РВБ: XVIII век: Н.М.Карамзин. Письма русского путешественника Версия 1.1, 14 июля 2016 г.

Письма русского путешественника.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

<1>

Тверь, 18 Маия 1789.

Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое 1привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами,1 а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться!2

О сердце, сердце! кто знает, чего ты хочешь? — Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? Не в радости ли 3просыпался всякое утро?3 Не с удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь? Сколько времени не мог ни о чем4 думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов? 5Но — когда пришел желаемый день,5 я стал грустить, вообразив6 в первый раз живо, что мне надлежало расстаться с любезнейшими для меня людьми в свете, и со всем, что, так сказать, входило в состав 7нравственного бытия моего.7 На что ни смотрел — на стол, где несколько лет изливались на бумагу незрелый мысли и чувства мои — на окно, под которым8 сиживал я подгорюнившись в припадках своей меланхолии, и где так часто, заставало меня восходящее солнце — на готической дом, любезный предмет глаз моих в часы ночные — одним словом, все, что попадалось мне в глаза, было для меня драгоценным памятником прошедших лет моей жизни, не обильной делами, но за то мыслями и чувствами обильной. 9С вещами бездушными9 прощался я как 10с друзьями; и в самое то время, как был размягчен,10 растроган, пришли люди мои, начали плакать и просить меня, чтобы я 11не забыл их, и взял11 опять к себе, когда возвращуся.12 Слезы заразительны, мои милые, а особливо в таком случае.

Но вы мневсего любезнее, и с вами надлежало расстаться. Сердце мое так много чувствовало, что я говорить забывал. Но что вам сказывать! — Минута, в которую мы прощались, была такова, что тысячи приятных минут в будущем едва ли мне за нее заплатят.

Милой Птрв.13 провожал меня до заставы. Там обнялись мы с ним, 14и еще в первый раз14 видел я слезы его; — там сел я в кибитку, взглянул15 на Москву, где оставалось для меня столько любезного, 16и

6

сказал:16 прости! Колокольчик17 зазвенел, 18лошади помчались… и друг ваш осиротел в мире, осиротел в душе своей!18

Все прошедшее есть сон и тень: 19ах! где, где часы,19 в которые так хорошо бывало сердцу моему посреди вас, милые? — Естьли бы 20 человеку, самому благополучному, вдруг открылось будущее,20 то замерло бы сердце его 21от ужаса, и язык его онемел бы21 в самую ту минуту,22 в которую он думал23 назвать себя 24щастливейшим из смертных!..24

Во всю дорогу не приходило мне в голову ни одной радостной мысли; а на последней станции к Твери грусть моя так усилилась, что я, в деревенском трактире, стоя перед каррикатурами Королевы Французской и Римского Императора, 25хотел бы, как говорит Шекспир, выплакать сердце свое.25 Там-то все оставленное мною явилось26 мне в таком трогательном виде — — Но полно, полно! Мне опять становится чрезмерно грустно. — Простите! 27Дай Бог вам утешений! — Помните друга, но без всякого горестного чувства!27

<2>

С. Петербург, 26 Маия 1789.

Прожив здесь пять дней, друзья мои, через час 1поеду в Ригу.1

В Петербурге я не веселился. Приехав 2к своему Д**,2 нашел его в крайнем унынии. Сей достойный, любезный человек *3 открыл мне 4свое сердце: оно чувствительно — он нещастлив!..4 «Состояние мое совсем твоему противоположно, сказал он со вздохом: главное твое желание исполняется: ты едешь наслаждаться, веселиться; а я поеду искать смерти, которая одна может 5окончить мое страдание».5 Я не смел утешать его, и довольствовался одним 6сердечным участием6 в его горести. Но не думай, мой друг — сказал я ему — чтобы ты видел перед собою человека, довольного своею судьбою; приобретая одно, лишаюсь другого, и жалею. — Оба мы вместе от всего сердца жаловались на нещастный жребий человечества, или молчали. По вечерам прохаживались в Летнем саду, и всегда больше думали, нежели говорили; каждый о своем думал. До обеда бывал я на бирже, чтобы видеться с знакомым своим Англичанином, через которого надлежало мне получить вексели. Там, смотря на корабли, 7я вздумал-было7 ехать водою, в Данциг, в Штетин или в Любек, 8чтобы скорее быть в Германии.8 Англичанин мне то же советовал, и сыскал Капитана, которой через несколько дней хотел плыть в Штетин. Дело, казалось, было с концом; однакожь вышло не так. 9Надлежало объявить мой паспорт в Адмиралтействе; но там не хотели надписать его, потому что9 он дан из Московского,


* Его уже нет в здешнем свете.

7

а не из Петербургского Губернского Правления, 10и что в нем не сказано, как я поеду; то есть, не сказано, что поеду10 морем. Возражения мои 11не имели успеха11 — я не знал порядка, и мне оставалось ехать сухим путем, или взять другой паспорт в Петербурге. Я решился на первое; 12взял подорожную — и лошади готовы.12 И так простите, любезные друзья! Когда-то будет мне веселее! А до сей минуты13 все грустно. Простите!

<3>

Рига, 31 Маия 1789.

Вчера, любезнейшие друзья мои, приехал я в Ригу, и остановился в Hôtel de Petersbourg.* Дорога меня измучила.1 Не довольно было сердечной грусти, которой причина вам известна:2 надлежало еще итти сильным дождям; 3надлежало, чтобы я вздумал, к нещастью, ехать из Петербурга на перекладных,3 и нигде не находил хороших кибиток. Все меня сердило. Везде, казалось,4 брали с меня лишнее; 5на каждой перемене держали слишком долго.5 Но нигде не было мне так горько, как в Нарве. Я приехал туда 6весь мокрой, весь в грязи; на силу мог6 найти купить две рогожи, чтобы сколько нибудь закрыться от дождя, и заплатил за них по крайней мере как за две кожи.7 Кибитку дали мне негодную, лошадей скверных. Лишь только отъехали с полверсты, переломилась ось; 8кибитка упала в грязь, и я с нею.8 Илья мой поехал с ямщиком назад за осью, 9а бедный ваш друг остался на сильном дожде. Этого еще мало:9 пришел какой-то Полицейской, и начал шуметь, что кибитка моя стояла середи дороги. Спрячь ее в карман! сказал я с притворным равнодушием, и завернулся в плащ. Бог знает, каково мне было в эту минуту! 10Все приятныя мысли о путешествии10 затмились в душе моей. О естьли бы 11мне можно было тогда11 перенестись к вам, друзья мои! Внутренно проклинал я 12то беспокойство сердца человеческого,12 которое влечет нас от предмета к предмету, от верных удовольствий к неверным, как скоро первыя 13уже не новы13 — которое настроивает к мечтам наше воображение, и заставляет нас искать радостей 14в неизвестности будущего!14

Есть всему предел; волна, 15ударившись о берег,15 назад возвращается, или, поднявшись высоко, опять вниз упадает — ив самый тот миг, как сердце мое стало полно, 16явился хорошо одетый мальчик, лет тринадцати, и16 с милою, сердечною улыбкою сказал мне по Немецки: «У вас изломалась кибитка? Жаль, очень жаль! Пожалуйте к нам —


* Петербургская гостиница (франц.). Переводы, после которых указан язык оригинала, принадлежат редакции.

8

17вот наш дом17 — батюшка и матушка приказали вас просить к себе.» — Благодарю вас, государь мой! Только мне нельзя отойти от своей кибитки; к тому же я одет слишком по-дорожному, и весь мокр.18 — «К кибитке приставим мы человека; а на платье дорожных кто смотрит? Пожалуйте, сударь, пожалуйте!» — — Тут улыбнулся он так убедительно, что я должен был стряхнуть воду 19с шляпы своей — разумеется, для того, чтобы с ним итти.19 Мы взялись за руки, и побежали бегом в большой каменный дом, где в зале первого этажа нашел я многочисленную семью, сидящую вокруг стола; хозяйка разливала чай и кофе. Меня приняли так 20ласково, потчивали так сердечно, что20 я забыл все свое горе. Хозяин, пожилой человек, у которого добродушие на лице написано, с видом искреннего участия расспрашивал меня о моем путешествии.21 Молодой человек, племянник его, недавно возвратившийся из Германии, сказывал мне, как удобнее 22ехать из Риги в Кенигсберг.22 Я пробыл у них около часа. Между тем привезли ось, и все было готово. «Нет, еще постойте!» сказали мне — и хозяйка принесла на блюде три хлеба. «Наш хлеб, говорят, хорош: возьмите его». Бог с вами! примолвил хозяин, пожав мою руку: Бог с вами! — Я сквозь слезы благодарил его, и желал, чтобы он и впредь своим гостеприимством утешал печальных странников,23 расставшихся с милыми друзьями. — Гостеприимство, священная добродетель, обыкновенная во дни юности рода человеческого, и столь редкая во дни наши! естьли я когда нибудь тебя забуду, то пусть забудут меня друзья мои! Пусть вечно буду 24на земле странником24 и нигде не найду второго Крамера! *25 Простился со всею любезною семьею, сел в кибитку и поскакал, обрадованный находкою добрых людей! —

Почта от Нарвы до Риги называется Немецкою, для того, что Коммисары на станциях Немцы. Почтовые домы везде одинакие — низенькие, деревянные, разделенные на две половины: одна для проезжих,26 а в другой живет сам Коммисар, у которого можно найти все нужное для утоления голода и жажды. 27Станции маленькия;27 есть по-двенадцати и десяти верст. Вместо ямщиков ездят отставные солдаты, из которых иные помнят Миниха; рассказывая сказки, забывают они погонять лошадей, 28и для того приехал я сюда28 из Петербурга не прежде, как в пятый день. На одной станции за Дерптом надлежало мне ночевать: Г. З**,29 едущий из Италии, забрал всех лошадей. Я с полчаса говорил30 с ним, и нашел в нем 31любезного человека.31 Он настращал меня песчаными Прусскими дорогами, и советовал лучше ехать через Польшу и Вену; однакож мне не хочется переменить своего плана. Пожелав ему щастливого пути, бросился я на постелю; но не мог заснуть до самого того времени, как Чухонец пришел мне сказать, что кибитка для меня впряжена.

Я не приметил никакой розницы между Эстляндцами и Лифляндцами, кроме языка и кафтанов: одни32 носят черные, 33а другие серые.33


* Один из моих приятелей, будучи в Нарве, читал Крамеру сие письмо — он был доволен — я еще больше!

9

Языки их 34сходны; имеют в себе34 мало собственного, много Немецких, и даже несколько Славянских слов. Я заметил, 35что они все Немецкия слова смягчают в произношении:35 из чего можно заключить, что слух их нежен; но видя их непроворство, неловкость и недогадливость, всякой должен думать, что они, 36просто сказать,36 глуповаты. Господа, с которыми удалось мне говорить, жалуются на их леность, и называют их сонливыми людьми, которые по воле37 ничего не сделают: и так надобно, чтобы их очень неволили,38 потому что они очень много работают, и мужик в Лифляндии, или в Эстляндии, приносит господину вчетверо более нашего Казанского или Симбирского.

Сии бедные люди, работающие господеви со страхом и трепетом во все будничные дни, за то уже без памяти веселятся в праздники, которых, правда, весьма не много по их Календарю. 39Дорога усеяна корчмами, и все оне в проезд мой39 были наполнены гуляющим народом — праздновали Троицу.40

Мужики и господа41 Лютеранского исповедания. Церкви их 42подобны нашим,42 кроме того, что наверху стоит не крест, а петух, который должен напоминать о падении Апостола Петра. Проповеди говорятся43 на их языке; однакож Пасторы все знают по-Немецки.

Что принадлежит до местоположений, то в этой стороне смотреть не на что. Леса, песок, болота; нет ни больших гор, ни пространных долин. — Напрасно будешь искать и таких деревень, как у нас. В одном месте видишь два двора, в другом три, четыре, и церковь. Избы больше наших и разделены обыкновенно на две половины: в одной живут люди, 44а другая служит хлевом.44 — Те, которые едут не на почтовых, должны останавливаться в корчмах. Впрочем я почти совсем не видал проезжих:45 так пуста эта дорога в нынешнее время.

О городах говорить много нечего, потому что я в них не останавливался. В Ямбурге, маленьком городке, известном по своим суконным фабрикам, есть изрядное каменное строение. Немецкая часть Нарвы, или собственно так называемая Нарва, состоит по большой части из каменных домов; другая, отделяемая рекою, называется Иван-город. В первой все на Немецкую стать, а в другой все на Рускую. Тут была прежде наша граница — о Петр, Петр!

Когда открылся мне Дерпт, я сказал: прекрасный городок! Там все праздновало и веселилось. Мущины и женщины ходили по городу обнявшись, и в окрестных рощах мелькали гуляющий четы.46 Что город, то норов; что деревня, то обычай. — Здесь-то живет брат нещастного Л** *47. Он главный Пастор, всеми любим, и доход имеет очень хороший. 48Помнит ли он брата?48 Я говорил об нем с одним Лифляндским дворянином, любезным, пылким человеком. «Ах, государь мой! 49сказал он мне:49 самое то, что одного прославляет и щастливит, делает другого злополучным. Кто, читая Поэму шестнадцатилетнего Л**, и все то, что


* Ленца, Немецкого Автора, который несколько времени жил со мною в одном доме. Глубокая меланхолия, следствие многих нещастий, свела его с ума; но в самом сумасшествии он удивлял нас иногда своими пиитическими идеями, а всего чаще трогал добродушием и терпением.

10

он писал до двадцати пяти лет, не увидит утренней зари великого духа? Кто не подумает: вот юный Клопшток, юный Шекспир? Но тучи50 помрачили эту51 прекрасную зарю, и солнце никогда не воссияло. Глубокая чувствительность, без которой Клопшток не был бы Клошптоком и Шекспир Шекспиром, погубила его. Другия обстоятельства, и Л* бессмертен!»52

Лишь только въедешь в Ригу, увидишь, что это торговый город — много лавок, много народа — река покрыта кораблями и судами разных наций — биржа полна. Везде слышишь Немецкой язык — где-где Руской — и везде требуют не рублей, а талеров. 53Город не очень красив;53 улицы узки — но много каменного строения, и есть хорошие домы.

В трактире, где я остановился, хозяин очень услужлив: сам носил паспорт мой в Правление и в Благочиние, и сыскал мне извощика, который за тринадцать червонцев нанялся довезти меня до Кенигсберга, вместе с одним 54Французским купцом, который нанял54 у него в свою коляску 55четырех лошадей; а я поеду55 в кибитке. — Илью отправлю отсюда прямо в Москву.

Милые друзья! всегда, всегда о вас думаю, когда могу думать. Я еще не выехал из России, но давно уже в чужих краях, потому что давно с вами расстался.56

<4>

Курляндская корчма, 1 Июня 1789.

Еще не успел я окончить1 письма к вам, любезнейшие друзья, как лошади были впряжены, и трактирщик пришел сказать мне, что через полчаса запрут городския вороты. Надобно было дописать письмо, расплатиться, укласть чемодан и приказать кое-что Илье. 2Хозяин воспользовался моим недосугом, и подал мне самый аптекарской счет; то есть, за одне сутки он взял с меня около девяти рублей!2

Удивляюсь еще, как я в таких торопях ничего не забыл в трактире. Наконец все было готово, и мы выехали из ворот. Тут простился я с добродушным Ильею — он к вам поехал, милые! — 3Начинало смеркаться. Вечер был тих и прохладен. Я заснул крепким сном молодого путешественника, и не чувствовал, как прошла ночь.3 Восходящее солнце разбудило меня лучами своими; 4 мы приближались4 к заставе, 5маленькому домику5 с рогаткою. Парижской купец пошел со мною к Майору, который 6принял меня учтиво,6 и после осмотра велел нас пропустить. Мы въехали в Курляндию — и мысль, что я уже вне отечества, производила в душе моей удивительное действие. На все, что попадалось мне в глаза, смотрел я с отменным вниманием,7 хотя предметы сами по себе были весьма обыкновенны. Я чувствовал такую

11

радость, какой со времени нашей разлуки, милые! еще не чувствовал. Скоро открылась Митава. Вид сего города некрасив, но для меня был привлекателен! Вот первый иностранный город, думал я — и глаза мои искали чего нибудь отменного, нового. На берегу реки Аа, через которую мы переехали на плоту, стоит дворец Герцога Курляндского, не малый дом, впрочем по своей наружности весьма не великолепный. Стекла почти везде выбиты или вынуты; и видно, что внутри комнат переделывают. Герцог живет 8в летнем замке,8 не далеко от Митавы. Берег реки покрыт лесом, которым сам Герцог исключительно торгует, и который составляет для него немалый доход. Стоявшие на карауле солдаты 9казались инвалидами.9 Что принадлежит до города, то он велик,10 но не хорош. Домы почти все маленькие, и довольно неопрятны; улицы узки и худо вымощены; садов и пустырей много.

Мы остановились в трактире, который считается11 лучшим в городе. Тотчас окружили нас Жиды с разными безделками. Один предлагал трубку, другой старый Лютеранской молитвенник и Готшедову Грамматику, третий зрительное стекло, и каждый хотел продать товар свой таким добрым господам за самую сходную цену.12 Француженка, едущая с Парижским купцом, женщина лет в сорок пять, стала оправлять свои седые волосы перед зеркалом, а мы с купцом, заказав обед, пошли ходить по городу — видели, как молодой Офицер учил старых солдат, и слышали, как пожилая курносая Немка в чепчике бранилась 13с пьяным мужем своим, сапожником!13

Возвратясь, обедали мы с добрым аппетитом, и после обеда имели время напиться кофе, чаю, и поговорить довольно. Я узнал от сопутника своего, что он родом Италиянец, но в самых молодых летах оставил свое отечество и торгует14 в Париже; много путешествовал, и в Россию приезжал отчасти по своим делам, а отчасти15 для того, чтобы узнать всю жестокость зимы; и теперь возвращается опять в Париж, где намерен навсегда остаться. — За все вместе заплатили мы в трактире по рублю с человека.

