дочь, мстит бросившему ее парню; ночью она в виде кошки приходит к парню, но парень, предупрежденный матерью, раньше девушки успевает набросить на нее уздечку и вскочить ей на спину. Превратившаяся в коня ведьма носит на себе парня до тех пор, пока в полном изнеможении не падает на землю; вновь обратившись в девушку, она умирает. По требованию родителей умершей, парень, виновник смерти, должен три ночи провести около гроба, читая псалтырь. Парню приходится пережить различные ужасы, нарастающие из ночи в ночь; благодаря советам матери (деда и т. п.) ему удается избежать гибели. Так как ни умершая ведьма, ни прочие мертвецы не могут переступить черту и увидеть парня, то на третью ночь они обращаются за помощью к „старшей ведьме“, которая и указывает на парня, но в это время поют петухи. Сказка оканчивается обычно тем, что парень остается живым, а тело ведьмы вывозят за село и сжигают. Впрочем, в некоторых вариантах парень не выдерживает испытанных ужасов и умирает.

736

Сказки второй редакции отличаются от сказок первой редакции главным образом в своей вступительной части и в характеристике действующих лиц. Если в сказках первой редакции парень и девушка односельчане, то в сказках второй редакции герой случайно попадает в данную местность, а героиней является „царевна“, „королевна“ и т. п. Мотив „отвергнутой любви“, любовный конфликт, как исходный пункт завязки, в сказках второй редакции отсутствуют. Герой не является виновником смерти девушки; девушка определяется как „заклятая“ или „одержимая“. Сюжетная схема сказок второй редакции может быть представлена в таких чертах: случайно попавший в чужую страну (город, село) герой должен провести три ночи около гроба умершей царевны, которая растерзывает каждого остающегося в церкви на ночь. Герой пытается убежать, но „добрый советник“ (старик или старуха) останавливает его и уговаривает провести ночь у гроба. Действие развертывается дальше, как и в сказках первой редакции: герой переживает ряд ужасов, ужасы нарастают; на третью ночь, когда мертвая царевна встает из гроба, герой ложится в гроб и не встает до тех пор, пока не начинают петь петухи. „Заклятие“ спадает с девушки, она освобождается от власти нечистой силы, и сказка заканчивается женитьбой героя на освобожденной царевне.

Сказки третьей редакции — сказки о герое, не знающем страха (О. Раздольский, № 43; Афанасьев, № 204; бр. Гримм, № 4). Эти сказки в основном представляют своеобразное видоизменение сказок второй редакции. Герой, не знающий страха и ищущий случая испытать страх, вызывается провести ночь около гроба умершей ведьмы или, по другим вариантам, в заколдованном дворце. Как и сказки второй редакции, эти сказки имеют благополучную развязку: царевна освобождается от заклятия и герой женится на ней.

Наиболее ранняя запись украинской сказки первой редакции относится к 40—50 гг., это — „Сказка, що парубок любив дівку і потому перестав і вона его хотіла зчарувати“ в собрании А. И. Дыминского. Парень любит девушку, но затем бросает ее. Отвергнутая девушка в виде кошки приходит к парню; парень набрасывает на нее уздечку и ездит на ней „по полях и житах“ до тех пор, пока та не умирает. Парню „присудили“ три ночи ходить в церковь и читать „книжку“. Мать, выступающая в роли „доброго советника“, советует парню не оглядываться и не отвечать. В полночь мертвая девушка встает из гроба; парень, не смотря на все упрашивания ведьмы, не оборачивается, и при пении петухов девушка вновь ложится в гроб. На вторую ночь повторяется то же. На третью ночь ведьма призывает на помощь других мертвецов, затем предлагает привести новорожденного младенца и, наконец, палочку, осмоленную с обеих сторон смолой, но поют петухи „і ото всьо зосталося на церкві“. На утро парня выпустили, а мертвую ведьму вывезли за пределы села

737

и сожгли („Казки та оповідання з Поділля в записях 1850—60 років“, 1928, стр. 55—56, № 111).

Из русских сказок с аналогичной сюжетной схемой можно отметить сказку № 208с в собрании „Народных русских сказок“ Афанасьева.

