РВБ: К. А. Свасьян. Избранные статьи
Версия 3.2 от 17 марта 2012 г.

ОТ АВТОРА

Большинство очерков, составляющих эту книгу, датированы 1976—77 гг. Волею обстоятельств мне пришлось по прошествии ряда лет дополнить ее новыми очерками, и теперь, перелистывая рукопись, я никак не могу отделаться от преследующего меня ощущения неблагонадежности и рыхлости. Феномен отчуждения предстал мне здесь во всей конкретности, не как понятие, а как переживание, настолько интенсивное, что временами чтение просто перебивалось сильнейшим и рискованным желанием «зачеркнуть и начать сначала». Редкие страницы выдержали бы это искушение; во всяком случае, уступи я ему, пришлось бы писать новую книгу. Что меня раздражало больше всего —это впечатление какой-то окончательности и тупой фотографичности написанного. Очерки писались спонтанно и с большими интервалами. Перечитывая их сейчас, я мысленно инвентаризую сплошные недостатки и промахи, которые сами по себе, быть может, и не представляют особой опасности, будучи частными и — sit venia verbo — честными свидетельствами недостаточного умения справиться с темой; я почти не тронул их, полагая, что не имею никакого права лишать критику столь лакомых и, в конечном счете, принадлежащих ей кусков. Их оставляю я критике, надеясь, что таковая — когда наступит ее час — явится лишь подтверждением уже отмеченного мною самим. Но вот одного не могу отдать я критике, хотя как раз оно и преследует неотступно мою мысль, бросая черную тень вопросительного знака почти на все очерки. Почему они написались именно так, а не иначе? И страшнее: почему они ведут себя так, словно бы их нельзя было написать иначе? Читатель, понимающий энергетику этих вопросов, догадается, какая злость вспыхивала во мне всякий раз при столкновении с ними. Злость автора на «потемкинские деревни» созданного им произведения— Чисто отцовская злость на нескромное поведение подростка-сына, хорохорящегося первым несбритым пушком своей мужественности и полагающего, что этот пушок дает ему основания преудобнейше развалиться в кресле директорской ложи. Наконец, злость творца на тварь, исповедующую солипсизм. Все это действительно не дает мне покоя, ибо если существует преимущество автора над произведением, то оно в первую очередь определяется количеством возможных вариантов. Его формула: не то, что есть, a то, что может быть. Я задаю себе вопрос: что могло бы быть в моем — предлагаемом — случае? И отвечаю: многое. Сколь многим пожертвовал я ради этого написанного варианта! Он — жалкий клочок, выскочка и к тому

— 4 —

же недоносок. Ему бы стыдиться своего рождения, помнить, что случайность — имя матери его, та самая случайность, которая неоднократно соблазняла меня упоением быстрой победы (необыкновенно быстро писались эти очерки), так что, одурманенный близостью ее, я и не подозревал, чего мне будут стоить эти «опасные связи» и опрометчиво отдавался чарам мгновений. Результат оказался плачевным и — увы! — вряд ли поправимым: пара сотен страниц сомнительного свойства стилистических тренировок вместо исконной полифонии возможностей. Пусть это сетование не смущает читателя; оно-не излом пресыщенности и каприза, а авторское кредо. Плох тот автор, который, закидывая невод в пучины бессознательного, довольствуется первой попавшейся рыбешкой и спешит доставить ее к пиршественному столу; настоящая рыба клюет не сразу, да и несть ей в нас конца.

Все-таки полный отказ или коренная переработка были бы новым и иным искусом. Я оставил первоначальный текст почти без изменений— Единственное, что мне пришлось сделать, — сократить едва ли не на три четверти очерк «Испытание словом» и слегка отретушировать остальные (на манер послеоперационной «коррекции»). Но с целью приблизить книгу к себе, уравновесить хоть в какой-то степени тяжесть ее отчужденности я дополнил ее рядом новых очерков, датировка которых позволит с большей отчетливостью проследить сдвиги мысли по сравнению с прежними. По существу, эти новые очерки суть не что иное, как варианты все той же темы, разыгранной пятью-семью годами раньше. Читатель заметит это сам, и в этом же нахожу я внутреннюю связь всех очерков; они дополняют друг друга новыми ракурсами видения; единство их содержания явлено в многоразличии перспектив. Можно ведь, зная дом с фасадной стороны, не узнать его справа или слева или, скажем, сверху. Говоря о поэзии, я нисколько не претендовал на полноту охвата; более того, даже внутреннее единство тематики книги отнюдь не является обязательным условием прочтения ее. Из двух возможных условий прочтения читатель выберет по вкусу и собственному усмотрению одно: либо связность всех очерков, либо их бессвязность, и тогда, во втором случае, каждый очерк может быть прочитан как самостоятельное нечто. Заглавие книги, как мне представляется, в достаточной мере оправдывает и тот и другой подход.

Некоторые сомнения могут вызвать очерки о Гете и Валери. Скажут: в них речь идет не о поэзии Гете и Валери, а о мировоззрении, и наличие их в книге о поэзии выглядит сомнительным.

— 5 —

Мое мнение на этот счет совершенно противоположное. Именно в книге о поэзии уместны очерки мировоззрений величайшего поэта Германии и величайшего поэта Франции. Я убежден, что без знакомства с этими мировоззрениями нет доступа к их поэтическому миру, который выступает здесь как частное оформление ослепительного целого, или творчества жизни. Если при этом тема обоих очерков выходит за пределы поэзии, то не мимо поэзии, а через нее. Некоторая гипертрофия роли поэзии в этой книге должна была быть хоть отчасти уравновешена потрясающими примерами преодоления поэзии, для которых я мысленно подыскал заглавие: «Как можно не быть поэтами, будучи ими». Не быть поэтами — значит быть не только поэтами. Но об этом достаточно сказано в самих очерках.

Книга завершается переводом «Сонетов к Орфею» Рильке; этот цикл, кульминирующий вместе с «Дуинскими Элегиями» не только творчество Рильке, но и поэзию XX в., кульминирует в некотором смысле и настоящую книгу. Скажу так: «Сонеты» в контексте этой книги суть высший критик ее; не без внутренней борьбы решился я на рискованнейший поступок: поместить их после текста самой книги и тем самым подвергнуть книгу тяжелому испытанию в читательском восприятии. Но выбора нет: через это испытание должна пройти вся книга, каждый атом ее; многое, я не сомневаюсь, испепелится при первом же соприкосновении с «экзаменатором»; читателю будет явлена забавная картина лопания «мыльных пузырей»; все же, смею надеяться, лопнет не все, и вот за оставшееся я спокоен, и мне, стало быть, остается лишь уповать на исход, или, говоря словами аббата Галиани, «я всецело полагаюсь на случай, отца фортуны и зачастую отчима добродетели». На русском языке полный текст «Сонетов» появляется впервые.

В заключение прибавлю: все прочитанное здесь будет восприниматься читателем, при наличии некоего рода «избирательного сродства», как знакомое. Различие между автором и читателем сведется в таком случае к тому, что автору удалось лишь осознать и выразить это знакомое. И я считал бы свою задачу выполненной, если прочтение этой книги сопровождалось бы у читателя «радостью узнавания», сопровождавшей и меня в процессе ее написания.

24 июня 1982

К. СВАСЬЯН

 

© К. А. Свасьян, 2010—2017.
© Электронная публикация — РВБ, 2010—2017.
РВБ

Загрузка...