Выехав из Митавы, увидел я приятнейшия места. Сия земля гораздо лучше Лифляндии, которую не жаль проехать зажмурясь. Нам попались 16Немецкие извощики16 из Либау и Пруссии. Странные экипажи! Длинныя фуры цугом; лошади пребольшия, 17и висящия на них гремушки производят несносный для ушей шум.17

Отъехав пять миль, остановились мы ночевать в корчме. 18Двор хорошо покрыт; комнаты довольно чисты, и в каждой готова постеля для путешественников.18

19Вечер приятен.19 В нескольких шагах от корчмы течет чистая река. Берег покрыт мягкою зеленою травою, и осенен в иных местах густыми деревами. Я отказался от ужина, 20вышел на берег, и вспомнил20 один Московской вечер, в который, гуляя с Пт. под Андроньевым монастырем, с отменным удовольствием 21смотрели мы21 на заходящее солнце. Думал ли я тогда, что ровно через год буду наслаждаться приятностями вечера в Курляндской корчме?22 Еще другая мысль пришла мне в голову. Некогда начал-было я писать роман, и хотел в воображении

12

объездить точно те земли, в которыя теперь еду. В мысленном путешествии, выехав из России, остановился я ночевать в корчме: и в действительном то же случилось. Но в романе писал я, что вечер был самый ненастный; что дождь не оставил на мне сухой нитки, и что в корчме надлежало мне сушиться перед камином; а на деле вечер выдался самый тихий и ясный. Сей первый ночлег был нещастлив для романа: боясь, чтобы ненастное время не продолжилось и не обеспокоило меня в моем путешествии, сжег я его в печи, в благословенном своем жилище на Чистых Прудах. — Я лег на траве под деревом, вынул из кармана записную книжку, чернилицу и перо, и написал то, что вы теперь читали.

Между тем вышли на берег 23два Немца, которые в особливой кибитке едут с нами до Кенигсберга;23 легли подле меня на траве, 24закурили трубки,24 и от скуки начали бранить Руской народ. Я, перестав писать, хладнокровно спросил у них, были ли они в России далее Риги? Нет, отвечали они. А когда так, государи мои, сказал я, то вы не можете судить 25о Руских, побывав только в пограничном городе.25 Они26 не рассудили за благо 27спорить, но долго не хотели признать меня Руским, воображая, что мы не умеем говорить иностранными языками.27 Разговор продолжался. Один из них сказал мне, что он имел щастие быть в Голландии, и скопил там много полезных знаний. «Кто хочет узнать свет, говорил он, тому надобно ехать в Роттердам. Там-то живут славно, и все гуляют на шлюпках! Нигде не увидишь того, что там увидишь. Поверьте мне, государь мой, что в Роттердаме я сделался28 человеком!» — Хорош гусь! думал я — 29и пожелал им доброго вечера.29

<5>

Поланга,1 3/14 Июня 1789.

Наконец, проехав Курляндиею более двух сот верст, въехали мы в Польския границы, и остановились ночевать в богатой корчме. В день переезжаем обыкновенно десять миль, или верст семдесят. В корчмах находили мы по сие время, что пить и есть: 2суп, жареное2 с салатом, яицы; и за это платили3 не более, как копеек по двадцати с человека. Есть везде кофе и чай; правда, что все не очень хорошо. — Дорога довольно пуста. Кроме извощиков,4 которые нам раза три попадались, и старомодных берлинов, в которых 5Дворяне Курляндские5 ездят друг к другу в гости, не встречались6 никакие проезжие. Впрочем дорога не скучна; везде видишь плодоносную землю, луга, рощи; там и сям маленькия деревеньки, или врозь рассеянные крестьянские домики.7

С Французским Италианцом мы ладим. К Француженке у меня не лежит сердце, для того что ея физиогномия и ухватки мне не нравятся. Впрочем можно ее похвалить за опрятность. Лишь только остановимся,

13

извощик наш Гаврила, которого она зовет Габриелем, должен нести за нею в горницу уборный ларчик ея, и по крайней мере час она помадится, пудрится, притирается,8 так что всегда надобно ее дожидаться к обеду. Долго советовались мы, сажать ли с собою за стол Немцов. Мне поручено было узнать их состояние. Открылось, 9что они купцы.9 Все сомнения исчезли, и с того времени они с нами обедают; а как Италиянец с Француженкою не разумеют по-Немецки, а они по-Французски, то я 10должен служить10 им переводчиком. Немец, который в Роттердаме стал человеком, уверял меня, что он прежде совершенно знал Французской язык, и забыл его весьма недавно; а чтобы еще больше уверить в этом меня и товарища своего, то при всяком поклоне Француженке говорит он: 11оплише, Матам! obligé, Madame!*11

На Польской границе 12осмотр был не строгой.12 Я дал приставам13 копеек сорок: после чего они только заглянули в мой чемодан, веря,14 что у меня нет ничего нового.

Море от корчмы не далее двух сот сажен. Я около часа сидел на берегу, и смотрел на пространство волнующихся вод. Вид величественный и унылый! Напрасно глаза мои искали корабля или лодки! Рыбак не смел показаться на море; порывистый ветр опрокинул бы 15челн его.15 — Завтра будем обедать в Мемеле, откуда отправлю к вам это письмо, друзья мои!

<6>

Мемель, 15 Июня,1 1789.

Я ожидал, что при въезде в Пруссию на самой границе нас остановят; однакож этого не случилось. Мы приехали в Мемель в одиннадцатом часу, 2остановились в трактире — и дали несколько грошей осмотрщикам, чтобы они не перерывали наших вещей.2

Город не велик; есть каменныя строения, но мало порядочных. Цитадель очень крепка; однакож наши Руские умели взять ее в 57 году.3

Мемель можно назвать хорошим торговым городом. Курляндской Гаф, на котором он лежит, очень глубок. Пристань наполнена разными судами, которыя грузят по большой части пенькою и лесом для отправления в Англию и Голландию.3

Из Мемеля в Кенигсберг три пути; по берегу Гафа считается до Кенингсберга 18 миль, а через Тильзит 30: большая розница! Но изво-щики 4всегда почти4 избирают сей последний путь, жалея своих лошадей, которых весьма утомляют ужасные5 пески набережной дороги. 6Все они6 берут здесь билеты, 7платя за каждую лошадь и за каждую


* к Вашим услугам, мадам! (франц.)

14

милю до Кенигсберга.7 Наш 8Габриель заплатил три талера,8 сказав, что он поедет берегом. Мы же в самом деле едем через Тильзит; 9 но Руской человек смекнул, что за 30 миль взяли бы с него более, нежели за 18!9 Третий путь 10водою через Гаф,10 самый кратчайший в хорошую погоду, так что в семь часов можно быть в Кенигсберге. Немцы наши, которые наняли извощика только до Мемеля, едут водою: что им обоим будет стоить только два червонца. Габриель уговаривал 11и нас с Италиянцом — с которым обыкновенно говорит он или знаками, или через меня11 — ехать с ними же: что было бы для него весьма выгодно; но мы предпочли покойное и верное беспокойному и неверному, а в случае бури и опасному.12

13За обедом ели мы живую, вкусную рыбу,13 которою Мемель изобилует; а как нам сказали, что Прусския корчмы очень 14бедны, то мы запаслись здесь хорошим хлебом и вином.14

Теперь, милые друзья, 15время отнести письмо на почту; у нас лошадей впрягают.15

16Что принадлежит до моего сердца…. благодаря судьбе!16 оно стало повеселее. То думаю о вас, моих милых — но не с такою уже горестию, как прежде — то даю волю глазам своим бродить 17по лугам и полям,17 ничего не думая; то воображаю18 себе будущее, и почти всегда в приятных видах. — Простите! Будьте здоровы, спокойны, и воображайте себе странствующего друга вашего рыцарем веселого образа!19

<7>

Корчма, в миле за Тильзитом,

117 Июня 1789, 11 часов ночи.1

Все вокруг меня спит. Я и сам- 2 было лег2 на постелю; но около часа напрасно3 ожидав сна, решился встать, засветить свечу и написать несколько строк к вам, 4друзья мои!4

Я рад, что из Мемеля не согласился ехать водою. Места, через которыя мы проезжали, 5очень приятны.5 То обширныя поля с прекрасным хлебом, 6то зеленые луга,6 то маленькия рощицы и кусты, как будто бы в искусственной симметрии расположенные, представлялись глазам нашим. Маленькия деревеньки вдали составляли также приятный вид. Qu’il est beau, ce pays-ci! * твердили 7мы с Италиянцом.8

Вообще, кажется, земля в Пруссии9 еще лучше обработана, нежели в Курляндии, и в хорошие годы во всей здешней стороне хлеб бывает очень дешев; но в прошедший год урожай был так худ, что


* Как прекрасна эта местность! (франц.)

Иллюстрация к немецкому изданию «Писем русского путешественника».

16

Правительству надлежало довольствовать народ хлебом из заведенных магазинов. Пять, шесть лет хлеб родится хорошо; в седьмой год худо, и поселянину 10есть нечего10 — от того что он11 всегда излишно надеется на будущее лето, не представляя себе ни засухи, ни града, и продает все сверх необходимого. — 12Тильзит есть12 весьма изрядно выстроенный городок и лежит13 среди самых плодоноснейших долин на реке Мемеле. 14Он производит знатный торг хлебом и лесом, отправляя все водою в Кенигсберг.14

Нас остановили у городских ворот, где стояли на карауле не солдаты, а граждане: для того, что полки, составляющие здешний гарнизон, не возвратились еще со смотру. 15Толстой часовой,15 у которого под брюхом16 моталась маленькая шпажонка, подняв на плечо изломанное и веревками связанное ружье, с гордым видом сделал три шага вперед и престранным голосом закричал мне: Wer sind Sie? Кто вы? Будучи занят рассматриванием его необыкновенной физиогномии и фигуры, не мог я тотчас отвечать ему. Он надулся, искривил глаза и закричал еще страшнейшим голосом: Wer seyd ihr?* гораздо уже неучтивее! Несколько раз надлежало мне сказывать свою фамилию, и при всяком разе шатал он головою, дивясь чудному Рускому имени. С Италиянцом история была еще длиннее. Напрасно отзывался он незнанием Немецкого языка: толстобрюхой часовой непременно хотел, чтоб он отвечал на все его вопросы, вероятно с великим трудом наизусть вытверженные. Наконец я был призван в помощь,17 и насилу добились мы до того, чтобы нас пропустили. — В городе показывали18 мне башню, в разных местах простреленную Рускими ядрами.

В Прусских корчмах не находим мы ни мяса, ни хорошего хлеба. Француженка делает нам des oeufs au lait,** или Рускую яишницу, которая с молошным супом и салатом составляет наш обед и ужин. За то мы с Италиянцом 19 пьем в день чашек по десяти кофе, которое везде находили.19

Лишь только расположились мы в корчме, где теперь ночуем, услышали лошадиный топот, и через полминуты вошел человек в темном фраке, в пребольшой шляпе и с длинным хлыстом; подошел к столу, взглянул20 на нас — на Француженку, занятую21 вечерним туалетом; на Италиянца, рассматривавшего мою дорожную ландкарту, и на меня, пившего чай — скинул шляпу, пожелал нам доброго вечера, и оборотясь к хозяйке, которая лишь только показала лоб из другой горницы, сказал: «Здравствуй, Лиза! Как поживаешь?»

Лиза (сухая женщина лет в тридцать). А, Господин Поручик! Добро пожаловать! Откуда? откуда?

Поручик. Из города, Лиза. Барон фон М** писал ко мне, что у них22 Комедианты. «Приезжай, брат, приезжай! Шалуны повеселят нас за наши гроши!» Чорт23 меня возьми! 24Естьли бы я знал, что за твари эти Комедианты, ни из чего бы не поехал.24


* Вы кто? (нем.)

** омлет (франц.)

17

Лиза. И, ваше благородие! Разве вы не жалуете Комедии?

Поручик. О! я люблю все, что забавно, и переплатил в жизнь свою довольно полновесных талеров за Доктора Фауста с Ганс Вурстом.*

Лиза. Ганс Вурст очень смешен, сказывают. — А что играли Комедианты, Господин Поручик?

Поручик. Комедию, в которой не было ничего смешного. Иной кричал, другой кривлялся, третий таращил глаза, а путного ничего не вышло.

Лиза. Много было в Комедии, Господин Поручик?

Поручик. Разве мало дураков в Тильзите?

Лиза. Господин Бургомистр с сожительницею 27изволил ли быть там?27

Поручик. Разве он из последних? Толстобрюхой дурак зевал, а чванная супруга его беспрестанно терла себе глаза платком, как будто бы попал в них табак, и толкала его под бок, чтобы он не заснул и перестал пялить рот.

Лиза. То-то насмешник!

Поручик. (Садясь и кладя свою шляпу на стол подле моего чайника). Um Vergebung, mein Herr! Простите,28 государь мой! — Я устал, Лиза. Дай мне крушку пива. Слышишь ли?

Лиза. Тотчас, Господин Поручик.

Поручик, (вошедшему слуге своему) Каспар! набей мне трубку. — (Оборотясь29 к Француженке). Осмелюсь спросить30 с моим почтением, жалуете ли вы табак?

Француженка. Monsieur! — Qu’est ce qu’il demande, Mr. Nicolas! ** (Так она меня называет).

Я. S’il peut fumer.*** — Курите, курите, Г. Поручик. Я вам за нее отвечаю.

Француженка. Dites qu’oui.****

Поручик. А! Мадам не говорит по-Немецки. Жалею, весьма жалею, Мадам. — Откуда едете, естьли смею спросить, государь мой?

Я. Из Петербурга, Господин Поручик.


* Доктор Фауст, по суеверному народному преданию, есть 25великой колдун, и по сие время бывает обыкновенно героем глупых пиэс, играемых в деревнях или в городах25 на площадных Театрах странствующими Актерами.26 В самом же деле Иоанн Фауст жил, как честной гражданин, во Франкфурте на Майне, около средины пятого-надесять века; и когда Гуттенберг, Майнцкой уроженец, изобрел печатание книг, Фауст вместе с ним пользовался выгодами сего изобретения. По смерти Гуттенберговой Фауст взял себе в помощники своего писаря, Петра Шопффера, который искусство книгопечатания довел до такого совершенства, что первыя вышедшия книги привели людей в изумление; и как простолюдины того века приписывали действию сверх-естественных сил все то, чего они изъяснить не умели, то Фауст провозглашен был сообщником дьявольским, которым он слывет и поныне между чернию и в сказках. — А Ганс Вурст значит на площадных Немецких Театрах то же, что у Италиянцов Арлекин.

** Сударь! — О чем он спрашивает, мосье Никола? (франц.)

*** Можно ли ему курить (франц.)

**** Скажите, что да (франц.)

18

Поручик. Радуюсь, радуюсь, государь мой. Что слышно о Шведах, о Турках?

Я. Старая песня, Г. Поручик: и те и другие бегают от Руских.

Поручик. Чорт меня возьми! Руские стоят крепко. — Скажу вам по приязни, государь мой, что естьли бы Король мой не отговорил мне, то давно бы я был не последним Штаб-Офицером в Руской службе. У меня везде не без друзей. На пример, племянник мой служит старшим Адьютантом 31y Князя Потемкина.31 Он ко мне обо всем пишет. Постойте — я покажу вам 32письмо его.32 Чорт меня возьми! я забыл33 его дома. Он описывает мне взятие Очакова. Пятнадцать тысяч легло на месте, государь мой, пятнадцать тысяч!

Я. Не правда, Г. Поручик.

Поручик. Не правда? насмешкою.) Вы конечно сами там были?

Я. Хоть и не был, однакожь знаю, что Турков убито около 8000, а Руских 1500.

Поручик. О! я не люблю спорить, государь мой; а что знаю, то знаю. (Принимаясь за кружку, которую между тем принесла ему хозяйка). Разумеете ли, государь мой?

Я. Как вам угодно, Г. Поручик.

Поручик. Ваше здоровье, государь мой! — Ваше здоровье, Мадам! — (Италиянцу). Ваше здоровье! — Пиво изрядно, Лиза. — Послушайте, государь мой! — Теперь вы называете меня Господином Поручиком: для чего?34

Я. Для того,35 что хозяйка вас так называет.

Поручик. 36Скажите, от того, что я (надев шляпу) поклонился моему Королю — и безвременно пошел в отставку.36 А то теперь говорили бы вы мне (приподняв шляпу): «Господин Майор, здравствуйте!» (Допивая кружку) Разумеете ли? Чорт меня возьми, естьли я не по уши влюбился37 в свою Анюту! Правда, что она была как розовая пышка! И теперь еще не худа,38 государь мой, даром что уже четверых принесла мне. — Лиза! скажи, какова моя Анюта?

Лиза. И, Г. Поручик! как будто вы сами этого не знаете! — Чего говорить, что пригожа! — Скажу вам смех, Г. Поручик. Как вы на Святой неделе вечером проехали в город, ночевал у меня молодой господин из Кенигсберга — правду сказать, барин добрый, и заплатил мне честно за всякую безделку. Кушать он много не спрашивал — —

Поручик. Ну где же смех, Лиза?

Лиза. Так этот добрый господин стоял на крыльце, и увидел Госпожу Поручицу, которая сидела в коляске на правой стороне — так ли, Господин Поручик?

Поручик. Ну что же он сказал?

Лиза. То-то баба! сказал он — ха! ха! ха!

Поручик. Видно, он не глуп был — ха! ха! ха!

Я. И так любовь заставила вас итти в отставку, Г. Поручик?