Завязка большинства сказок первой редакции: парень накануне свадьбы бросает девушку (Б. Гринченко. „Этнографические материалы“, т. I, стр. 66), парень не желает „ночевать“ с девушкой (В. Милорадович. „Киевская Старина“, 1896, кн. IX, стр. 48). То же в приведенной сказке из собрания А. И. Дыминского и в сказке „Відьма та відьмак“ Драгоманова („Малор. народные предания“, стр. 71). У Гоголя этот сказочный мотив отвергнутой любви сохраняется только в рудиментарной форме. „...Старуха шла прямо к нему с распростертыми объятиями. «Эге, ге!» подумал философ: «только нет, голубушка, устарела!»...“1

За эпизодом „отказа“ следует у Гоголя эпизод езды ведьмы на парне. „Старуха подошла к нему, вскочила с быстротою кошки к нему на спину и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих“. Последовательность эпизодов в „Вии“ (отвергнутая Хомою ведьма, ведьма, кошкою прыгающая на спину, езда ведьмы на Хоме) соответствует последовательности эпизодов в сказках. Многие народные рассказы, как заметил В. Милорадович, начинаются так же, например: „батько йшли на досвітки, коли біла кішка скочила їм на в’язи“. Или „відьма перевернулась кішкою і стала паробкові стрибать на плечі“. Кошкой приходит ведьмина дочь в сказке у Дыминского; кошкой прыгает она под ноги парню в сумской сказке о Пантелеймоне у Б. Гринченка: „Як вийде він з хати, то вона як насяде, то він везе аж до свого порога“; „то був такий хороший парубок, а то став такий як сухарь“. Ср. у Гоголя вставной рассказ о псаре Миките, на котором ездила панночка и который „воротился едва живой и с тех пор иссохнул весь, как щепка“.

Но если в „Майской ночи“, как отметил В. Шенрок, Гоголь сохраняет всю конкретность фольклорного мотива превращения ведьмы в кошку, то в „Вии“ он заменяет его сравнением: ведьма прыгает на спину Хоме, как кошка; Хома не превращается в коня, но, как конь, везет ведьму и т. п.

Осиновым поленом убивает ведьму, на которой он едет, солдат в сказке Афанасьева, „дубчиком“ — в сказке из Лубенского уезда у Милорадовича.


1 Мотив: „старуха, требующая любви от молодого героя и затем обращающаяся в девушку“, был разработан М. П. Загорским. В 1825 г. в „Новостях литературы“ была напечатана его „народная русская сказка“: „Оборотень или старуха-красавица“ (вышла в том же году отдельным изданием). Герой Загорского — Ратмир, богатырь князя Владимира. См. В. Сиповський. „Україна в російському письменстві“, Київ, 1929, стр. 76—77.

738

В сказках первой редакции убитая кошка-ведьма, ведьма-конь принимают вновь вид девушки. „Дивиться, коли там уже лежать дівка — він скорій до дому“. Гоголь сохраняет схему этого сказочного эпизода, но подвергает его значительной литературной обработке. Сказка изображает только действие, Гоголь привносит эмоционально-психологическое содержание (например: „Жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им“...).

Панночка, умирая, называет Хому; она высказывает отцу предсмертное желание, чтобы философ читал над ней псалтырь. Требование отца панночки читать три ночи псалтырь у гроба девушки, обещание наградить, слова сотника о желании отомстить виновнику гибели дочери, — все эти мотивы и эпизоды в „Вии“ соответствуют ходу развития действия в сказках первой редакции. В указанной сказке из сборника Афанасьева отец убитой приходит звать солдата читать псалтырь, обещая ему награду; в сказке из Сумского уезда мать, желая отомстить парню, требует, чтобы тот переночевал около гроба. В сказке из Лубенского уезда рассказывается: „І приснилося її батькові: Хай же той парубок, що пхнув ніж, прийде до церкви і одпішить йому половину свого богатства“.

Червонцы, которые Хома должен получить от сотника как вознаграждение; чтение псалтыря в продолжение трех ночей около гроба умершей; круг, очерчиваемый Хомой; ужасы, переживаемые им; попытки убежать; нарастание ужасов; обращение к „старшей ведьме“, — все эти черты восходят к фольклору.

Встающая из гроба панночка у Гоголя не может переступить черту, увидеть Хому Брута. Ср. в сказке из Сумского уезда: „Прилетіли відьми в хату: як кинуться до Пантелимона, добігли до круга, та й назад; кругом бігають, а за круг не перебіжать“. В сказке из Лубенского уезда: „Сів той роботник, чита, коли встае та дівка, шарила, шарила по хаті, нема його, не найде, і подалась із хати. Наскликала відьом, може, штук з двадцать. Шукають вони, шукають — не найдуть“.