Поручик. Проклятая любовь, государь мой. — Каспар, трубку! — Правда, я надеялся на хорошее приданое. Мне сказали, что у старика фон Т* золотыя горы. Девка добра, думал я: дай женимся! Старик рад

19

был выдать за меня дочь свою; только она никак не хотела итти за служивого. «Мамзель Анюта! сказал я: 39люблю тебя как душу;39 только люблю и службу Королевскую». На миленьких ея глазенках навернулись слезы. Я топнул ногою, и — пошел в отставку. Что же вышло! На другой день после свадьбы любезной мой тестюшка, вместо золотых гор, наградил меня тремя сотнями талеров. Вот тебе приданое! — Делать было нечего, государь мой. Я поговорил с ним крупно, а после за бутылкою старого Рейнского вина заключил вечный мир. Правду сказать, старик был добросердечен — помяни Бог его душу! Мы жили дружно. Он умер на руках моих, и оставил нам в наследство дворянской дом. —

Но перервем разговор,40 который занял уже слишком две страницы, и начинает утомлять серебряное перо мое.* 41 Словоохотный Поручик до десяти часов наговорил с три короба, которых я, жалея Габриелевых лошадей, не возьму с собою. Между прочим, услышав, что я из Кенигсберга поеду 42в публичной коляске,42 советовал мне 1) занять место в средине, и 2) естьли будут со мной дамы, потчивать их во всю дорогу чаем и кофе. В заключение желал, чтобы я путешествовал с пользою, так как известный Барон Тренк, с которым он будто бы очень дружен. — Господин Поручик, всунув свою трубку в сапог, 43сел на коня и пустился во всю прыть, закричав мне: щастливый путь, государь мой!43

44Чего не напишешь в минуты бессонницы!44 — Простите до Кенигсберга! —

<8>

Кенигсберг, Июня 19,1 1789.

Вчера, в семь часов утра, приехал я сюда, любезные друзья мои, и стал, вместе с своим сопутником, в трактире у Шенка.2

Кенигсберг, столица Пруссии, есть один из больших городов в Европе, будучи в окружности около пятнадцати верст. Некогда был он в числе славных Ганзейских3 городов. И ныне коммерция его довольно важна. Река Прегель, на которой он лежит, хотя не шире 150 или 160 футов, однакожь так глубока, что большия купеческия суда могут 4ходить по ней.4 Домов считается около 4000, а жителей 40 000 — как мало по величине5 города! 6Но теперь он кажется многолюдным,6 потому что множество людей собралось сюда на ярманку, которая начнется с завтрашнего дня. Я видел довольно7 хороших домов, но не видал таких огромных, как в Москве или в Петербурге, хотя вообще Кенигсберг выстроен едва ли не лучше Москвы.

Здешний гарнизон так многочислен, что везде попадаются в глаза мундиры. Не скажу, чтобы Прусские солдаты были одеты лучше наших;


* Все свои замечания писал я в дороге серебряным пером.

20

а особливо не нравятся мне их 8двуугольныя шляпы.8 Что принадлежит до Офицеров, то они очень опрятны, а жалованья получают, выключая Капитанов, малым чем более наших. Я слыхал, будто9 в Прусской службе нет таких молодых Офицеров, как у нас; 10однакож видел здесь по крайней мере десять пятнадцатилетних.10 Мундиры синие, голубые и зеленые с красными, белыми и оранжевыми отворотами.

Вчера обедал я за общим столом, где было старых Майоров, толстых Капитанов, осанистых Поручиков, 11безбородых Подпоручиков и Прапорщиков11 человек с тридцать. Содержанием громких разговоров был прошедший смотр. 12Офицерския шутки12 также со всех сторон сыпались. На пример: «Что за причина, Г. Ритмейстер, что у вас ныне и днем окна закрыты? Конечно вы не письмом занимаетесь? ха! ха! ха!» — «То-то фон Кребс! Все знает, что у меня делается!» — и проч. и проч. Однакож они учтивы. Лишь только наша Француженка показалась, все встали, и за обедом служили ей 13с великим усердием.13 — Как бы то ни было, только в другой раз рассудил я за-благо обедать один в своей комнате, растворив окна в сад, откуда лились в мой Немецкой суп ароматическия испарения сочной зелени.

Вчерась же после обеда был я у славного Канта, глубокомысленного, тонкого Метафизика, который опровергает и Малебранша и Лейбница, и Юма и Боннета — Канта, которого Иудейской Сократ, покойный Мендельзон, иначе не называл, как der alles zermalmende Kant, т. е. все сокрушающий Кант. Я не имел к нему писем; но смелость города берет — и мне отворились двери в кабинет его. Меня встретил маленькой, худенькой старичек, отменно белый и нежный. Первыя слова мои были: «Я Руской Дворянин, 14люблю великих мужей, и желаю изъявить мое почтение Канту».14 Он 15тотчас попросил15 меня сесть, говоря: «Я писал такое, 16что не может нравиться всем; не многие любят метафизическия тонкости».16 С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Надобно было удивляться его историческим и географическим знаниям, которыя, казалось, могли бы одни загромоздить магазин человеческой памяти; но это у него, как Немцы говорят, дело постороннее. 17Потом я17 не без скачка, обратил разговор 18на природу и нравственность человека; и вот что мог удержать в памяти18 из его рассуждений:19

«Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым, и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас 20на пути к чему нибудь, что мы еще иметь хотим.20 Дай человеку все, 21чего желает;21 но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием. Я 22утешаюсь тем,22 что мне уже шестьдесят лет, и что скоро придет конец жизни моей: 23ибо надеюсь вступить в другую, лучшую.23 Помышляя о тех услаждениях, которыя имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия; но представляя себе те случаи, 24где

21

действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе:24 назовем его совестию, чувством добра и зла — но он есть. Я солгал; никто не знает лжи моей, но мне стыдно. — Вероятность не есть очевидность,25 когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразив26 все, рассудок велит нам 27верить ей.27 Да и что бы с нами было, когда бы мы, так сказать, 28глазами увидели ее?28 Естьли бы она нам очень полюбилась, 29мы бы не могли уже29 заниматься нынешнею жизнию и были бы30 в беспрестанном томлении; а в противном случае не имели бы31 утешения сказать себе в горестях здешней жизни: авось там будет лучше! — Но говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч. 32 предполагаем уже32 бытие Всевечного Творческого разума, все для чего нибудь, и все благо творящего.33 Что? Как?… Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум 34погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное».34 — Почтенный муж! прости, естьли в сих строках обезобразил я мысли твои!35

Он знает Лафатера, и переписывался с ним. «Лафатер 36весьма любезен36 по доброте своего сердца, говорит он: но имея чрезмерно живое воображение, часто ослепляется мечтами, верит 37Магнетизму и пр.»37 — Коснулись до его неприятелей. «Вы их узнаете, сказал он, и увидите, что они все добрые люди.»

Он записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: 38Kritik der praktischen Vernunft и Metaphisik der Sitten* — и сию записку буду хранить как священный памятник.39

Вписав в свою карманную книжку мое имя, пожелал он, чтобы решились все мои сомнения; 40потом мы40 с ним расстались.39

Вот вам, друзья мои, краткое описание весьма любопытной41 для меня беседы, которая продолжалась около трех часов. — Кант говорит скоро, 42весьма тихо42 и не вразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нерв слуха. Домик у него маленькой, и внутри приборов не много. Все просто, 43кроме… его Метафизики.43

Здешняя кафедральная43а церковь огромна. С великим примечанием рассматривал я там древнее оружие, латы и шишак 44благочестивейшего из44 Маргграфов Бранденбургских и храбрейшего из рыцарей своего времени. Где вы — думал я — где вы, мрачные веки, веки варварства и героизма? Бледныя тени ваши ужасают робкое просвещение наших дней. Одни сыны вдохновения дерзают вызывать их из бездны минувшего — подобно Улиссу, зовущему тени друзей45 из мрачных жилищ смерти — чтобы в унылых песнях своих сохранять память чудесного изменения народов. — Я мечтал около часа, прислонясь к столбу. — На стене изображена Маргграфова беременная супруга, которая, забывая свое состояние, бросается на колени и с сердечным усердием молит Небо о сохранении


* «Критика практического разума» и «Метафизика нравов» (нем.)

22

жизни Героя, идущего побеждать46 врагов. Жаль, что здесь искусство не соответствует трогательности предмета! — Там же видно множество разноцветных знамен, трофеев Маргграфовых.47

Француз, 48наемный лакей, провожавший меня, уверял,48 что оттуда есть подземной49 ход за город в старую церковь, до которой будет около двух миль, и показывал мне маленькую дверь с лестницею, которая ведет50 под землю. Правда ли это или нет, не знаю; но знаю то, что 51в средние веки51 на всякой случай прокапывали 52такие ходы,52 чтобы сохранять богатство53 и жизнь от руки сильного.54

Вчера ввечеру простился я с своим товарищем, господином Ф***, которого приязни не забуду никогда. Не знаю, как ему, а мне грустно было с ним расставаться. Он с Француженкою поехал в Берлин, где, может быть, еще увижу55 его.

Ныне был я у нашего Консула, Господина И***, который принял меня ласково.56 Он рассказывал мне 57много кое-чего,57 что я с удовольствием слушал; и хотя уже давно живет в Немецком городе, 58и весьма хорошо говорит по-Немецки, однако же58 ни мало не обгерманился, и сохранил в целости Руской характер. Он дал мне письмо 59к Почтмейстеру, в котором просил его отвести мне лучшее место в почтовой коляске.59

Вчера судьба познакомила меня с одним 60молодым Французом,60 который называет себя искусным зубным лекарем. Узнав, что в трактир к Шенку приехали иностранцы — ему сказали, Французы — явился он к Господину Ф*** с ношею комплиментов. Я тут был — и так мы познакомились. «В Париже есть мне равные в искусстве, сказал он: для того не хотел я там остаться, поехал в Берлин, перелечил, перечистил Немецкие зубы; но я имел дело с великими скрягами, 61и для того — уехал из Берлина.61 Теперь еду в Варшаву. Польские господа, слышно, умеют ценить достоинства и таланты: попробуем, полечим, почистим! А там отправлюсь62 в Москву — в ваше отечество, государь мой, где конечно найду умных людей более, нежели где нибудь.» — Ныне, когда я только-что управился с своим обедом, пришел он ко мне с бумагами, и сказав, что узнает людей с первого взгляду, и что имеет уже ко мне полную доверенность, начал 63читать мне… трактат63 о зубной болезни.64

Между тем, как он читал, наемный лакей пришел сказать мне, что в другом трактире, обо двор, остановился Руской курьер, Капитан Гвардии. Allons le voir!* сказал Француз, спрятав65 в карман свой трактат. Мы пошли вместе — и вместо Капитана нашел я Вахмистра конной Гвардии, Господина *** молодого любезного человека, который едет66 в Копенгаген. Он еще в первый раз послан курьером, и не знает по-Немецки:67 чему Прусские Офицеры, 68окружившие нас на крыльце, весьма


* Пойдем, посетим его! (франц.)

23

дивились.68 В самом деле не удобно69 ездить по чужим землям, зная только один Французской язык, которым не все говорят. — В то время, как мы разговаривали, один из стоявших на крыльце получил письмо из Берлина, в котором пишут к нему, что близь сей столицы разбили почту, зарезали постиллиона70 и отняли несколько тысяч талеров: неприятная весть для тех, которые туда едут!71 — Я пожелал земляку своему щастливого пути.72

В старинном замке, или во дворце, построенном на возвышении, осматривают путешественники цейггауз и библиотеку, в которой вы найдете несколько фолиантов и квартантов, окованных серебром. Там же есть так называемая Московская73 зала, длиною во 166 шагов, а шириною в 30, которой свод сведен без столбов, и где показывают старинный осьмиугольный стол, ценою в 40 000 талеров. Для чего сия зала называется Московскою, не мог узнать. Один сказал, будто для того, что тут некогда сидели Руские пленники; но это не очень вероятно.74

Здесь есть изрядные сады, где можно с удовольствием прогуливаться. В больших городах 75весьма нужны народныя гульбища.75 Ремесленник, художник, ученый отдыхает на чистом воздухе по окончании своей работы, не имея нужды итти за город. К тому же испарения садов освежают и чистят 76воздух, который в больших городах всегда бывает наполнен гнилыми частицами.76

Ярманка начинается. Все наряжаются в лучшее 77свое платье, и толпа за толпою77 встречается на улицах. Гостей принимают на крыльце, где подают чай и кофе.74

Я уже отправил свой чемодан на почту. Едущие в публичной коляске могут иметь 60 фунтов без платы; у меня менее шестидесяти.

Adieu!* Земляк мой Габриель, который, говоря его словами, не нашел еще работы, пришел сказать мне, что почтовая коляска скоро будет готова.

Я вас люблю так же, друзья мои, как и прежде; но разлука 78не так уже для меня горестна.78 Начинаю наслаждаться путешествием. Иногда, думая79 о вас, вздохну; но легкой ветерок струит воду, 80не возмущая светлости ея.80 Таково сердце человеческое; 81в сию минуту81 благодарю Судьбу за то, что оно таково. — Будьте только благополучны, друзья мои, и никогда обо мне не беспокойтесь! В Берлине надеюсь получить от вас письмо.


* Прощайте! (франц.)

24

<9>

Мариенбург, 21 Июня,1 ночью.

2Прусская, так называемая почтовая коляска совсем не похожа на коляску.2 Она есть не что иное, как длинная покрытая фура с двумя лавками, без ремней и без ресор. Я выбрал себе место 3на передней лавке.3 У меня 4было двое товарищей, Капитан и Подпоручик,4 которые сели назади на чемоданах.5 Я думал, что мое место выгоднее; но последствие доказало, что выбор их был лучше моего. Слуга Капитанской и так называемый Ширмейстер, или проводник,6 сели к нам же в коляску на другой лавке. Печальныя мысли, которыми голова моя наполнилась при готическом виде нашего экипажа, скоро рассеялись. В городе видел я везде приятную картину праздника — везде веселящихся людей; Офицеры мои были весьма учтивы, и разговор, начавшийся между нами, довольно занимал меня. Мы говорили о Турецкой и Шведской войне, и Капитан от доброго сердца хвалил храбрость наших солдат, которые, по его мнению, едва ли хуже Прусских. 7Он рассказывал анекдоты7 последней войны, 8которые все8 относились к чести Прусских воинов. Ему крайне хотелось, 9чтобы Королю9 мир наскучил. «Пора снова драться, говорил он: солдаты наши пролежали бока; нам нужна экзерциция, экзерциция!» Миролюбивое мое сердце оскорбилось. 10Я вооружился против войны всем своим красноречием, описывая ужасы ея:10 стон, вопль нещастных жертв, кровавою рекою на тот свет уносимых; опустошение земель, тоску отцов и матерей, жен и детей, друзей и сродников; сиротство Муз, 11которыя скрываются11 во мрак, подобно как в бурное время 12бедныя малиновки и синички по кустам прячутся, и пр.12 Немилостивый мой Капитан смеялся и кричал: «Нам нужна экзерциция, экзерциция!» Наконец я приметил, что взялся за работу Данаид; замолчал и обратил все свое внимание 13на приятныя окрестности дороги. Постиллион наш не жалел лошадей;13 и таким образом не приметно доехали мы до перемены, где только-что имели время отужинать на скорую руку.14

Ночь была приятна. 15Я несколько раз засыпал, но не надолго, и почувствовал15 выгоду, которую имели мои товарищи. 16Они могли лежать на чемоданах,16 а мне надлежало дремать сидя. На рассвете приехали мы на другую станцию.17 Чтобы сколько нибудь ободриться после беспокойной ночи, выпили мы с Капитаном чашек по пяти кофе — что в самом деле меня оживило.

Места пошли совсем не приятныя, а дорога худая. Гейлигенбейль, маленькой городок 18в семи милях18 от Кенигсберга, приводит на мысль времена язычества. Тут возвышался некогда величественный дуб, безмолвный свидетель рождения и смерти многих веков — дуб священный для древних обитателей сей земли. Под мрачною его тению обожали они идола Курхо, приносили ему жертвы, и славили его в диких своих гимнах. Вечное мерцание сего естественного храма и шум листьев наполняли сердца ужасом, в которой жрецы язычества облекали Богопочитание. Так Друиды в густоте лесов скрывали свою Религию; так глас Греческих

25

Оракулов19 исходил из глубины мрака! — Немецкие Рыцари в третьем-надесять веке, покорив мечем Пруссию, разрушили олтари язычества, и на их развалинах воздвигнули храм Христианства. Гордый дуб, почтенный старец в царстве растений, претыкание бурь и вихрей, пал под сокрушительною рукою победителей,20 уничтожавших все памятники идолопоклонства: жертва невинная! — Суеверное предание говорит, что долгое время не могли срубить дуба; что все топоры отскакивали от толстой коры его, как от жесткого алмаза; но что наконец сыскался один топор, который разрушил очарование, отделив дерево от корня; и что в память победительной секиры назвали сие место Heiligenbeil, т. е. секира Святых. 21Ныне эта секира Святых славится каким-то отменным пивом и белым хлебом.21

Браунсберг, 22где мы обедали и в третий раз переменяли лошадей,22 есть довольно многолюдный городок.23

Здесь жил и умер Коперник, сказал мне Капитан, когда мы проезжали через одно маленькое местечко. — «И так это Фрауенберг?» — Точно.

Как же досадно было мне, что я не мог видеть тех комнат, в которых жил сей славный Математик и Астроном, и где он, по своим наблюдениям и вычетам, определил движение земли вокруг ея оси и солнца — земли, которая, по мнению его предшественников, стояла неподвижно в центре Планет, и которую после 24Тихо-де-Браге хотел-было24 опять остановить, но тщетно! — И таким образом Пифагоровы идеи, над которыми смеялись Греки, верившие своим чувствам более,25 нежели Философу, воскресли в системе Николая Коперника!26 — Сей Астроном был щастливее Галилея: суеверие — хотя он жил еще под его скипетром — не заставило его клятвенно отрицаться 27от учения истины.27 Коперник умер спокойно в своем мирном жилище, но Тихо-де-Браге должен был оставить свой философской замок и отечество. Науки, подобно Религии, имели своих страдальцов. —

Перед вечером приехали мы в Эльбинг, небольшой, но торговый город, и весьма изрядно выстроенный, где стоят два или три полка. Почте надлежало тут пробыть более28 часа. Мы пошли в трактир, где, кроме хозяина и гостей, все было довольно чисто. Выехав из Кенигсберга, еще не видал я порядочно одетого человека. Двое играли в биллиард: 29один в зеленом кафтане, диком камзоле, и в сальном парике,29 человек лет за сорок, а другой молодой человек в пестром кургузом фраке; 30первый играл очень худо, и сердился: а другой30 хотел над ним шутить, смеялся во все горло при каждом его промахе, поглядывал на нас и в зеркало, и оправлял беспрестанно свой 31толстый, запачканный31 галстук. Каррикатура за каррикатурою приходила в трактир, и всякая каррикатура требовала пива и трубки.32 Мне было очень скучно. К тому же я чувствовал сильное волнение в крови от кофе и от тряского движения почтовой коляски.33

Вышедши садиться, нашли мы у коляски молодого Офицера и старую женщину, которые рекомендовались в нашу благосклонность, и объявили, что едут34 с нами. Таким образом стало нам гораздо теснее. Офицеры

26

мои рады были новому товарищу, с которым могли они говорить о прошедшем смотре. Женщина, 35родом из Шведской Померании,35 услышав, что я Руской, подняла руки к небу36 и закричала: Ах злодеи! вы губите нашего бедного Короля! Офицеры смеялись; и я смеялся, хотя не совсем от доброго сердца.37

Между тем прекрасный вечер настроил душу мою к приятным впечатлениям. На обеих сторонах дороги 38расстилались богатые луга; воздух был свеж и чист; многочисленныя стада38 блеянием и ревом своим праздновали захождение солнца. Крестьянки доили коров, вдыхая в себя целебный пар молока, которое составляет богатство всех тамошних деревень. Жители принадлежат, естьли не ошибаюсь, к секте Перекрестителей, Wiedertäufer. Хвалят их нравы, миролюбие и честность. Рука их не подымается на ближнего. Кровь человеческая, говорят они, вопиет на небо. — Тишина наступившей ночи сомкнула глаза мои.39

Теперь мы в Мариенбурге, где я имел время написать к вам столько страниц. Сей город достоин примечания 40только тем, что40 древний его замок был некогда столицею Великих Мастеров 41Немецкого Ордена.41 — От старой женщины, моей неприятельницы, мы здесь освободились; но место ея займет высокой Офицер, который теперь сидит подле меня, дожидаясь отправления почты. — Рассветало.42 Простите! Из Данцига нат деюсь еще что нибудь приписать.

<10>

Данциг, 22 Июня,1 1789.

Проехав через предместие Данцига, остановились мы в Прусском местечке Штоценберге, лежащем на высокой горе сего имени. Данциг2 у нас под ногами как на блюдечке, так что можно считать кровли. Сей прекрасно-выстроенный город, море, гавань, корабли в пристани Зи другие, рассеянные по волнующемуся,3 необозримому пространству вод — все сие вместе образует такую картину, любезнейшие друзья мои, 4какой я еще не видывал в жизни своей, и на которую смотрел два часа в безмолвии,4 в глубокой тишине, в сладостном забвении самого себя.

Но блеск сего города померк с некоторого времени. 5Торговля, любящая свободу,5 более и более сжимается и упадает от теснящей руки сильного. Подобно как монахи строжайшего6 Ордена, встретясь друг с другом в унылой мрачности своих жилищ, вместо всякого приветствия умирающим голосом произносят: помни смерть! так жители сего города 7в глубоком унынии взывают7 друг ко другу: Данциг! Данциг! где твоя слава? — Король Прусской наложил чрезмерную пошлину на все товары, отправляемые отсюда в море, от которого Данциг лежит верстах в пяти или шести.

27

Шотландцы, которые присылают сюда 8сельди свои,8 пользовались в Данциге всеми правами гражданства, для того, что некогда Шотланец Доглас оказал городу важную услугу. Те из жителей, с которыми я говорил, не могли 9мне сказать, в чем именно состояла услуга Догласова.9 Такой знак благодарности делает честь сему городу.10

Я не знал, что почта пробудет здесь так долго; а то бы успел11 осмотреть в Данциге некоторыя примечания достойныя вещи. Теперь уже поздно: хотят впрягать лошадей. Более всего хотелось бы мне видеть славную Эйхелеву картину, в главной Лютеранской церкви, представляющую страшный суд. Король Французской — не знаю, который — давал за нее 100 000 гульденов. — Хотелось бы мне видеть и Профессора Тренделенбурга, чтобы поблагодарить его за Греческую Грамматику, им сочиненную, которою я пользовался и впредь надеюсь пользоваться.*12 — Огромнейшее здание в городе есть Ратуша.14 Вообще все домы в пять этажей. Отменная чистота стекол украшает вид их.15

Данциг имеет собственныя деньги, которыя однакож вне города не ходят; и в самом городе Прусския предпочитаются.15

На запад от Данцига возвышаются три песчаныя горы, которых верхи гораздо выше городских башен; одна из сих гор есть Штоценберг. В случае осады неприятельския батареи могут оттуда разрушить город. На горе Гагелсберге был некогда разбойничий замок; эхо ужаса его далеко отзывалось в окрестностях. Там показывают могилу Руских, убитых в 1734 году, когда Граф Миних штурмовал город. Осажденные знали, с которой стороны будет приступ; 16почему гарнизон и жители16 обратили туда все силы свои, и дрались как отчаянные. Известно, что город держал сторону Станислава Лещинского против Августа III, за которого вступилась Россия. Наконец Данциг покорился.

Товарищи мои, Офицеры, хотели осмотреть городския укрепления; но часовые не пустили их и грозили выстрелом. Они посмеялись над излишнею строгостию, и возвратились назад. Солдаты по большой части старые, и одеты неопрятно. 17 Магистрат поручает Коммендантское место17 обыкновенно 18какому нибудь иностранному18 Генералу с большим жалованьем.

<11>

Первая станция от Данцига.

В Данциге присоединились к нам Офицер, молодой Французской Купец и Магистер. 1Для них и для Капитанского слуги Ширмейстер взял там открытую фуру.1 Офицер сел к нам в коляску, где оставалось еще одно 2место, которое хотел занять Магистер;2 но Француз поднял крик,


* Автор начинал тогда учиться Греческому языку; но после 13уже не имел времени13 думать об нем.

28

доказывая свое 3старшинство, и Ширмейстер решил дело в его пользу, узнав, что он в самом деле записался на почте ранее.3 Магистер крайне упрашивал нас, чтобы мы как нибудь потеснились и дали ему место в коляске, представляя ученым образом, что ему с Ширмейстером и слугою будет скучно; но он проповедывал глухим ушам, как говорят Немцы. 4Француз, по дорожному очень хорошо одетый, в торжестве сел на лавке между двух Офицеров, с насмешкою жалея, что бедного Магистра вымочит дождь, который накрапывал. Новый наш товарищ, Офицер, желая сидеть просторнее, взглядывал4 на него очень косо, и начал его жать. Француз весьма учтиво объявил, что ему становится тесновато. Тем хуже для вас, отвечал ему Офицер с сердцем; закурил трубку и начал пускать ему в нос и в рот дымныя облака. Француз чихал, кашлял, и наконец спросил, что бы это значило? — «То, чтобы вы убрались в фуру к Магистру.» — «Государь мой!» сказал Француз с гордым видом. — «Государь мой!» отвечал Офицер с досадою: «вам говорят, чтобы вы убрались от нас.» — Француз с важностию уверял, что имеет равное с ним право сидеть в коляске; но Офицер, худой Юрист, начал сыпать на него пепел с огнем, говоря, что Везувий за дымом выбрасывает пламя. 5Еще мало: он уткнул ему в бок ефес своей сабли. Бедный Француз,5 видя, что терпением не отделаться, сквозь слезы просил Офицера 6оставить его в покое до первой перемены, обещаясь пересесть там в фуру.6 Старые мои товарищи, насмеявшись досыта, сжалились над мучеником, и уговорили своего собрата, чтобы он удовольствовался его обещанием. И я смеялся; однакожь искренно жалел о Французе, хотя он тотчас забыл все, и стал весел.

Теперь переменяют лошадей и готовят нам легкой ужин.

Выехав из Данцига, смотрел я на море, 7которое синелось на правой стороне.7 Более не попадалось в глаза ничего занимательного, кроме пространного Данцигского гульбища, где было 8очень мало8 людей, для того, что 9небо покрывалось со всех сторон тучами.9 В середине идет большая дорога, а по сторонам в алеях прогуливаются.

Офицеры сговорились-было атаковать Магистра; но он довольно искусно отразил10 первые приступы, так что они наконец оставили его. Он едет в Италию рассматривать древности. 11Многие восточные языки, по его словам, ему известны. Он11 показывал мне письмо Графа***, 12который прислал12 ему экземпляр Ал-Корана, напечатанного в Петербурге. Мы друг с другом 13гораздо согласнее,13 нежели с Офицерами.*


* После читал я о Магистре Ринге в прибавлении к Енеким Литтературным Ведомостям. 14 Он известен в Германии по своей учености.14

29

<12>

Штолпе, 24 Июня.1

2Путешественники говорят всегда с великим неудовольствием о грубости Прусских постиллионов.2 Нынешний Король издал указ, 3по которому все Почтмейстеры обязаны3 иметь более уважения к проезжим, и не держать4 никого долее часа на переменах, а постиллионам запрещаются все самовольныя остановки на дороге.5 Нахальство сих последних было несносно. У всякой корчмы они останавливались пить пиво, и нещастные путешественники должны были терпеть,6 или выманивать их деньгами. Указ имел хорошия7 следствия; однакож8 не во всей точности исполняется. 9На пример, не доезжая за милю до Штолпе, мы принуждены были с час дожидаться постиллионов, которые9 спокойно пили и ели в корчме, не смотря на позывы с нашей стороны. 10Приехав в город,10 все мои товарищи грудью приступили к Почтмейстеру, и требовали, чтобы он наказал их11Выговором? спросил Почтмейстер. — Палкою, отвечали Офицеры. — «Я не имею права 12бить их.»12—«Вздор! вздор! сказал13 Капитан: или я сам со всеми управлюсь!» — Тут он страшным образом стукнул в пол своею тростью. «Насилие! насилие!» закричал14 Почтмейстер: «хотят драться, бить меня!» — Капитан вдруг переменил тон и сказал тихо: «Я не хочу драться, а в Берлине поговорю об вас15 с Министром.» Сказал и вышел вон, а за ним и все.16 Постиллионы, как будто бы ничего не зная, пришли к нам просить на вино. 17Их выгнали17 — дверь затворилась и опять по тихоньку стала отворяться — все туда оборотили глаза, и увидели Почтмейстерову голову. Что вам угодно? спросил Капитан суровым голосом. Тут Почтмейстер всунул к нам в горницу все свое туловище, начал шаркать и кланяться Капитану, и называть его Господином Капитаном, и опять Господином Капитаном, и уверять его, что он имеет к нему почтение, и знает Майора его полку, и знает его фамилию, и знает, что он прав, и отдает ему в полную власть тех постиллионов, которые повезут нас из Штолпе, и проч. и проч. — Капитан смягчился, улыбался и отвечал на все: «хорошо, хорошо, Господин Почтмейстер!» — Мы с Магистром также улыбались; а Офицеры говорили тихонько: «дурак! трус!»18

Теперь не могу вам сказать ничего примечания достойного, кроме того, что в местечке Лупове, 19где мы обедали, есть прекрасныя форели и прекрасный бишоф.19 И так естьли вы, друзья мои, 20будете когда20 в Лупове, то вспомните, что друг ваш 21там обедал,21 — вспомните, и велите подать себе 22форелей и бишофу.22

Здесь остается тот Офицер, который мучил Француза; и так сей последний сядет с нами. — Adieu! *


* Прощайте! (франц.)

30

<13>

Штаргард, 26 Июня.1

О Штаргарде, куда мы приехали ужинать, 2могу вам сказать единственно то,2 что он есть изрядный город, и что здешняя церковь Марии считается3 высочайшею в Германии.

Мы проехали через Кеслин и Керлин, два маленькие городка. В первом бросается в глаза большое четвероугольное место со статуею Фридриха Вильгельма. Ты достоин сей почести! думал я, читая надпись. Не знаю, кого справедливее можно назвать великим, отца или сына, хотя последнего все без разбора величают. Здесь должно смотреть только на дела их, полезныя для государства — не на ученость, не на острыя слова, не на авторство. Кто привлек в свое государство множество чужестранцев? Кто обогатил его мануфактурами, фабриками, искусствами? Кто населил Пруссию? Кто всегда отходил от войны? Кто отказывался от всех излишностей, для того, чтобы его подданные не терпели недостатка в нужном? 4Фридрих Вильгельм! — Но Кеслин будет для меня памятен не только по его монументу: там миловидная трактирщица угостила нас хорошим обедом! Неблагодарен путешественник, забывающий такие обеды, таких добрых, ласковых трактирщиц! По крайней мере я не забуду тебя миловидная Немка! Вспомнив статую Фридриха Вильгельма, вспомню и любезное твое угощение, приятные взоры, приятныя слова твои!…4

«Что, будет ли у нас война, Господа Офицеры?» спросил у моих товарищей старик, трактирщик в Керлине. Не думаю, отвечал Капитан. «Дай Бог, чтобы и не было!» сказал трактирщик: «я боюсь не Австрийских гусаров, а Руских Козаков. О! что это за люди!» — А по чему ты их знаешь? спросил Капитан. — «По чему? Разве они не были в Керлине? Ничто не уйдет от их пики. К тому же у них такия страшныя лица, что меня по коже подирает, когда воображу их!» Да вот Руской козак! сказал Капитан, указав на меня. «Руской козак!» закричал трактирщик, и ударился затылком в стену. Мы все засмеялись, а трактирщик заохал. «За эту шутку вы заплатите мне дороже, Господа!» сказал он, взяв кофейник из рук служанки.5

Я видел один из древних разбойничьих замков. Он лежит на возвышении, и обведен со всех сторон широкими рвами, которые прежде были наполнены водою. Тут, в высоком тереме, сидели мать и дочь за пяльцами, и поглядывали в окно, когда муж и отец как голодной лев рыскал 6по лесам и полям,6 ища добычи. «Едет! Едет!» кричали они, и мосты гремели и опускались — гремели и опять подымались — и грабитель был безопасен в объятиях своей жены и дочери. Тут раскладывались похищенныя богатства, и женщины от радости ахали. Тут нещастные путешественники, которые в тот день попались в руки злодею, заключались в 7подземную темницу, в двадцать семь сажен глубиною,7 где густой воздух спирался и тяготил дыхание, и где гром цепей был им первым

31

приветствием. Иногда бедный отец прибегал к сим широким рвам, и смотря на сии острый башни, восклицал: «Отдайте мне сына, и возьмите все, что имею! Нещастная мать день и ночь крушится; печальная невеста всякой час слезами обливается. Отдайте матери сына и невесте жениха!»

Стой, воображение! сказал я сам себе, и — заплатил два гроша сухой старухе и уродливому мальчику, которые показывали мне замок. Он издавна стоит пустой, и начинает уже разваливаться.

Теперь накрывают нам стол. Ужин будет прощальной. Все мои товарищи, кроме Капитана, едут8 отсюда в Штетин, куда мне не дорога. Вероятно, что нам уже никогда не видать друг друга. Правда, что эта мысль для меня не очень горестна. 9Я не поблагодарил бы судьбы,9 естьли бы она велела мне всегда жить с такими людьми. С ними можно говорить только 10о смотрах, маршах10 и тому подобном. Самый11 язык их странен. Не зная по-Французски, употребляют они в разговоре множество Французских слов, произнося их по своему: На прим. Da ist eine Precipice — ich habe eine Ture12 gemacht — 13 ich schanschire es,13* и проч.

К нам пристал еще молодой человек, Почтмейстерской сын, который едет учиться в Университет. Слыша, что Офицеры в шутку называли меня Доктором, вздумал он показать мне свою ученость, и спросил,14 как, по моему мнению, можно перевести на Немецкой Латинское слово ratio? ** Потом начал говорить о духе языков, и проч. Надобно знать, что Магистер уже от нас отстал; а то бы он не дал ему много говорить. Офицеры не полюбили сего ученого Почтмейстерского сына, и старались его дурачить. Приехав сюда, вынул он из кармана превеликия шпоры, и положил на стол. Офицеры, находя странным, что человек, едущий учиться в Университет, 15вместо книг везет в кармане такую вещь,15 стали смеяться. Француз подскочил с ларнетом, и начал рассматривать шпоры с великим вниманием. Смех умножился. Что вы находите в них? спросил Капитан. «Знакомыя черты», с важностию отвечал Француз: «кажется, 16как будто бы я видал их прежде;16 однакож нет — я видел только их изображение на эстампах в Дон-Кишоте!» Тут Офицеры во все горло захохотали, а Студент осердился. Насмеявшись досыта, Капитан сказал мне: «Естьли когда нибудь издадите вы журнал своего путешествия,17 то прошу вас не забыть шпор.» Не забудьте шпор! закричали все Офицеры. Ваше желание исполню, отвечал я.18

Надобно сказать нечто о Прусских допросах. Во всяком городке и местечке 19останавливают проезжих19 при въезде и выезде, и спрашивают, кто, откуда и куда едет? Иные в шутку сказываются смешными и разными именами, т. е. при въезде одним, а при выезде другим: из чего выходят чудныя донесения начальникам. Иной называется Луцифером, другой Мамоном; третий в город въедет Авраамом, а выедет Исааком. Я не хотел шутить, и для того Офицеры просили меня в таких случаях


* Здесь пропасть — я выкинул штуку — я меняю это (нем., жаргон.)