Тройная градация ночей, тройное ступенчатое возрастание страхов, обращение к „старшему“, чтобы увидеть парня и переступить черту, эти эпизоды завершают повествование и в „Вии“ и в сказках. В первую ночь панночка-ведьма пытается сама увидеть, найти Хому Брута, переступить черту „таинственного круга“; во вторую приводит других; в третью они обращаются к „старшему“ (Вию) и тот указывает на Хому. То же имеем и в сказках. Три ночи прилетают мертвые ведьмы и не могут увидеть парня; на третью ночь они посылают за „старшей ведьмой“ в Киеве: „та найде“. Послали за нею, она прилетела и указала на парня. Но парень принес с собой петуха, и только ведьмы пустились к нему, он придавил петуха, тот запел, и ведьмы исчезли (Лубенский уезд, В. Милорадович). В другой сказке Лубенского уезда ведьмы ищут парня и не

739

находят, посылают за киевскою ведьмою, киевская ведьма указывает, где сидит парень, но с пеньем петуха ведьмы разбегаются, а „мертва там і впала“ („Киевская Старина“, 1896, IX, стр. 46). В сказке из Сумского уезда на вторую ночь налетает еще большая сила ведьм, бегают вокруг черты, но не могут переступить черту; на третью ночь они обращаются к „старшей киевской ведьме“ (Б. Гринченко).

Сказки первой редакции, как выше отмечено, кончаются тем, что тело умершей ведьмы вывозится за село, парень получает обещанное вознаграждение; только в одной из сказок Сумского уезда парень гибнет, не выдержавши пережитых им ужасов („Витерпів муку Свиридон, вийшов він на світ і зараз умер“, Б. Гринченко, „Этн. мат.“, I, стр. 71). Во всяком случае, для всех сказок первой редакции характерно, в отличие от второй и третьей редакций, что девушка-ведьма остается ведьмой; мотив „освобождения“ и „женитьбы“ сказкам первой редакции не свойствен.

Итак, Гоголь не просто соединял отдельные мотивы, взятые из разных сказок о ведьмах, но имел в виду сюжетную схему сказок определенной — именно первой (по нашему обозначению) редакции.

Впрочем, одна особенность отличает повесть Гоголя: в сказках имеется „добрый советник“ (дед, мать, другая ведьма), указывающий парню, что̀ он должен делать, чтобы избежать гибели; у Гоголя „добрый советник“ отсутствует. Это отмечают и В. Милорадович и К. Невірова. Однако утверждение В. Милорадовича, повторенное К. Невіровой, что „все сказки, параллельные «Вию», кончаются благополучно, в чем заключается другое существенное отличие их от «Вия»“ („Киевская Старина“, 1896, IX, стр. 48), что „всі вони виходять на добре“ („Записки Українського наукового товариства в Київі“, 1909, стр. 49), ошибочно, потому что В. Милорадович и К. Невірова берут все „параллельные «Вию» сказки“ суммарно, не различая в них редакций. Благополучная развязка — необходимая черта сказок второй редакции, но не сказок первой редакции. Только сказки второй редакции кончаются освобождением девушки от власти демонических сил и женитьбой героя на девушке.

Из сказок второй редакции наиболее раннюю запись дает на украинском языке А. Дыминский. У пана была дочка, которая внезапно умирает. Ее вывозят в церковь, чтобы она там пробыла целый год; каждую ночь кто-нибудь должен ходить на стражу. Каждого, остающегося в церкви на ночь, она душит. „Москаль“ в корчме, узнавши об этом, вызывается переночевать около гроба. Пан обещает ему много денег. Баба, встретившаяся на улице, дает солдату ряд советов. Солдат становится в алтаре, и панночка, вставшая из гроба, не находит его. При пении петухов она опять возвращается в гроб. То же повторяется на вторую ночь. На третью ночь, по совету бабы, солдат, когда панночка встала из гроба, ложится в гроб и не встает, пока не запели петухи и панночка не сказала: „стань,

740

не бойся“. Он встал, и они обнялись. Сказка кончается женитьбой. („Казки та оповідання з Поділля, 1850—1860 рр.“, Киів, 1928, стр. 52—53). Из русских сказок сюда относится сказка № 207 афанасьевского собрания: „Иван-купеческий сын отчитывает царевну“. Ср. в собрании И. Рудченко сказку: „Упырь и Миколай“ („Народные южно-русские сказки“, 1870, II, стр. 27—32); разница только в том, что герой на третью ночь, когда царевна выходит из гроба, ложится вместо нее в гроб; то же в сказках, собранных О. Раздольским в Галиции („Галицкие народні казки“, „Етногр. Збірник“, 1899, VII, № 30, 48, 49).