** разум (латин.)

32

притворяться спящим, чтобы им за меня отвечать. Иногда был я какой нибудь Баракоменеверус, и ехал от горы Араратской; иногда Аристид, выгнанный из Афин; иногда Альцибиад, едущий в Персию; иногда Доктор Панглос, и проч. и проч.

Кушанье поставили. Простите!

<14>

Берлин, 30 Июня,1 1789.

Вчера приехал я в Берлин, друзья мои; а ныне, к великому своему удовольствию, получил от вас письмо, которого ждал с таким нетерпением. Известие, что вы остались здоровы, меня утешило, успокоило. Но начто вы иногда грустите? Этого не было в уговоре. 2А естьли вы2 и впредь будете так немилостивы к себе и к другу своему, который за несколько тысяч верст берет участие даже в минутной вашей неприятности: то он, в отмщение вам, сам будет грустить с утра3 до вечера.

Последнее письмо отправил я к вам из Штаргарда. Мы выехали оттуда в полночь. Кроме Капитана, было у меня двое новых товарищей: Офицер, едущий в Империю для набора рекрут, и купец Штаргардской. Я сел в коляске назади, на своем чемодане; мог протянуть ноги, 4мог прилечь на подушку;4 спина моя распрямилась, и движение крови5 стало ровнее; тряская коляска казалась мне усыпительною колыбелью — и я, почитая себя блаженнейшим человеком в свете, заснул крепким сном, и спал до первой перемены, где разбудили меня пить кофе.6

Не доезжая за десять миль до Берлина, Капитан нас оставил. Мы прощались друг с другом как приятели, и я дал ему слово сыскать его в Кенигсберге, когда поеду обратно через сей город. 7«Ведь нам7 еще надобно хоть один раз в жизни видеться,8» сказал он, пожимая руку мою: «заезжайте ко мне, и расскажите, 9что увидите в свете.»9 — Хорошо, хорошо, Г. Капитан! Будьте между тем здоровы! — И так мы расстались.

В последнюю ночь нашего путешествия, приближаясь к Берлину, начинал я думать, что там делать буду, и кого увижу. Ночью всякия мечты воображения бывают живее, и я так ясно представил себе любезного А*,10 идущего ко мне на встречу с трубкою и кричащего: 11кого вижу? брат Рамзей в Берлине?11 что руки мои протянулись12 обнять его; но вместо моего дражайшего приятеля, который в сию минуту был от меня так далеко, чуть не обнял я мокрой женщины, сидевшей с нами в коляске. «Но как зашла к вам мокрая женщина?» Вот как. Солнце село, пошел дождь,


* Алексея Михайловича Кутузова, добродушного и любезного человека, который через несколько лет после того умер в Берлине, быв жертвою нещастных обстоятельств.

Н.М. Карамзин в молодости

Н.М. Карамзин в молодости

И. Кант

33

13и вечер превратился в глубокую ночь.13 Вдруг коляска наша остановилась;14 Ширмейстер, сидевший с нами, выглянул и начал с кем-то бормотать; потом, оборотившись15 к нам, сказал: «Господа! позволите ли сесть в коляску одной честной женщине и доехать с нами до первого местечка, куда она идет с своим мужем? Дождь промочил ее насквозь, и она боится занемочь.» А хороша ли она? спросил Офицер, едущий в Империю. Теперь темно, отвечал Ширмейстер. — Пускай ее садится, сказал Офицер. Я то же сказал, и купец то же. Женщина взлезла к нам в коляску, и была подлинно очень мокра, так что мы пятились от нее как можно далее, боясь воды, 16которая текла16 с нее ручьями. Офицер вступил с нею в разговор, и узнал от нее, что она жена портного мастера, 17очень любит17 своего мужа, и с ним никогда не расстается; что они ужинали в гостях у своего дяди, зажиточного купца, который торгует заморскими товарами, и пошли домой пешком для того, чтобы наслаждаться приятностями вечера, никак не ожидав дождя; что она взяла у дяди книжку, жизнь Барона Тренка, в которой описываются самыя чудныя приключения, и все справедливыя; что дочь дяди их, которой минуло уже девятнадцать лет, однажды не спала целую ночь, читая эту книгу, а на другую ночь 18во сне увидела18 Тренка в цепях, и так закричала, что отец пришел к ней со свечею19 посмотреть, что с нею сделалось — и проч. и проч. 20Вот все дело!20

Но естьли я не найду его в Берлине! пришло мне вдруг на мысль — и в самую ту минуту встретилась нам коляска. Насилу мог я удержаться, чтобы не закричать: стой! Это верно он, думал я, это верно он! Прости! Приезжай благополучно в наше отечество, к своим друзьям! Ты увидишь 21моих любезных;21 увидишь, и не скажешь им ничего обо мне! — Между тем мы приехали на станцию.22 Я тотчас пошел к Почтмейстеру спросить, кто проехал в коляске. «Руской — купец из Риги», отвечал он. Тут я готов был вспрыгнуть от радости, что это был не наш А***.23

В некотором расстоянии от Берлина начинается прекрасная алея из каштановых деревьев, и дорога становится лучше и веселее. О виде Берлина не льзя было мне судить потому, что беспрестанный дождь мешал видеть далеко вперед. 24У ворот мы остановились. Сержант вышел из караульни нас допрашивать:24 Кто вы? Откуда едете? За чем приехали в Берлин? Где будете жить? Долго ли здесь пробудете? Куда поедете из Берлина? 25Судите о любопытстве здешнего Правительства! — Наконец мы въехали в улицу прекрасного Берлина, где я надеялся отдохнуть в объятиях сердечной приязни, рассказывать Рускому о России и другу о друзьях, говорить о наших веселых Московских вечерах и философских спорах!… Но судьба смеялась надо мной!25

Коляска наша остановилась у почтового дома. Там прежде всего спросил я у Секретаря,26 где живет А***? И что же? С хладнокровием, совсем противным моему нетерпению, отвечал он: «Его уже здесь нет!» — Его здесь нет? — «Нет, сударь», повторил он, и начал перебирать письма. — Где же он? — 27«Во Франкфурте на Майне.27 Подите к своему Священнику; 28там лучше все узнаете.» —Я бросился на стул и готов был заплакать.28 Секретарь взглянул на меня с улыбкою. Вы думали его

34

здесь29 найти? спросил он. «Думал, государь мой, 30думал!» и с сими словами я хотел итти вон.30 «Постойте, сказал Секретарь: надобно осмотреть ваш чемодан.» 31То есть, надобно было взять с меня несколько грошей. — Вообразите друга вашего, идущего в самых горестных размышлениях по Берлинским улицам, в след за инвалидом, который нес чемодан мой! Ни огромные домы, ни многолюдство, ни стук карет не могли вывести меня из меланхолической задумчивости. Я сам себе казался жалким сиротою, бедным, нещастным, и единственно от того, что А*** не хотел меня дождаться в Берлине!31

«Жаль, жаль, государь мой — сказал мне Г. Блум, трактирщик Английского короля в Братской улице — жаль, что у меня нет теперь для вас места. 32В доме моем заняты все комнаты.32 Вы, думаю, знаете, что к нашему Королю пожаловала33 гостья, его сестрица. В Берлине будут праздники, и многие господа приехали сюда на это время. Поверите ли, что я ныне отказал уже десяти человекам?» — И так, Г. Блум — — «Вы из России приехали?» — Из России. И так — «У вас все войною занимаются?» — Да, Г. Блум, у нас война. И так мне остается — — «Послушайте: теперь только опросталась у меня одна комната, и вы можете занять ее. Что же у вас с Турками делается?» — Прикажите мне указать комнату; а после, естьли угодно — — «Очень хорошо! очень хорошо! Пойдемте, пойдемте!» Он привел меня в маленькую горенку с одним окном. «Не правда ли, что она очень хороша и очень уютна?» — Я доволен, Г. Блум. — Тут пришел ко мне фельдшер, парикмахер. Г. Блум от меня не выходил, беспрестанно говорил, и наконец мне же вздумал рассказывать, что у нас в России делается. Послушайте, Г. Блум, сказал я: это все писано к вам от первого числа Апреля по старому или по новому стилю. — «Как, государь мой!» — Как вам угодно, отвечал я, — взял трость и пошел со двора.34

Человек рожден к общежитию и дружбе — сию истину живо чувствовало мое сердце, когда я шел к 35Д***; желая35 найти в нем хотя часть любезных свойств нашего 36А*, желая36 полюбить его, и37 говорить с ним со всею дружескою искренностию, свойственною моему сердцу! — Благодарю Судьбу! 38Я нашел,38 чего желал — нашел в Д* любезного, добродушного, искреннего человека. Он любит свое отечество, и я люблю его; он любит А***, и я люблю его; он сроден к откровенности, и я тоже: и так долго ли было нам познакомиться? Мы проговорили с ним до вечера, и он 39захотел еще проводить меня.39

Лишь только вышли мы на улицу, я должен был зажать себе нос от дурного 40запаха: здешние каналы наполнены всякою нечистотою.40 Для чего бы их не чистить? Не уже ли нет у Берлинцев обоняния? — 41Д*** повел меня41 через славную 42Липовую улицу,42 которая в самом деле прекрасна. В средине посажены алеи43 для пеших, а по сторонам мостовая. Чище ли здесь живут, или44 испарения лип истребляют нечистоту в воздухе — только в сей45 улице не чувствовал я никакого неприятного запаха. Домы не так высоки, как некоторые в Петербурге, но очень красивы. В алеях,46 которыя простираются в длину шагов на тысячу или более, прогуливалось много людей.47

35

Лишь только я в своей комнате расположился пить чай, пожаловал ко мне 48Г. Блум с бумажкою в руках.48 Вам надобно на это отвечать, сказал он.49 Я увидел на бумаге50 те вопросы, которые делали мне при въезде в город, с прибавлением одного: в какия ворота вы въехали? Они51 напечатаны, и мне надлежало под каждым писать52 ответ. 53Боже мой! какая осторожность! Разве Берлин в осаде? — Г. Блум объявил мне с важным видом, что завтра Берлинская публика узнает через газеты о моем приезде!53

Ныне поутру ходил я с Д*** осматривать город. Его по справедливости можно назвать прекрасным; 54улицы и домы очень хороши.54 К украшению города служат также большия площади: Вильгельмова, Жандармская, Денгофская и пр. На первой стоят четыре большия мраморныя статуи славных Прусских Генералов: Шверина, Кейта, Винтерфельда и Зейдлица. Шверин55 держит в руке знамя, с которым он, в жарком сражении под Прагою, бросился на неприятеля, закричав своему полку: дети! за мной! Тут умер он смертию Героя, и Король сожалел 56о сем искусном и храбром Генерале более,56 нежели о потере двадцати тысяч воинов. — Фридрих, приняв Кейта в свою службу, сказал: я много выиграл. Фридрих знал людей, и Кейт оказал ему важный услуги. — Говорят, что Граф Петр Александрович Румянцев похож на Винтерфельда. Я не имел щастия видеть нашего Задунайского героя, и потому не мог искать сего сходства в хладном мраморе, изображающем Винтерфельда. — Зейдлиц был любимец Королевской, пылкой, отважный воин. Отдавая справедливость его достоинствам, осуждают57 в нем некоторыя слабости, и говорят, что оне были причиною безвременной58 смерти его. Он умер не на поле чести, а на одре мучительной болезни. Король59 тужил о нем, как о своем любимце.60 — Таким образом Фридрих хотел во мраморе предать векам память своих полководцев. Юный воин, смотря на их изображения, чувствует желание подражать Героям, и жить61 в памяти потомства.62 Я сам люблю рассматривать памятники славных людей, и представлять63 себе дела их. — На так называемом длинном мосту, через реку Шпре, стоит из меди вылитый монумент Фридриха Вильгельма Великого. Когда Руския войска 64пришли сюда,64 то некоторые из солдат в забаву рубили его тесаками. Мне показывали 65сии знаки,65 которые 66 возбуждают в Берлинцах неприятное воспоминание.66

67Мы прошли67 в Королевскую библиотеку. Она огромна — и вот все, 68что могу сказать о ней! Более всего68 занимало меня б9богатое анатомическое сочинение69 с изображениями всех частей 70человеческого тела.70 Покойный Король заплатил за него71 700 талеров. Есть довольно восточных рукописей, на которыя я только взглянул. Показывали мне еще Лютеров Немецкой манускрипт; но я почти совсем не мог разобрать его, не читав никогда рукописей того века. — Книги давать на дом запрещено; однакожь известный человек, 72задобрив деньгами помощника Библиотекарского,72 может иметь73 некоторыя. Таким образом Д** взял для меня Николаево описание Берлина, которое хотелось мне просмотреть. Библиотекою управляет ныне Г. Доктор Бистер, который и живет в сем большом доме.74

36

За столом у Господина Блума сидело человек тридцать: Офицеров, купцов75 и важных Саксонских Баронов, приехавших в Берлин на праздники. Теперь все готовится76 ко встрече Штатгальтерши, которая послезавтра будет сюда из Потсдама вместе с Королем. Об этом только и говорят; да о разбойниках, которые близь Ораниенбурга разбили77 почту. — 78Ввечеру Д*** водил меня в зверинец.78 Он простирается от Берлина до Шарлотенбурга, и состоит из разных 79алей: одне79 идут во всю длину его, другия поперег, иныя вкось и перепутываются: славное80 гульбище! Долго искал я 81того места, о котором81 некогда наш А*** писал ко мне следующее: «Я нашел в зверинце длинную алею, состоящую из древних сосн; мрачность и непременяющаяся зелень дерев производят в душе некоторое священное благоговение. Не забуду я одного утра, когда, гуляя82 в зверинце один, и предавшись стремлению своего воображения, которое, как известно тебе, склонно к пасмурным представлениям, вступил я нечаянно в сию83 алею. До того84 места освещало меня лучезарное солнце; но вдруг85 исчез весь свет. Я поднял глаза, и увидел перед собою 86сей путь мрачности.86 Только вдали при выходе виден был свет. Я остановился и долго глядел. Наконец одна мысль пробудила меня…87 Не есть ли — думал я — не есть ли тьма сия изображение твоего состояния, когда ты, разлучившись с телом, вступишь в неизвестный тебе путь? Мысль сия так во мне усилилась, что я уже представил себя облегченного от земного бремени, идущего к оному вдали светящемуся свету, и — — с того88 времени всякой раз, когда бываю в зверинце, захожу туда,89 и часто поминаю тебя.» Любезный меланхолик! я сам думал о тебе, 90вступая в сию алею,90 и стоял, может быть, точно на том месте, где ты обо мне думал. Может быть, ты опять здесь стоять будешь, но я буду далеко, далеко от тебя! —

В зверинце много кофейных домов. Мы заходили в один из них, чтобы утолить жажду белым пивом, которое мне очень не полюбилось. — Сад Принца Фердинанда, в которой мы прошли из зверинца, отворен для всех порядочно-одетых людей. Я не взял бы тысячи таких садов за зверинец. Тут прогуливался91 сам Принц, и с 92угрюмым видом92 отплатил нам поклон. — Бьет час.

<15>

Июля 1.