Западноевропейским образцом сказок второй редакции может служить сказка бр. Гримм: „Die Prinzessin im Sarge“.

Мы не знаем текста того „народного предания“, какое могло быть известно Гоголю. Однако, это скорее мог быть один из вариантов сказок первой редакции, чем второй. Делая героя пьяницей-бурсаком, случайно очутившимся в корчме, а героиню — панночкой, Гоголь, возможно, шел за сказками второй редакции, хотя в целом „Вий“ ближе к сказкам первой, а не второй редакции. В сказках первой редакции выступает только один герой; во второй появлению героя-избавителя предшествует гибель многих. Расчленение момента гибели многих, ранее проводивших ночь у гроба, и благополучного исхода для основного героя, включение мотива о том, что герой ложится в гроб, благополучный конец (освобождение девушки от демонической власти и женитьба героя на девушке) — всё это отличает вторую редакцию от первой, а также и от сюжетной схемы „Вия“. Следует отметить, что сказки второй редакции в отличие от крестьянской бытовой окраски сказок первой редакции имеют некоторый оттенок церковной легенды: „добрым советником“ тут является не дед или мать, но святитель Николай, апостол Петр и т. п.

В литературе о Гоголе был поставлен вопрос, не следует ли народные сказки, обнаруживающие сходство с „Вием“, считать фольклорным отзвуком гоголевского „Вия“. Подобная постановка вопроса методологически вполне оправдана. Однако, с одной стороны, международное распространение сказок второй редакции, с другой, наличие записей, хронологически предшествующих появлению „Вия“, должны убедить нас, что сказки даже и в более поздних записях, — в записи Дыминского, в публикациях Гринченко, Рудченко и др., — являются записями вариантов той самой сказки, бытовавшей в устной традиции, которой воспользовался как сюжетом для своей повести Гоголь.1


1 А. Димінський. «Казки та оповідання з Поділля в записах 1850—1860 рр.» 1928, стр. 55—56, № 111, стр. 52—53, № 108; О. Роздольський. «Галицькі народні казки», «Етногр. Збірн.», 1899, VII, стр. 24, 30, стр. 90—93, № 48, 49; «Етногр. Збірн.» XII, стр. 767, № 170; М. Драгоманов «Малоросийские народные предания и рассказы», 1876, стр. 71. П. Чубинский. «Труды экспедиции», I, стр. 200; II, стр. 27, № 7; стр. 410, № 118; И. Рудченко. «Народные южно-русские сказки», 1870, II, стр. 27—32, № 12; И. Манжура. «Сказки, пословицы», 1890, стр. 60, 136—137; П. Иванов. Сб. Харьк. ист.-фил. о-ва, 1891, III, стр. 202—204; Летопись ист.-фил. фак. Новоросс. унив., 3, стр. 122, 184, № 5; Б. Гринченко, «Этн. материалы», II, стр. 323, № 232; I, стр. 66; Кравченко. «Этн. мат., собр. в Вол. губ.», Труды О-ва иссл. Волыни, т. V, стр. 46—49, № 60; Ястребов. «Мат. по этнографии Новороссийского края“, стр. 64—66; Podbereski. «Materialy do demonologji ludu ukrajinskiego», Zbiór wiadomos’c’ej do antropologji krajowej».

741

Из ранних публикаций фольклорных материалов нужно упомянуть стихотворную поэму, снабженную этнографическим комментарием-исследованием о ведьмах, А. Павловского „Ведьма и злодеи, или чудесное происшествие“ (1803). Сама по себе поэма Павловского не представляет интереса, но его рассуждения о ведьме весьма любопытны (В. Сиповський, „Укр. в рос. письм.“, 1928, стр. 263). По мнению А. Павловского, слово „ведьма“ появилось на Украине и оттуда перешло в Россию (стр. 1). Иронизируя, автор замечает, что „в Киеве действительно водятся ведьмы, а особенно по кладбищам и в Шелковичной улице“ (стр. 6). Ср. у Гоголя заключительную реплику Тиберия Горобца, которой заканчивается „Вий“: „Ведь у нас, в Киеве, все бабы, которые сидят на базаре, все — ведьмы“. А. Павловский, между прочим, пересказывает народное поверье, что если ведьму бить, то она оборачивается кошкой, свиньей, змеей, мухой, щукой, — „продолжая битье, можно принудить ее принять вид женщины“ (стр. 5 .

Менее ясен вопрос о происхождении образа Вия. В работах о Гоголе высказывалась мысль о нефольклорном происхождении этого образа. (В. Милорадович, К. Невірова, В. Гиппиус).

До сих пор мы не имеем записей сказок с образом, который соответствовал бы гоголевскому Вию (укр. слово „вій“ — веко). Правда, сходный образ мы находим в сказке № 77 афанасьевского собрания „Иван Быкович“. Ведьма схватывает Ивана Быковича и уносит его в подземелье, где на железной кровати лежит старик, ее муж, с такими длинными бровями и ресницами, что они закрывают ему глаза. Он позвал двенадцать могучих богатырей и стал им приказывать: „Возьмите-ка вилы железные, подымите мои брови и ресницы черные: я погляжу, что он за птица, что убил моих сыновей?“ Богатыри подняли ему брови и ресницы вилами, старик взглянул. То же повторяется при второй встрече Ивана Быковича со стариком. Но сказочный старик с длинными веками не наделен чудесным и губительным взором. Сказка развязывается торжеством Ивана Быковича и гибелью старика. Сказка об Иване Быковиче у Афанасьева производит впечатление литературно обработанной, и образ старика, возможно, восходит к гоголевскому Вию. Таким образом, ссылка на сказку

742

об Иване Быковиче не только не разрешает вопроса о фольклорных источниках образа Вия, но скорее подтверждает мнение, что образ Вия создан самим Гоголем.

Гоголь назвал Вия „повелителем гномов“. „Гномов“ украинская демонология не знает. В данном случае Гоголь ввел термин, взятый из немецкой мифологии. Вводя его, Гоголь, конечно, допускал терминологическую погрешность, однако, само явление Вия в гоголевской повести не противоречит смене эпизодов сказочного сюжета. Отступление Гоголя от сказочной схемы заключалось в замене „старшей ведьмы“ фольклорной традиции нефольклорным образом Вия.

IV

Появление в повести образа Вия — „повелителя гномов“ — приводит к более общему вопросу: об отношении повести к западной (в частности, немецкой) романтической традиции. Мысль о зависимости Гоголя от немецких романтиков Тика и Гофмана впервые была высказана С. П. Шевыревым в „Московском Наблюдателе“ (1835 г., т. I, стр. 2). Против этой мысли Шевырева решительно выступил Н. Г. Чернышевский в „Очерках гоголевского периода“ (соч. Чернышевского, 1906, т. II, стр. 100).

Чернышевский ошибался, отрицая известность Тика в русской читательской среде и знакомство Гоголя с Тиком. Тик был неоднократно переводим на русский язык. Гоголь сам упоминает о Тике; в литературе о Гоголе был сделан ряд сопоставлений произведений Гоголя и Тика (Надеждин. „Телескоп“, № 5, 1831; Тихонравов, Соч. Гоголя, I, стр. 516—535; А. К. и Ю. Ф. „Русская Старина“, 1902, III, стр. 641—647; Ad. Stender-Petersen. Gogol und die deutsche Romantik, „Euphorion“, 1922, XXIV и др.). Но Чернышевский был прав в том, что „пересказыванье“ Гоголем фольклорного источника устранило фабульное сходство „Вия“ с отдельными произведениями западноевропейских литератур. Для „Страшной мести“ и для „Вечера накануне Ивана Купала“ могли быть приведены параллели из Тика, для „Вия“ — нет.

Близость Гоголя к немецким романтикам сказывается не в сюжете, а в общем литературном колорите „Вия“. В изображении переживаний и впечатлений Хомы Брута, когда он несется с ведьмой на плечах, Гоголь как бы намекает на „ночную сторону человеческой психики“, которую пытался изобразить в цикле своих сказок Л. Тик. Появление Вия в конце повести соответствует развертыванью сюжета в народной сказке, но то, что в Вии и в гномах подчеркнута их близость к земле, к природе, — это сближает Гоголя с немецким романтизмом.