Ныне по утру, побывав у Господина М**, к которому было у меня письмо 1от Князя Д**, я виделся с известным Николаем, Автором и книгопродавцем, живущим1 в той же улице, где я живу, т. е. в Brüderstrasse. Он встретил меня с такою ловкостию, с такою учтивостию, какой бы не льзя было ожидать от Немецкого Ученого и книгопродавца. «Вас знают и в России, сказал я ему: знают, что Немецкая Литтература 2обязана

37

вам частию своих успехов.2 Приехав в Берлин, спешил я видеть3 друга Лессингова и Мендельзонова.» — 4Благодарю вас,4 отвечал он с улыбкою, и посадил меня на софе. С путешественником всего ближе говорить о путешествиях: и так, услышав, что я еду в Швейцарию, начал он говорить со мною о тех удовольствиях, которыя можно иметь в этой5 примечания достойной земле, где он сам был 6за несколько лет перед сим. Но скоро6 обратил я разговор на Берлинской Иезуитизм. Надобно знать, что с некоторого времени начали писать в Германии — или, лучше сказать, в Берлине, и Николай первый подал к тому мысль — будто есть тайные Иезуиты, которые всеми силами стараются снова 7овладеть Европою;7 будто Каллиостро и подобные суть их Миссионеры, 8которые обольщая8 легковерных людей пышными обещаниями, порабощают9 их власти тайных Иезуитских начальников и проч. и проч. С сего времени стали везде искать скрытых Иезуитов: между Учеными и неучеными, между Пасторами и солдатами. В сочинениях некоторых Писателей нашли что-то Иезуитское. Началась ужасная война, и Берлинской журнал, издаваемый Бистером и Гедике, 10избран был в театр сей войны.10 С Иезуитизмом слили в одно Католицизм; доказывали, что тот и тот из известных Протестантских Ученых тайно приняли Католическую Религию; что они опасные люди, и проч. Те, которых наименовали, рассердились и начали браниться или отбраниваться, доказывая, что Берлинцы бредят. Все это еще 11и ныне продолжается.11 Вот что сказал мне Николай:

«Известно, что Иезуиты имели везде связи; что у них были свои банки, свои банкиры. 12Общество их хотя и называло Папу своим покровителем,12 но цель его была тайная, и сокрывалась во внутренности Ордена.13 Папа, лишив Орден своего покровительства, мог ли уничтожить существо его? Мог ли заставить внутренних начальников, или хранителей тайны, отказаться от их14 цели? Не уже ли 15закрылись все тайные каналы, через которые они действовали? Не уже ли15 исчезли все банки их? — Я предложил свои чаяния, и хотел только возбудить внимание к сему предмету. Гипотеза моя, казалось, могла изъяснить некоторыя явления наших времен. — Что принадлежит до Католицизма, то всякой Протестант имеет причину не желать его распространения. Мы, слава Богу! можем обо всем рассуждать, можем пользоваться своим разумом; но дух Католицизма не терпит никакой свободы в умствованиях, и налагает цепи на разум. Естьли вы читаете книги, выходящие в Германии, то конечно заметили великую розницу16 между теми, которыя печатаются 17в Протестанских и Католических землях:17 где более просвещения?» — Все это очень хорошо, сказал я; но за чем 18 с такою жестокостию писать против некоторых почтеннейших мужей Германии, для того единственно,19 что они сомневаются в существовании тайных Иезуитов, и в том, чтобы Католики могли ныне быть опасны Протестантам? Признаться вам, я не мог без досады читать колкого ответа Доктора Бистера Господину Гарве, одному из первых ваших Философов, который с такою скромностию предложил свои сомнения. — «Однакож Гарве, отвечал Николай, 20переменил свои мысли; 20 мы с ним нарочно для этого виделись. 21He надобно думать,21 чтобы Католики 22совсем перестали ныне22 стараться обращать

38

Протестантов в свое исповедение. Известно учение их Церкви, что вне ея нет спасения: и так они, по некоторому человеколюбию, хотят распространить ея область. Одним словом, осторожность была нужна. — Впрочем всякой отвечает за себя.23 Естьли некоторые зашли слишком далеко, я не виноват. Только во многом нас хотят криво толковать: к чему Штарк* и подобные имеют свои причины. Правда, что дело, делаемое с добрым намерением, может иметь некоторыя худыя следствия; но естьли оно имеет несравненно более добрых, то не льзя не назвать его хорошим26 делом». — Завтра едет Николай к водам. Путешествие есть для меня лекарство, сказал он. 27Я записал ему на карточке свое имя, и пожелал щастливого пути.27 Потом он также учтиво проводил меня, как встретил. — Жаль, что он едет. Я хотел бы еще28 поговорить с ним о некоторых вещах в досужные для него часы. Признаться, сердце мое не может одобрить тона, в котором Господа Берлинцы пишут. Где искать терпимости, естьли самые Философы, самые просветители — а они так себя называют — оказывают столько ненависти к тем, которые думают не так, как они? Тот есть для меня истинный Философ, кто со всеми может ужиться в мире; кто любит 29и несогласных с его образом мыслей.29 Должно показывать заблуждения разума человеческое с благородным жаром, но без злобы. Скажи человеку, что он ошибается, и почему; но не поноси сердца его, и не называй его безумцем. Люди, люди! под каким предлогом вы себя не мучите! — Лафатер есть один из тех, которых Берлинцы бранят при всяком случае; и естьли он у них не совершенный Иезуит, то по крайней мере великой мечтатель. Я к Лафатеру не пристрастен, и обо многом думаю совсем не так, как он думает; однакожь уверен, что его Физиогномические Фрагменты 30будут читаемы 30 и тогда, когда забудут, что жил на свете почтенный Доктор Бистер. Но оставим их. — Что принадлежит до Николаевой наружности, то в ней хотя и нет ничего 31особенного, привлекательного,31 однакожь есть что-то почтенное. Он высок, худощав, смугл. Лафатер в Физиогномике своей говорит, что высокой лоб его показывает весьма рассудительного человека.

У Г. Блума живет один молодой Шведской купец. Ныне, когда мы сидели за столом, пришел к нему Секретарь их Посольства, и вызвал его. Минут через пять возвратился наш Швед с веселою улыбкою, и объявил всему столу, что Шведы в одном деле одержали верх над Рускими. Секретарь Датского Посольства, который тут же обедал, начал смеяться над его патриотическою ревностию. Прусские Офицеры хотели знать подробности дела, но Швед сам не знал их. Да еще верить ли вашей победе? 32 сказал Датчанин: 33мы будем ждать33 подтверждения. Какого подтверждения! закричал Швед: я вам ручаюсь. Датчанин смеялся, а Швед горячился. Между тем Г. Блум, 34подошедши ко мне,34 крайне 35упрашивал меня35 не входить в разговор. «За чем вам тут мешаться? Вы видите, что


* Придворный Дармштатской Проповедник, которого Берлинцы объявили24 тайным Католиком, Иезуитом, мечтателем; который судился с Издателями Берлинского Журнала гражданским судом, и писал25 целыя книги против своих обвинителей.

39

Швед очень горяч. Сохрани Боже, естьли бы что нибудь вышло у вас с ним в моем доме!» Я уверял его, что ссоры у нас не будет; но после стола не мог утерпеть, чтобы не подойти к Шведу и не вступить с ним в разговор. Г. Блум тотчас подлетел к нам, 36и посматривал то на меня, то на него, будучи готов затушить огонь при первом его воспылании.36 Однакожь мы довольно спокойно разговаривали. Швед был в России, и по мундиру моему тотчас узнал, что я Руской. 37При начале войны меня выслали из Петербурга,37 сказал он, хотя мне очень хотелось 38пожить там.38 Жалуйтесь на своего Короля, отвечал я, который объявил нам войну без всякой справедливой причины. Тут Блум дернул меня за полу, боясь, чтобы Швед не рассердился; но он с улыбкою сказал: Короли поступают не по тем правилам, 39которыя для нас, частных людей, должны быть законом.39 «Это говорит Фридрих», сказал40 сквозь зубы Прусской Майор, сидевший за столом. Тут пришел ко мне Д***, и Г. Блум был очень рад, что я убрался в свою комнату. Он боялся поединка.41

После обеда был я в Гарнизонной церкви, и видел монументы и портреты славных воинов. Там Клейст подле Шверина и Винтерфельда, любезный Клейст, бессмертный певец Весны, герой и патриот. Знаете ли вы конец его? В 1759 году, в жарком сражении при Куммерсдорфе, командовал он баталионом, и 42взял три батареи.42 У правой руки отстрелили у него два пальца: он взял шпагу в левую. Пулею прострелили ему левое плечо: он взял шпагу опять в правую руку. В самую ту минуту, как 43храбрый Клейст43 уже готов был лезть на четвертую батарею,44 картеча раздробила ему правую ногу. Он упал и закричал своим солдатам: Друзья! не покиньте Короля!45 Наехали козаки, раздели Клейста и бросили в болото.45 Кто не подивится тому, что он в сию минуту смеялся от всего сердца над странною физиогномиею и ухватками одного козака, который снимал с него платье? Наконец от слабости заснул он так покойно, как бы в палатке. Ночью нашли его наши гусары, вытащили на сухое место, положили близь46 огня на солому, 47и закрыли плащем.47 Один из них хотел всунуть ему в руку несколько талеров;48 но как он не принял сего подарка, то гусар с досадою бросил49 деньги на плащ и ускакал50 с своими товарищами. 51Поутру увидел Клейст51 нашего Офицера, Барона Бульдберга, и сказал ему 52свое имя.52 Барон тотчас отправил его во Франкфурт. Там перевязали ему раны, и он спокойно53 разговаривал с Философом Баумгартеном, некоторыми Учеными и нашими Офицерами, которые посещали его. Через несколько дней умер Клейст54 с твердостию Стоического Философа. Все наши Офицеры присутствовали на его55 погребении. Один из них, 56видя, что на гробе у него56 не было шпаги, положил свою, сказав: у такого храброго Офицера должна быть 57шпага и в могиле?57 — Клейст есть один из любезных моих Поэтов. Весна не была бы для меня так прекрасна, естьли бы Томсон и Клейст не описали мне всех красот ея.

40

<16>

Июля 2.

Ныне1 приехал сюда Король с своею гостьею, Штатгальтершею. Не можете вообразить, что за2 пышная была ей встреча!3 Все граждане 4 стояли в ружье, и никакая4 сорочья стая не может так пестриться, как пестрился этот5 фрунт. Офицеры отличались от рядовых только тем, что у них косы привиты были гораздо круче. В ожидании Штатгальтерши тянули они всем фрунтом водку, и так неосторожно, что некоторые стукались лбами. Капитаны ходили и увещевали своих сограждан отмахнуть на караул мастерски. «И конечно, конечно! кричали они: мы не ударим себя лицом в грязь.» Не льзя было не смеяться этому фарсу. — Купцы, все в красных кафтанах, под начальством6 одного банкира, выезжали встречать Штатгальтершу за город. — И за то, что я посмеялся над Берлинскими гражданами и взглянул на Штатгальтершу и Прусского Короля, вымочил меня дождь. Теперь начнутся здесь пиры.7 — Иду в Театр.

В 10 часов ночи. Давно уже не был я так приятно растроган, как ныне в Театре. Представляли Драму: 8Ненависть к людям и раскаяние,8 сочиненную Господином Коцебу, Ревельским жителем. 9Автор осмелился вывести на сцену жену неверную, которая, забыв мужа и детей, ушла с любовником; но она мила, нещастлива — и я плакал как ребенок, не думая осуждать сочинителя. Сколько бывает в свете подобных историй!… Коцебу знает сердце. Жаль только, что он в одно время заставляет зрителей и плакать и смеяться! Жаль, что не имеет вкуса или не хочет его слушаться! Последняя сцена в пиесе несравненна. — Г. Флек9 играет ролю мужа10 с таким чувством,11 что каждое слово его 12доходит до сердца.12 По крайней мере 13я еще не видывал такого Актера.13 В нем 14соединены великия природныя дарования с великим искусством.14 Гж. Унцельман представляет жену15 очень трогательно. В игре ея обнаруживается какая-то нежная томность, которая делает ее любезною16 для зрителя. — Я думаю,17 что у Немцов не было бы таких Актеров, естьли бы не было у них Лессинга, Гете,18 Шиллера и других Драматических Авторов, которые с такою живостию представляют в Драмах своих человека, каков он есть, отвергая19 все излишния украшения, или Французския румяны, которыя человеку с естественным20 вкусом не могут быть приятны. Читая Шекспира, 21читая лучшия Немецкия Драмы,21 я живо воображаю себе, 22как надобно играть Актеру, и как что произнести;22 но при чтении Французских Трагедий редко могу представить себе, 23как можно в них играть Актеру хорошо, или так, чтобы меня тронуть.23 — Вышедши из Театра, обтер я на крыльце последнюю сладкую слезу. Поверите ли, друзья мои, что нынешний вечер причисляю я к щастливейшим вечерам моей жизни? И пусть теперь доказывают мне, что 24Изящныя Искусства24 не имеют влияния на щастие наше! Нет, я буду всегда благословлять их действие, пока сердце будет биться в груди моей — пока будет оно чувствительно!

41

<17>

Июля 4.

1Вчера в шесть часов утра1 поехали мы с Д* верхом в Потсдам. 2Ничего нет скучнее этой дороги: везде2 глубокой песок, и никаких занимательных предметов в глаза не попадается. Но вид Потсдама, а особливо Сан-Суси, очень хорош. Мы остановились в трактире, не доезжая до городских ворот, и заказав3 обед, пошли4 в город. У ворот записали наши имена; однакожь в рассуждении допросов ныне нет уже такой строгости, как прежде. Покойный Король, живучи5 в Потсдаме, хотел знать обо всех приезжих. — На парадном месте против дворца, 6украшенном колоннадами,6 училась гвардия: прекрасные люди, прекрасные мундиры! Вид дворца со стороны сада очень хорош. Город вообще прекрасно выстроен; 7в большой, так называемой7 Римской улице много великолепных домов, строенных8 отчасти по образцу огромнейших Римских палат, 9 и на собственныя деньги покойного Короля: он дарил9 их, кому хотел. Теперь10 сии огромный здания пусты,11 или занимаются солдатами. Жителей очень мало: 12 причиною то,12 что нынешний Король совсем оставил сей город, предпочитая ему Шарлотенбург. Не для того ли противен ему Потсдам, что он, будучи Принцом, имел там много неудовольствий и досад? Вообразите, что целый дом в два этажа !3 можно нанять там за пятьдесят рублей 13 в год; да и то нанимать не кому. На дверях больших домов висят солдатския сумы, камзолы и проч. Коротко сказать, Потсдам 14 кажется таким городом, из которого жители удалились,14 слыша о приближении неприятеля, и в котором остался только гарнизон для его защиты.15 Не можете вообразить,16 как печален сей вид пустоты!17

В Потсдаме есть Руская церковь под надзиранием старого Руского солдата, которой живет там со времен царствования Императрицы Анны. Мы насилу могли сыскать его. Дряхлой старик сидел на больших креслах, и слыша,18 что мы Руские, протянул к нам руки, и дрожащим голосом сказал: Слава Богу! Слава Богу! Он хотел сперва говорить с нами по Руски; но мы с трудом могли разуметь друг друга. Нам надлежало повторять почти каждое слово; а что мы с товарищем между собою говорили, того он никак не понимал, и даже не хотел верить, чтобы мы говорили по-Руски. «Видно, что у нас на Руси язык очень переменился, сказал он: или я, может быть, забываю его.» И то и другое правда, отвечали мы. «Пойдемте в церковь Божию, сказал он, и помолимся вместе, хотя ныне и нет праздника.» Старик насилу мог передвигать ноги. Сердце мое наполнилось благоговением, когда отворилась дверь в церковь, где столько времени царствует глубокое молчание, едва перерываемое слабыми вздохами и тихим голосом молящегося старца, который по Воскресеньям приходит туда читать святейшую из книг, приготовляющую его к блаженной вечности. В церкви все чисто. Церковная утварь и книги хранятся в сундуке. От времени до времени старик перебирает их с молитвою. «Часто

42

от всего сердца, сказал он, сокрушаюсь я о том, что 19по смерти моей, которая от меня конечно уже не далеко, не кому19 будет смотреть за церковью.» — С полчаса пробыли мы в сем священном месте;20 простились с почтенным стариком и пожелали ему — тихой смерти.

После обеда 21были мы21 в Сан-Суси. Сей увеселительный замок лежит на горе, откуда можно видеть город со всеми окрестностями: что составляет весьма приятную картину. Здесь жил не Король, а Философ Фридрих — не Стоической и не Циник — но Философ 22любивший удовольствия и находивший их22 в Изящных Искусствах и Науках. Он хотел соединить здесь простоту с великолепием. Дом низок и мал; но, взглянув на него, всякой назовет его прекрасным. Внутри комнаты отделаны23 со вкусом и богато. В круглой мраморной зале надобно удивляться колоннам, живописи и прекрасно-набранному полу. Комната, где Король беседовал с мертвыми и живыми Философами, убрана вся кедровым деревом. С горы, срытой уступами (которые один другой закрывают, так, что взглянув снизу вверх, видишь только одну зеленую гладкую гору) сошли мы в приятный сад, украшенный мраморными фигурами и группами. Здесь гулял Фридрих с своими Вольтерами и Даланбертами.24 Где ты теперь? думал я. Сажень земли вместила прах твой. Любезныя 25места твои,25 для украшения которых призывал ты лучших художников, теперь осиротели и пусты. — Из сада прошли мы в парк, где встречается глазам Японской домик на левой стороне главной алей; а далее, перешедши через каменной мост, видишь на обеих сторонах прекрасные храмики. Мы прошли к новому дворцу, построенному покойным Королем со всею царской пышностию. Внутренность еще великолепнее внешности; и дивясь богатству, дивишься и вкусу, который виден в уборе комнат. Более шести миллионов талеров стоил Королю сей дворец. — Правда, я был тут не в таком расположении, в каком надобно рассматривать пышныя произведения искусств. Кровь моя волновалась, голова болела, и я насилу мог ходить. Оставив26 дворец, поехали мы назад в город, 27чтобы отдохнуть несколько в том трактире, где обедали.27

День склонялся к вечеру, и надобно было думать о возвращении. Вода с вином освежили меня, и мы поехали28 назад в Берлин по Шарлотенбургской дороге. Мне хотелось видеть сей городок. Товарищ мой тут не езжал; но все уверяли нас, что нам не льзя сбиться с дороги. Чем далее 29ехали мы,29 тем хуже мне становилось. Раз шесть сходил я с лошади и отдыхал на траве. Ночь застала нас в большом лесу. Наконец я так ослабел, что не мог ни ехать, ни итти пешком, и как полумертвый лежал под деревом с закрытыми глазами. В лесу царствовала глубокая тишина. Товарищ мой стоял подле меня, держа обеих лошадей, 30и горевал, не зная, как мне помочь. Одним словом, нас можно было в эту минуту изобразить на одном из тех эстампов, которыми украшаются модные романы! Д** вздумал-было искать30 по близости какого нибудь селения, нанять телегу и везти меня в Берлин; но как же было 31остаться мне одному,31 ночью, в лесу и в такой слабости? 32Пруссия не Аркадия, и наш век не золотой: меня могли ограбить, а со мною было все мое богатство. Наконец, через час, я встал,32 и пожав руку у моего любезного33

43

товарища, сказал ему, что мне лучше. С версту34 прошли мы пешком, и сели35 на лошадей. Смертельная жажда томила меня, и за стакан воды отдал бы я половину своих червонцев. Шарлотенбург был от нас еще не близко. Несколько раз надеялись36 мы видеть его, подъезжали и видели — лес и мрак. Наконец приехали в город; и с жадностию, какой еще никогда в жизни своей не чувствовал, лил я в себя холодную воду. До Берлина оставалась одна миля. Мне хотелось как нибудь добраться до места и мы въехали в алею зверинца. Луна взошла над нами; ясной свет ея разливался по зелени листьев; тихой и чистой воздух упитан был благовонными испарениями лип. И я мог жаловаться в сии минуты — тогда, как мать Природа дышала ароматами вокруг меня? 37Эта ночь оставила во мне какия-то романическия, приятныя впечатления.37 — Городския ворота были уже затворены; однакожь нас впустили.

Ныне поутру встал я 38совершенно здоров,38 оделся и поехал к Господину M**. Он повез меня к Формею, Секретарю Берлинской Академии, который принял 39нас ласково.39 Сей старик все еще бодр и весел. Он читал нам письмо, полученное им из П* от своего родственника, который всякую неделю пишет к нему, и не щадя бумаги. «Не поверите, с каким удовольствием я все это читаю!» сказал он. Г. Формей был знаком с Вольтером, и рассказывал нам некоторые анекдоты касательно до его пребывания в Берлине. — В следующий Четверток будет собрание в Берлинской Академии, в которое угодно было Господину Формею пригласить меня. 40Мы поехали40 к зятю его, Господину М***, Профессору, содержателю большого пансиона41 и также Члену Академии. Он показывал нам минеральный кабинет и библиотеку сестры покойного Короля, состоящую из Французских, Английских, Италиянских и Немецких книг — 42Философов, Историков и Поэтов. — После обеда я был у Графа Н**: об нем ни слова! Говорят, что он в старину имел имя остроумного человека в свете. Австрийский Посол, Князь Р*, бывший у него в гостях, казался мне ласковее хозяина.

Я поехал в Оперу.42 Оперный дом велик и очень хорош. Тут видел я всю Королевскую фамилию и Штатгальтершу с дочерью. Играли Оперу Медею, в которой пела Тоди. Я слышал эту43 славную певицу еще в Москве, и скажу — может быть к стыду своему — что ея пение мало трогает мое сердце. Для меня не приятно44 видеть напряжение, с которым она поет. Впрочем, будучи только любителем музыки, не могу ценить искусства ея. Что принадлежит до декораций, то оне были великолепны.45

44

<18>

Июля 5.

Ныне был я у старика Рамлера, Немецкого Горация. Самый почтенный Немец! Ваши сочинения, сказал я ему, почитаются у нас классическими. 1Ему приятно было слышать,1 что и в России читают его стихи и знают их цену. Рамлер напитался духом древних, а особливо Латинских Поэтов. В Одах его есть истинные восторги, высокое парение мыслей и язык вдохновения. Только иногда присвоивает он себе и чужие восторги, и заимствует2 огонь у Горация 3или других древних Поэтов3 — правда, всегда искусным образом. Теперь он уже прожил век Поэзии. В новых его пиесах надобно удивляться круглости, чистоте и гармонии, 4т. е. искусству его в механизме стихотворства;4 но в них нет уже пиитического жара, который всегда с летами проходит. Кажется, что он сам это чувствует, и потому ныне мало сочиняет. Главное его упражнение с некоторого времени состоит в переводах Римских Поэтов, в которых почти всегда соблюдает5 меру оригинала. Сии пиесы, печатаемые в Берлинском Журнале, могут служить примером в искусстве переводить. «Теперь, сказал он мне, принялся я за Марциала. Только немногия из его эпиграмм6 были до сего времени 7известны на Немецком языке.7 Сам Лессинг перевел некоторыя, не упоминая Марциалова имени.» — Еще при жизни Геснеровой начал он перекладывать в стихи его Идиллии. «Я подражаю Сократу — писал он к Автору, своему другу — который в старости своей перелагал в стихи Езоповы басни.» Искусные Критики не довольны 8трудом его.8 Легкость и простота Геснерова языка, говорят они, пропадает в экзаметрах. К тому же в Идиллиях Швейцарского Теокрита есть какая-то гармония, которая не уступает гармонии стихов. Но Рамлер думает, и мне сказал, что Геснеровы Идиллии были единственно 9 потому несовершенны, что Автор писал их не экзаметрами. — Стихи свои, еще в рукописи, читает он одной10 приятельнице, которая, не будучи ученою, имеет природное нежное чувство изящного. «Иногда, сказал он мне, я 11спорю с нею,11 когда она находит что нибудь противное в моих сочинениях.12Говорите, что хотите, отвечает она: я не могу опровергать вас, но остаюсь при своем чувстве. Наконец, подумав хорошенько, нахожу, что она права, и винюсь перед нею.» — Мне пришла 13 на мысль Аспазия, которой Афинские певцы отдавали на суд свои творения;14 ушам ея верили они более, нежели своим — и я думаю, что женщины вообще могут чувствовать 15некоторыя красоты Поэзии живее мущин.15 — Рамлер восстает против Греческих митологических имен, которыя Граф Штолберг, Фос и другие удерживали в своих переводах. Мы уже привыкли к Латинским, говорит он: начто переучивать нас без всякой нужды? — Он очень любит Театр, и все, что я слышал от него об искусстве представления, мне очень полюбилось. Славный Экгоф утверждал, что Актеру не надобно чувствовать для того, чтобы хорошо играть; естьли не ошибаюсь, то и Энгель в своей Мимике то же говорит: но

45

Рамлер думает противное, и кажется, справедливее их. В разговоре о Лейпцигских Ученых упомянул я о Вейсе. «Вейсе лучший друг мой», сказал он, и указал мне на стене портрет его. — Наконец я простился с ним, и он на память подарил мне Оду, сочиненную им нынешнему Королю, или, лучше сказать, кантат, выбранный из псалмов. — Рамлер высок, худощав, долгонос; говорит 16отборно и протяжно.16

17Ныне представляли17 Дон Карлоса, Шиллерову Трагедию. Нещастная любовь Принца к его мачихе Елисавете, которая прежде была его невестою, есть содержание сей Трагедии. Характер Короля Филиппа II, о котором История говорит столько 18худого и доброго; который, для истребления ереси, проливал кровь человеческую, но услышав18 о погибели флота своего, рассеянного ветром и разбитого Англичанами, равнодушно сказал: Я послал его против Англичан, а не против ветров: буди воля Божия! и сие нещастие перенес с твердостию Героя — сей характер изображен 19с великим искусством.19 Благородный и пылкий в страстях своих Дон Карлос трогает зрителя до глубины сердца. Великодушный20 Маркиз Поза, друг Принцов, пробуждающий в нем ревность к добродетели и к героическим21 делам, которую усыпила22 нещастная страсть, представлен Автором в пример истинно-великого мужа. Есть трогательныя23 и ужасныя сцены. — Короля играл Флек, и я еще более уверился в том, что он великой Актер. Маттауш, молодой человек,24 представлявший Дон Карлоса, 25довольно хорошо25 выражал живость и пылкость Принцова характера. К тому же он очень недурен собою. Что принадлежит до роли Маркиза Позы, то Унцельман играл ее как-то 26очень бездушно.26 Ему гораздо свойственнее27 представлять в 28Ненависти к людям28 старого Генерала, который от скуки 29бьет мух,29 нежели важного Маркиза Позу. Ролю Королевы играла очень слабо какая-то молодая Актриса. Гж. Унцельман трогательно30 представляла молодую Принцессу, влюбленную в Принца. — Сия Трагедия есть одна из лучших Немецких драматических пиес, и вообще прекрасна. Автор пишет в Шекспировом духе. Есть только слишком фигурныя выражения (так как и у самого Шекспира), которыя хотя и показывают остроумие Автора, однакожь в Драме не у места.

<19>

Берлин, Июля 6.

Веди меня к Морицу, сказал я ныне поутру наемному своему лакею. — «А кто этот Мориц?» — Кто? Филипп Мориц, Автор, Философ, Педагог, Психолог. — — «Постойте, постойте! Вы мне много насказали; надобно поискать его в календаре под каким нибудь одним именем. И так (вынув из кармана книгу) и так он Философ, говорите вы? Посмотрим.» — Простодушие сего доброго человека, который с важностию переворачивал

46

листы в своем всезаключающем календаре, и непременно хотел найти в нем роспись Философов, заставило меня смеяться. Посмотри его лучше между Профессорами — сказал я — пока еще число любителей мудрости не известно в Берлине. — Карл Филипп Мориц, живет в — — «Пойдем же к нему.»

Я имел великое почтение к Морицу, прочитав его Anton Reiser* весьма любопытную1 психологическую книгу, в которой описывает он собственныя свои приключения, мысли, чувства,2 и развитие душевных своих способностей. Confessions de J.J. Rousseau, Stillings Jugendgeschichte** и Anton Reiser, предпочитаю я всем систематическим Психологиям в свете.

Человеку с живым чувством и с любопытным духом трудно ужиться на одном месте; неограниченная деятельность души его требует всегда новых предметов, новой пищи. Таким образом Мориц, накопив от Профессорского дохода своего несколько луидоров, ездил в Англию, а потом в Италию, собирать новыя идеи и новыя чувства. Подробное и, можно сказать, оригинальное описание первого путешествия его, которое издал он под титулом Reisen eines Deutschen in England,*** читал я с великим удовольствием. О путешествии его по Италии, откуда он недавно возвратился, Немецкая Публика еще ничего не знает.

Я представлял себе Морица — не знаю, по чему — стариком;3 но как же удивился, нашедши в нем еще молодого человека лет в тридцать, с румяным и свежим лицом! — «Вы еще так молоды, сказал я, а успели уже написать столько прекрасного!» Он улыбнулся.4 — Я пробыл у него час, в которой мы перебрали довольно разных материй.

«Ничего нет приятнее, как путешествовать, говорит Мориц. Все идеи, которыя мы получаем из книг, можно назвать мертвыми в сравнении с идеями очевидца. — Кто хочет видеть просвещенный народ, который посредством своего трудолюбия дошел до высочайшей степени утончения5 в жизни, тому надобно ехать в Англию; кто хочет иметь надлежащее понятие о Древних, тот должен видеть Италию.» — Он спрашивал меня о нашем языке, о нашей Литтературе. Я должен был прочесть ему несколько стихов разной меры, которых гармония казалась6 ему довольно приятною. «Может быть придет такое время, сказал он, в которое мы будем учиться и Рускому языку; но для этого надобно вам написать что нибудь превосходное.» Тут невольный вздох вылетел у меня из сердца. Всем новым языкам предпочитает он Немецкой, говоря, 7что ни в котором из них нет столько значительных слов, как в сем последнем.7 Надобно сказать, что Мориц есть один из первых знатоков Немецкого языка, и что, может быть, никто еще не разбирал его так философически, как он. Весьма любопытны небольшия его пиесы Über die Sprache in psychologischer Rücksicht,**** которыя сообщает он в своем


* «Антона Райзера» (нем.)

** «Исповедь» Ж.-Ж. Руссо (франц.), «Историю молодости» Штиллинга (нем.)

*** «Путешествие немца по Англии» (нем.)

**** «О языке с психологической точки зрения» (нем.)

47

Психологическом Магазине. — «Нам должно всегда соединенными силами искать истины, говорит он: она укрывается от уединенного искателя, 8и утомленному Философу часто призрак истины кажется истиною.»8 Мориц в ссоре с Кампе, славным Немецким Педагогом, который9 в Ведомостях разбранил10 его за то, что он вышел из связи с ним, и не захотел более печатать своих сочинений в его типографии. 11«Я хотел11 отвечать ему в таком же тоне, сказал Мориц, и написал-было уже листа два; однакожь одумался, бросил в огонь написанное и хладнокровно предложил Публике свое оправдание.» — Странные вы люди! думал я: вам не льзя ужиться в мире. Нет почти ни одного известного Автора в Германии, который бы с кем нибудь не имел публичной ссоры; и Публика читает с удовольствием бранныя их сочинения! — Adieu,* Г. Профессор! —

Я хотел-было видеть Энгеля, сочинителя Светского Философа и Мимики; но, к сожалению, не застал его дома. После обеда был12 на фарфоровой фабрике, которая, по чистоте и твердости фарфора, есть одна из первых в Европе. Мне показывали множество прекрасных вещей, в которых надобно удивляться искусству рук человеческих.

В Театре представляли ныне Шредерову Familiengemählde** — пиесу, которая не сделала во мне никакого приятного впечатления, может быть от того, что ее худо играли — и Оперу Два охотника. В последней 13 ролю девки молошницы играла та Актриса, которая в Дон-Карлосе представляла Королеву: какое превращение! Однакожь девку молошницу играет она лучше,14 нежели Королеву.

<20>

Берлин, Июля 7.

Нравственность здешних жителей прославлена отчасти с худой стороны. Г. Ц* называет Берлин Содомом и Гомором; однакожь Берлин еще не провалился, и Небесный гнев не обращает1 его в пепел. В самом деле Г. Ц*, писав это,2 забыл, что во всех семьях бывают уроды, и что по сим уродам не льзя заключать о всей семье. Мудрено и людям считаться между собою в добродетелях или пороках, а городам еще мудренее. — Одним словом, естьли бы Г. Лейб-Медик и Кавалер был непристрастен; естьли бы некоторые люди в Берлине не зацепили его за-живое, то бы он конечно не заговорил таким не-философским,3 для Космополита и Филантропа оскорбительным языком.4

Говорят, что в Берлине много распутных женщин; но естьли бы Правительство не терпело их, то оказалось бы,5 может быть, более распутства в семействах — или надлежало бы выслать из Берлина тысячи


* Прощайте (франц.)

** «Картины семейной жизни» (нем.)

48

солдат, множество6 холостых, праздных людей, которые конечно не по Руссовой системе воспитаны, и которые по своему состоянию не могут жениться.7

Мне сказывали, что однажды ввечеру в зверинце развращенныя Берлинския Вакханты как Фурии бросились на одного нещастного Орфея, который уединенно гулял в темноте алей; отняли у него деньги, часы, и сорвали бы с него самое платье, естьли бы подошедшие люди не принудили их8 разбежаться. Но когда бы9 рассказали мне и тысячу таких10 анекдотов, то я все не предал бы анафеме такого прекрасного города, как Берлин.11

В похвалу Берлинских граждан говорят, что они трудолюбивы, и что самые богатые и знатные люди не расточают денег на суетную роскошь, и соблюдают строгую экономию в столе, платье, экипаже и проч. Я видел старика Ф** едущего верхом на такой лошади, на которой бы, может быть, и я постыдился ехать по городу, и в таком кафтане, который сшит конечно в первой половине текущего столетия. Нынешний Король живет пышнее своего предшественника; однакожь окружающие его держатся по большой части старины. — В публичных собраниях бывает много хорошо-одетых молодых людей; в уборе Дам виден вкус.

<21>

Берлин, Июля 8.

Естьли бы из народной1 брани можно было заключать о народном2 характере, то бы из schwer Noth,* 3любимого Немецкого слова,3 путешественник заключил, что в Немцах много желчи; но что бы тогда должно было заключить из любимой брани нашего народа?4

Здесь стоят на улицах наемныя кареты, так как у нас извощичьи дрожки или сани. За восемь грошей — что по нынешнему курсу составит 40 копеек — можно ехать в городе куда угодно, только в одно место. Карета и лошади очень изрядны.5

Справедливо говорят, что путешественнику надобно всегда останавливаться в первых трактирах, не только для лучшей услуги, но и для самой экономии. Там есть всему определенная цена, и лишнего ни с кого6 не потребуют; а в худых трактирах стараются взять с вас как можно более, естьли7 приметят, что в кошельке вашем есть золото. У Г. Блума плачу я за обед, который состоит из четырех блюд, 80 коп., за порцию кофе 15 коп., а за комнату в день 50 коп. Наемный лакей всегда благодарил меня, когда я давал ему в день полтину.8

Ныне счел я, что дорога от Кенигсберга9 стоит мне не более пятнадцати червонных. На ординарной почте платят за милю 6 грошей или 30 копеек; сверх того надобно давать постиллионам на вино.


* Т. е. падучая болезнь.

49

<22>

За две мили от Дрездена, 10 Июля, 1789.

И так 1ваш друг1 уже в Саксонии! — Осьмого числа отправил я к вам свой пакет из Берлина, и думал еще пробыть там по крайней мере неделю; но I’homme propose, Dieu dispose.* В тот же вечер стало мне так грустно, что я не знал, куда деваться. Бродил по городу, нахлобучив себе на глаза шляпу, и тростью своею считал на мостовой камни; но грусть в сердце моем не утихала. Прошел в зверинец, переходил из алеи в алею, но мне все было грустно. Что же делать? спросил я сам у себя, остановясь в конце длинной липовой алеи, приподняв шляпу и взглянув, на солнце, которое в тихом великолепии сияло на западе. 2Минуты две2 искал я ответа на лазоревом небе и в душе своей; в третью нашел его — 3сказал: поедем далее!3 и тростью своею провел4 на песке длинную змейку, подобную той, которую в Тристраме Шанди начертил Капрал Трим (vol. VI, chap. XXIV),** говоря 5o приятностях свободы.5 Чувства наши были конечно сходны. Так, добродушный Трим! nothing can be so sweet as liberty,*** думал я, возвращаясь скорыми шагами в город; и кто еще не заперт в клетку — кто может, подобно птичкам небесным,6 быть здесь и там, и там и здесь — тот может еще наслаждаться бытием своим, и может быть щастлив, и должен быть щастлив.