743

Одна из деталей текста „Вия“ позволяет обнаружить связь мрачного фантастического колорита повести не только с личными, но и с общественными настроениями Гоголя этой поры: с его своеобразной гражданской скорбью. Имеем в виду эпизод о впечатлении, произведенном покойницей-панночкой на Хому: „Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно-пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе“. Слова „песню об угнетенном народе“ введены в текст настоящего издания из рукописи. В подцензурном печатном тексте этот многозначительный намек был вытравлен (фраза заканчивалась словами: „запел кто-нибудь песню похоронную“).

V

В отличие от „Вечеров на хуторе“, где фантастика окружена более или менее условными (чувствительными или комическими) сельскими сценами, фантастика „Вия“ окружена сценами вполне реалистическими — изображениями бурсацкого быта и частично — быта сотниковой дворни, быта (на языке враждебной Гоголю критики) — „низкого“ и „грязного“ Бытовые страницы „Вия“, осуществляя самостоятельное художественное задание, продолжая и совершенствуя начатую в „Вечерах“ линию демократизации „высокой“ литературы, — вместе с тем даны как антитеза к фантастическим элементам повести, связанным с другим социальным материалом (поместье сотника, панночка).

Как отметил И. Анненский („О формах фантастического у Гоголя“) Гоголь „обывательской невозмутимостью“ Хомы Брута резко оттенил „демоническую фантастику“. Чем равнодушнее реальный dominus Хома, тем страшнее и трагичнее фантастические ночные ужасы, испытываемые Хомой Брутом, в церкви у гроба панночки.

В начальных эпизодах „Вия“ с изображением быта киевской бурсы и бурсаков нужно видеть отражение как личных впечатлений Гоголя от разговоров и рассказов, слышанных на Украине, так и впечатлений литературных. Непосредственным литературным предшественником Гоголя в этом отношении был В. Т. Нарежный. О популярности на Украине „Бурсака“ Нарежного (1824 г.) на ряду с „Малороссийской деревней“ Кулжинского и „Монастыркой“ А. Погорельского упоминает Царынный (А. Я. Стороженко) в разборе „Вечеров на хуторе“ в „Сыне Отечества“ 1832 г. „Описание бурсы“ в „Вии“ охарактеризовано Белинским в его статье 1835 г. „О русской повести и повестях Гоголя“ как „немного напоминающее

744

бурсу Нарежного“. Впоследствии Ап. Григорьев в статье: „Русская литература в 1851 г.“ мимоходом высказал мысль, что „грубые, так сказать, сырые материалы“ для бурсаков в „Вии“ можно найти в произведениях Нарежного.

Исчерпывающий анализ текстуальных совпадений „Вия“ и „Бурсака“ дал Ю. М. Соколов в статье „В. Т. Нарежный“ (сб. „Беседы“, 1915, I, стр 96—109). Ср. начало „Вия“ с такой картиной Нарежного: „но лишь только раздался звон колокола на семинарской колокольне, как в бурсе раздался басистый голос консула: «Ребята! на работу»“. В „Бурсаке“ Неон Хлопотинский упоминает о „праве“ консула „пить вино, курить табак и носить усы“ (гл. II). Ср. у Гоголя о риторе Тиберии Горобце. У Нарежного: „Богословы и философы образуют сенаторов“ (гл. II). У Гоголя: „Сенат, состоявший из философов и богословов“. Общая характеристика бурсаков, как „голодных“ и „вороватых“, всегда „стремящихся к насыщению“, подсказана Гоголю, вероятно, Нарежным. Описание пения бурсаков под окнами у богатых переяславских мещан у Нарежного непосредственно использовано Гоголем. В „Бурсаке“ Нарежного читаем: „Мы остановились под окнами одного видного дома... Вступили мы на двор и стали полукругом около стола сажени за две... Начался духовный концерт“... „Концерт кончен... Когда всё утихло, то ласковый хозяин поднес философу большую чарку водки и сунул в руку сколько-то денег; по приказанию доброй хозяйки в наш мешок высыпана мерка гороха, впущена часть свинины и оставшийся от полдника большой кус жаркой говядины“ (гл. II).

В той же второй главе „Бурсака“ следует отметить эпизод похода бурсаков на огород. „По прошествии малого времени консул громко произнес: — Не правда ли, братцы, что для перемены в пище не худо было бы на вечер сварить кашу тыквенную? Все одобрили такое предложение. Тогда он возгласил: — Неон, Памфиль, Епифан и Аверкий залезут в ближайший огород и будут рвать там тыквы и что попадется, ибо всё устроено на потребу человека, а риторы Максим и Лукьян станут у забора с мешками для принятия добычи. Когда смерклось, то будущие мои товарищи в сем ночном подвиге начали приготовляться“. Дальше Нарежный изображает сцену набега на соседний огород. Ср. сходный эпизод у Гоголя.

Описание путешествия компании бурсаков, расходящихся на вакации, по хуторам, соответствует у Гоголя началу другого романа Нарежного, — „Два Ивана или страсть к тяжбам“.

С другой стороны, необходимо отметить у Гоголя ряд фактических деталей бурсацкого быта, которых нет у Нарежного. Так, у Нарежного бурсаков бьют по ладоням деревянными лопатками; по Гоголю риториков „по пальцам“ били „розгами“, богословов — „коротенькими кожаными

745

канчуками“, что же касается „деревянных лопаток“, то они, как утверждает Гоголь, были предназначены специально для философов. Сюртуки, простирающиеся до пят, „по сие время“, описание приготовления уроков, роль авдиторов и цензоров, кулачные бои — всех этих деталей у Нарежного нет. Ю. Соколов, указав, что „у Гоголя встречаем также семинарские должности авдиторов и цензоров, у Нарежного же нет.... ни цензоров, ни аудиторов“, замечает: „Некоторое сходство (в описании облика философа, в упоминании об авдиторах и кондициях, не отмечаемых Нарежным) с деталями «Вия» мы находим в «Федюше Мотовильском», сочинении учителя Гоголя, Кулжинского, вышедшем в 1833 г.“. Н. Белозерская („В. Т. Нарежный“, стр. 108) указывает как на общий источник в изображении бурсы и для Нарежного и для Гоголя — на описание бурсы в книге Шафонского, написанной в Чернигове в 1786 г. и хотя напечатанной только в 1851, но распространенной в списках. Впрочем, по мнению Н. Белозерской, совпадения у Шафонского и Нарежного объяснимы общим объектом описания. К мнению Н. Белозерской присоединяется и Ю. Соколов, отмечающий, что „описание бурсы Шафонского далеко не покрывает картин, данных Нарежным и Гоголем“ (стр. 108).

На желание Гоголя придать повести некоторый исторический колорит указывает характеристика отца панночки, как „именитого сотника“. Гоголь этим отмечает специфическую особенность провинциального управления на Украине, в основе которого лежало полковое устройство, обратившееся впоследствии в территориальное. Хотя Гоголь называет „сотника“ „именитым“ и „одним из богатейших“, однако должность „сотника“ не принадлежала к высшим в полку. „Решительные пункты“ 1728 г. устанавливали такой порядок замещения должностей: кандидатов на сотника выбирают сотенные казаки, кандидатов на должности полковой старши́ны — полковая старши́на совместно с сотниками, представляя кандидатов на утверждение гетмана. Хотя замещение сотничьей должности должно было принадлежать казакам данной сотни однако очень часто сотники не выбирались, а просто назначались полковниками. Позднейшая инструкция Разумовского, подтверждая порядок выбора сотников, фактически передала их выбор старши́не данной сотни, а не казакам. Сотнику подчинялись атаманы, стоявшие во главе сельских „громад“ (общин); последние пользовались правами самоуправления, и атаманы были выборными.1

Вопрос о времени, к которому приурочено действие „Вия“, не вполне ясен. Гоголь говорит в „Вии“ о Киевской семинарии: „Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, .... висевший


1 А. Шафонский. „Черниговского наместничества топографическое описание“ и пр., Киев, 1851, стр. 65, 67.

746

у ворот Братского монастыря“... „По приходе в семинарию вся толпа размещалась по классам“... „В торжественные дни и праздники семинаристы и бурсаки отправлялись по домам с вертепами“... „Самое торжественное для семинарии событие было — вакансии“. Хома Брут именуется „киевским семинаристом“. Умирая, панночка говорит отцу. „Пошли, тату сей же час в киевскую семинарию и привези бурсака Хому Брута“. Киевская семинария была открыта в 1817 году (преобразована из „преждебывшей“ Киевской академии, помещавшейся в Братском монастыре). Если считаться с тем, что у Гоголя фигурирует Киевская семинария, а не академия (в „Тарасе Бульбе“ — академия), приходится отнести время действия „Вия“ к 20-м годам XIX ст., между тем как общий колорит повести позволяет предположить, что Гоголь думал время действия повести приурочить если не к XVII, то к XVIII ст., отодвинуть его в более или менее неопределенное прошлое. Весьма вероятно, что Гоголь, говоря о „бурсе“ и „семинарии“, исходил из некоторого общего недифференцированного представления о духовном учебном заведении.

Однако некоторые детали указывают именно на академию, а не на семинарию. Так, например, Гоголь называет в числе бурсаков — грамматиков, риторов, философов и богословов. Но грамматического отделения в курсе Киевской семинарии не было. В Киевской академии XVIII ст., существовавшей до основания Киевской семинарии, действительно были не только риторы, философы, богословы, но и грамматики. В Академии середины XVIII ст. были: нижний грамматический класс, средний грамматический класс, высший грамматический класс, класс поэзии, класс риторики, класс высшего красноречия, класс философский и богословский класс (В. Аскоченский. „Киев с древнейшим его училищем“, Киев, 1856, ч. II, стр. 399—401, ср. стр. 251—254).

Что касается самого слова „бурса“, то оно в украинском языке обозначает: 1) общежитие, 2) толпа, гурьба, группа. У Гоголя в первом смысле общежитие. Слушатели Киевской академии жили по квартирам, снимаемым у мещан „по приходам“ в избах, „приходских школах“ и в „сиротском доме“. Жившие по приходским школам и в сиротском доме образовывали общежития на артельных началах, т. е. „бурсы“ в собственном смысле слова. Нарежный в „Бурсаке“ так объясняет слово „бурса“: „Есть многие сельские и иногородние отцы, кои, охотно желая видеть сыновей своих учеными, по бедности не в силах содержать их в городе, где понадобилось бы платить за квартиру и пищу. Чтобы и таковым доставить посильные способы к образованию, то помощью вкладов щедрых обывателей и по распоряжению монастырей при каждой семинарии устроены просторные избы с печью или двумя, окруженные внутри широкими лавками; на счет также монастырей снабжаются они отоплением и более

747

ничем. Сии-то избы и называются бурсами, а проживающие в них школьники — бурсаками“.

Различая „семинаристов“ и „бурсаков“, говоря о „наследственной неприязни“ между семинарией и бурсой, Гоголь либо имел в виду антагонизм между беднотой, жившей в бурсе, и более обеспеченной своекоштной частью семинаристов, либо переносил в неопределенное время действия „Вия“ современный ему антагонизм между семинаристами и учениками духовного училища — „бурсаками“.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Специальная литература о „Вии“ незначительна. Статьи о „Вии“ посвящены или вопросу о фольклорных источниках „Вия“, или же вопросу об отношении повести Гоголя к повестям Нарежного.

1.  Н. Ф. Сумцов. Параллели к повести Н. В. Гоголя „Вий“, „Киевская Старина“, 1892, кн. III, ст. 472—479.

2.  В. И. Шенрок. Происхождение повести „Вий“ и отношение ее к народным малороссийским сказкам“, „Материалы для биографин Гоголя“, II, М., 1893, стр. 69—78, дополнения на стр. 381—382.

3.  В. Милорадович. К вопросу об источниках „Вия“, „Киевская Старина“, 1896, кн. IX, стр. 45—48.

4.  Н. Петров. Южно-русский народный элемент в ранних произведениях Н. В. Гоголя. „Чтения в О-ве Нестора летописца“, 1902, кн. XVI (упоминание о сходстве „Вия“ с легендами о Шелудивом Буняке).

5.  К. Невірова. Мотиви української демонольогії в „Вечерах“ та „Миргороді“ Гоголя. „Записки Укр. наук. т-ва в Київі“, 1909, кн. V, стр. 42—49, 52—54.

6.  Ю. М. Соколов, Нарежный и Гоголь, Беседы, „Сб. О-ва ист. лит.“, М., 1915, стр. 96—109.

7.  Г. Чудаков. Отражение мотивов народной словесности в произведениях Гоголя, „Киев. Унив. Изв.“ 1906, кн. VII, стр. 29—32.

748
?

 

Воспроизводится по изданию: Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений в 14 томах. Т. 2. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1937.
© Электронная публикация — РВБ, 2015—2018.
РВБ

 

Загрузка...