И так, не дожидаясь торжественного собрания Берлинской Академии, решился я на другой день ехать. 7Мне надлежало бы еще7 побывать у Гр. К*, которая звала меня к себе через Господина M*; однакожь и это не могло меня остановить. — Вечер8 провел я очень приятно с любезным Д*, а на другой день по утру, уклав свой чемодан и расплатясь с Господином Блумом, отправился в Саксонию — на ординарной почте, в открытой коляске, с двумя Студентами и одним молодым Лейпцигским купцом.9

С другой перемены поехал я на так называемой экстренной почте. В проклятой 10Немецкой фуре10 так 11растрясло меня, что и теперь чувствую боль в груди.11 Сверх того остался у меня на щеке рубец, и я должен еще благодарить Судьбу, что глаза мои целы. Надобно знать, что дорога к Саксонским границам идет по большой части лесом; а как почтовая коляска открыта12 и очень высока, то сидящие в ней беспрестанно13 должны нагибаться, 14чтобы не удариться головою об дерево.14 Ввечеру я задремал и схватил15 от какого-то ветьвистого дерева такую пощечину, что у меня искры из глаз посыпались. Все это вместе заставило меня проститься с веселыми Студентами.16

Экстренная почта стоит почти вчетверо дороже ординарной. Мне дают пару лошадей с коляскою,17 и берут с меня за милю по талеру (120 коп).16


* Человек предполагает, Бог располагает (франц.)

** т. VI, гл. XXIV (англ.)

*** Т. е. ничего не может быть приятнее свободы.

50

Саксонкие постиллионы отменны от Прусских только цветом своих кафтанов (на последних синие с красным воротником, а на первых желтые с голубым); впрочем они также жалеют своих лошадей, также любят пить в корчмах и также грубы.

Дороги в Саксонии 18очень дурны,18 и от Берлина до сего места не встречалось глазам моим ни одного приятного вида; только земля здесь, кажется, лучше обработана, нежели в Бранденбурге. По крайней мере известно то, что Саксонские земледельцы19 вообще гораздо богатее Прусских.

Я должен описать вам одну встречу, которая оставила во мне приятныя впечатления.

В местечке или в маленьком городке, где я ныне в полдень переменял лошадей, Почтмейстер не отправлял меня очень долго. Я прохаживался по двору, и думал — не знаю, о чем. Знаю только, что стук20 коляски, подъехавшей к крыльцу почтового дома, перервал нить моих мыслей. Я взошел на крыльцо, и увидел молодую, прекрасную, нежную, белокурую женщину, — в маленькой черной шляпке, в Амазонском зеленом платье, с белым платком в руках, — вышедшую из коляски с пожилым, горбатым, долгоносым мущиною, которого изображение было бы не последнею пиесою между Гогардскими каррикатурами. Он подал ей руку, и когда они проходили мимо меня, я снял шляпу и поклонился красавице, — правда, не очень низко, для того, чтобы ни на секунду не выпустить21 из глаз прелестей лица ея. 22Надобно думать, что взор мой стоил комплимента: на меня взглянули умильно, и даже ласково!22 Почтмейстер встретил гостей в сенях, 23отвел им комнату,23 и сам побежал за ключевою водою, в которой имела нужду красавица для освежения своих прелестей. Дверь затворилась, и я остался один в сенях. Но разве эта дверь не отворяется! 24вздумал я, и тихонько24 отворил ее. Красавица стояла перед зеркалом, и белым платком отирала пыль с белого лица своего; а сопутник ея сидел на креслах и зевал. «Извините, сказал я: у меня здесь осталась книга». Горбатый кавалер кивнул головою, и указал мне книгу мою, которая лежала на столе. Красавица отворотилась от зеркала, и взглянула на меня такими быстрыми, проницательными глазами, 25что я верно бы25 закраснелся, естьли бы у меня что нибудь дурное было на мысли; но я с спокойствием невинности смотрел на ея прекрасные голубые глаза, на ея правильный Греческий нос, 26на ея розовые губы и щеки,26 и любовался прелестями ея так, как молодой ваятель любуется Микель-Анджеловою статуею, или живописец Рафаэлевою картиною. — Красавица села, а я стоял против нее, и все еще не брал своей книги. «День очень жарок,» — сказала она приятным голосом, взглянув на своего сопутника и на меня. Он27 зевнул, а я повторил ея слова: «день очень жарок.» Тут последовало 28молчание. Зная, что женщины в решительных случаях жизни никогда не говорят первого слова, я спросил наконец:28 «не в Дрезден ли вы едете, сударыня?» — «Нет, отвечала она: мы едем в деревню к своему приятелю. А вы конечно сами в Дрезден едете?» — Так, сударыня: я надеюсь быть там завтра очень рано. — «Вы конечно иностранец, естьли смею спросить?» —

51

Так, сударыня. — «Конечно Англичанин? потому что Англичане хорошо говорят по-Немецки.» — Извините, сударыня: я Москвитянин. — «Москвитянин? Ах, Боже мой! я еще от роду не видывала Москвитян.» — А я видал, сказал горбатый кавалер, и начал снова зевать. — «Да скажите пожалуйте, как вы к нам заехали?» — Из любопытства, сударыня. — «Надобно, чтобы вы были очень любопытны. Ведь вы конечно оставили в отечестве своем много любезного?» — Много, сударыня, много: я оставил отечество и. друзей. — Не знаю, до чего бы мы с нею договорились, естьли бы не пришел Почтмейстер с водою, и не сказал мне, что коляска моя готова. Я низко поклонился красавице, а она пожелала мне щастливого 29пути. — «И только?» — Что ж делать! Не хочу лгать.29

Прекрасный лужек, прекрасная рощица, прекрасная женщина — одним словом, все прекрасное меня радует, где бы и в каком бы виде ни находил его. Образ милой Саксонки остался 30в моих мыслях,30 к украшению картинной галлереи 31моего воображения.31 — На сей последней перемене 32я решился32 ночевать. Теперь бьет 10 часов. В четыре 33меня разбудят.33

<23>

Дрезден, 12 Июля.

Утро было прекрасное; птички пели, и молодые олени играли на дороге. Тут вдруг открылся мне Дрезден, 1на большой долине,1 по которой течет кроткая Эльба. Зеленые холмы на одной2 стороне реки, и величественный город, и обширная плодоносная долина, составляют великолепный вид. — С приятными чувствами въехал я в Дрезден, и при первом взгляде показался он мне огромнее самого Берлина.3

Я остановился в трактире на почтовом дворе, и, одевшись, пошел к Господину П*, к которому было у меня 4письмо из Москвы.4 Он принял меня очень ласково, и вызвался-было доставить мне приятныя5 знакомства в Дрездене; но как я пробуду здесь не более трех дней, и следственно не буду иметь времени пользоваться знакомствами, то мне оставалось только благодарить его за добрую волю. Мы пошли с ним ходить по городу.3

Дрезден едва ли уступает Берлину в огромности домов; но только улицы здесь гораздо теснее. Жителей считается в Дрездено около 35 000: очень не много 6по обширности города и величине домов!6 Правда, что на улицах и немного людей встречается; и на редком доме не прибито объявления об отдаче в наем комнат. За две или за три порядочно убранныя7 горницы платят здесь в месяц не более семи или осьми талеров. — В некоторых местах города видны еще следы опустошения, произведенного в Дрездене Прусскими ядрами в 1760 году. — С час стоял

52

я на мосту, соединяющем так называемый Новый город8 с Дрезденом, и не мог насытиться рассматриванием приятной картины, которую образуют9 обе части города и прекрасные берега Эльбы. — Сей мост, длиною в 670 шагов, считается10 лучшим в Германии; на обеих сторонах сделаны ходы для пеших и места для отдохновения.

Господин П* хотел, чтобы я у него обедал. Вы увидите мое семейство, сказал он. Нас встретила женщина лет в сорок, почтенного вида, и молодая девушка лет в двадцать, не прекрасная, но миловидная и нежная. Вот все мое семейство! сказал мне Господин П* — и я поцеловал руку 11у той и другой.11 Обед был самый умеренный, однакожь и не голодный. Хозяин и хозяйка расспрашивали меня о России, и вопросы их были так умны, что ответы не приводили меня в затруднение. Господин П* хотя и не есть Ученый,12 однакожь много читал; и за бутылкою старого Рейнского вина, которую принесла нам сама хозяйка, говорил с великим жаром о творениях некоторых Немецких Поэтов. Миловидная Шарлотта по большой части молчала, но взоры и улыбки ея были красноречивы.13 14После обеда она играла на клавесине, хотя в Немецком вкусе, однакож не без приятности.14 — От них пошел я в славную картинную галлерею, которая почитается одною из первых в Европе. Я был там три часа, но на многия картины не успел и глаз оборотить; не три часа, а несколько месяцев надобно,15 чтобы хорошенько осмотреть сию галлерею. 16Я рассматривал со вниманием Рафаэлеву* Марию16 (которая держит на руках Младенца, и перед которою стоят на коленях Св. Сикстус и Варвара); Корреджиеву** ночь, о которой столько писано и говорено было,


* Рафаэль, глава Римской школы, признан единогласно первым в своем искусстве. Никто из живописцев не вникал столько в красоты антиков, никто не учился Анатомии с такою прилежностию, как Рафаель — и потому никто не мог превзойти его в рисовке. Но знания, которыя сим средством приобрел он в форме человеческой, не сделали бы его таким великим живописцем, естьли бы Натура не одарила его творческим духом, без которого живописец 17есть не что иное, как17 бедный копист. Небесный огнь оживляет черты кисти его, когда он изображает Божество; в чертах Героев его видно непобедимое мужество; в образе Венеры или Роксаны умел он соединить все женския прелести, а в образе Марии красоту, невинность и святость. Лица тиранов,18 им изображенныя, приводят в ужас; в лицах Мучеников19 его надобно удивляться живым чертам небесного терпения. — Правда, что картины его неравной цены; последния несравненно превосходнее первых. 20Преображение Христово считается20 лучшим его произведением. — Сей великой художник скончал жизнь свою преждевременно, от чрезмерной склонности к женскому полу, склонности, которая вовлекла его в распутство.21 Он родился в Урбино в 1483, а умер в Риме в 1520 году.

** Корреджио, первый Ломбардский живописец, почти без всякого руководства достиг до высочайшей степени совершенства в своем искусстве, не выезжав никогда из своего отечества, и не видав почти никаких хороших картин, ни антиков. Кисть его ставится22 в пример нежности и приятности. Рисовка23 не совсем правильна, однакожь искусна; головы24 прекрасны, а краски несравненны. Нагое тело писал он весьма живо, а лица его 25говорят. Одним словом, картины его отменно милы даже и для незнатоков;25 и естьли бы Корреджио видел все прекрасныя творения26 искусства в Риме и в Венеции, 27то превзошел бы,27 может быть, самого Рафаэля. — Всю жизнь свою провел он в бедности, был скромен, доволен малым и человеколюбив. Причина его смерти достойна замечания.28 Продав в Парме одну картину свою, 29взял он за нее29 мешок медных денег и пошел

53

и в которой наиболее удивляются смеси света со тьмою; Микель-Анджелову* картину, представляющую 39осужденного на смерть39 человека, и вдали город; картины Юлия Романа**: Пана, который учит на флейте молодого пастуха; играющую Цецилию, окруженную Святыми, и проч. — Веронезовы:*** Воскресение, похищение Европы, и проч. — Караччиевы:**** Гения славы, летящего по воздуху; Марию со


с ним пешком в Корреджио. День был жарок, и ему надлежало перейти четыре мили. Радуясь тому, что полученными деньгами может на некоторое время вывести из нужды семейство свое, не чувствовал он усталости; но пришедши домой, занемог30 горячкою, которая через несколько дней прекратила31 жизнь его. Он родился в 1532, а умер в 1588 году.

* Микель-Анджело был великой Архитектор, живописец и рещик. Построенный им купол церкви Св. Петра служит доказательством искусства его в Архитектуре. Что принадлежит до картин его, то оне не столько приятны, сколько удивительны: для того что он всегда хотел представлять трудное и чрезвычайное. Зная хорошо Анатомию, старался он слишком сильно означать мускулы в своих фигурах; а тело писал всегда кирпичного цвета. Но естьли Микель-Анджело32 не первый живописец по своей кисти, то едва ли кто нибудь превзошел его в рисовке. — В Скульптуре был он, кажется, еще искуснее. Его Купидон, Бахус и молодой Сатир, считаются33 лучшими творениями34 сего художества. — Микель-Анджело был остроумен.35 Когда Папа Юлий спросил у него с неудовольствием, для чего он в писанных им картинах из Ветхого завета не употребил золота, по примеру старинных живописцев: то он с покорным видом отвечал, что святые мужи, им изображенные, считали36 блеск одежды за ложное украшение человека. Желая дать знать Рафаэлю, что он видел в Фарнезских палатах картину его, Галатею, начертил он углем на стене Фаунову голову, которую и ныне37 там показывают. Рафаэль, увидев ее, сказал, что никто, кроме Микеля-Анджело, не мог начертить такой головы. — Показывая Микель-Анджелову картину Распятия Христова, рассказывают всегда, будто бы он, желая естественнее38 представить умирающего Спасителя, умертвил человека, который служил ему моделью; но анекдот сей совсем невероятен. — Он родился в 1474, а умер в 1564 г.

** Юлий Роман, лучший Рафаэлев ученик, имел плодотворное воображение и был весьма искусен в рисовке. Все фигуры его вообще очень хороши. Только жаль, что он следовал антикам более, нежели Натуре! Можно сказать, что рисунки его слишком правильны, и от того все его лица слишком единообразны. Тело 40он писал40 кирпичного цвета, так как Микель-Анджело, и краски его вообще темны. Он родился в 1492, а умер в 1546 году.

*** Картины Павла Веронеза превосходны по живости и приятности фигур и по свежести красок. Натура была образцом его; однакожь, как великой художник, умел он исправлять41 ея недостатки. — Между прочим рассказывают об нем следующий анекдот. Однажды, в окрестностях Венеции, застала его на дороге буря с дождем, и он принужден был требовать42 убежища в загородном доме Прокуратора Пизани, который43 принял его так ласково и дружелюбно, что живописец44 не мог выехать от него несколько дней. В то45 время написал он тихонько Дариеву фамилию (картину, на которой изображено двадцать фигур во весь рост) и спрятал ее под кровать; а прощаясь с хозяином, сказал ему, что он оставил там нечто в знак своей благодарности за его угощение. — Он родился в 1532, а умер в 1588 году.

**** Немногие из живописцев имели такое плодотворное воображение, как Аннибал Караччи, и немногие превзошли его в рисовке; а в последних его картинах, писанных в Риме, и самыя краски очень хороши. Лучшее произведение его кисти есть Фарнезская галлерея в Риме, над которою он восемь лет трудился, и за которую заплатили ему весьма худо, для того, что у него было много завистников и неприятелей. Он родился в 1560, а умер в 1609 году. Его погребли подле Рафаэля, которого он любил более всех живописцев.

54

Младенцем, Матфеем и Иоанном, и проч. — Тинторетовы:* Аполлона с Музами, падение Ангелов, и проч. — Бассановы:** Израильской народ в пустыне, Ноево семейство, и проч. — Джиордановы:*** похищение Сабинок, умирающего Сократа, Сусанну в купальне, и проч. — Розовы:**** собственный его портрет и ландшафт с деревьями, где сидящий старик говорит с двумя стоящими — Пуссеневы:***** Ноево жертвоприношение, ландшафт с двумя сидящими Нимфами и с Нарциссом, который смотрится в воду, и еще другой, где спит нагая Нимфа, которую рассматривают из за-дерева двое-мущин — Рубенсовы:****** сидящую Марию с Младенцем, которому Ангелы подают плоды; Страшный Суд, Христа спящего на корабле во время бури, похищение Прозерпины, пьяного Силена с Нимфами. Венеру с Адонисом, наказываемого Купидона, которого одна женщина держит на руках, а другая сечет лозою; Нептуна, укрощающего море, и проч. — Фан Диковы******* изображения Королей Карла II и Якова II; Иеронима, у ног которого лежит лев, и проч. — и наконец Менгсовы,


* Тинторет, Венецианской живописец, старался в своих картинах соединить вкус Микеля-Анджело с Тициановым: т. е. первому подражал он в рисунках, а второму в красках. (Тициан считается46 первым колористом в свете.) Картины его весьма неравной цены, и потому говорили об нем, что он пишет иногда золотою, иногда серебряною, а иногда железною кистию. Он родился в 1512, а умер в 1594 году.

** В Бассановых картинах надобно удивляться живости красок; а в рисовке был он не весьма искусен, подобно всем Венециянским живописцам. Тело писал47 очень живо, 48а платье не хорошо.48 Ландшафты его прекрасны. — Он родился в 1570, а умер в 1592 году.

*** Во всех Джиордановых картинах видна отменная легкость кисти; но как он писал слишком много, то почти все картины его не доделаны, и вообще рисовка49 не очень правильна. Главною его моделью был Павел Веронез; но он умел подражать всем лучшим живописцам, так что самые знатоки иногда обманывались, и принимали его подражание за оригинал. — Он родился в Неаполе в 1632, а умер в 1705 году.

**** Салватор Роза, Неаполитанской живописец, писал лучше ландшафты, нежели историческия картины. Фигуры его по большой части неправильны;50 однакожь в них видна смелая кисть и отменная живость. Дерева, горы и вообще всякие виды писал он прекрасно. Родился51 в 1615, а умер в 1673 году.

***** В картинах Николая Пуссеня, славного Французского живописца, видны высокия мысли и живое выражение страстей; рисовка его правильна, но краски не очень хороши. В сем подобен он Римским живописцам, которые вообще не уважают колорита. Ландшафты его прекрасны. Он родился в 1594, а умер в 1663 году.

****** Рубенс по справедливости называется Фландрским Рафаэлем. Какой пиитический дух виден в его картинах! какия богатыя мысли! какое согласие в целом! какия живыя краски, лица, платья! Он никак не хотел подражать антикам, и писал все с натуры. К совершенству его картин недостает той52 правильности в рисовке, которою славится Римская школа. — Рубенс способен был не только к живописи, но и к важным Государственным делам, и будучи Посланником в Англии, умел согласить Карла I на мир с Гишпаниею. Возвратясь во Фландрию, женился он на Елене Форман, славной красавице, которая часто служила ему моделью. Он родился в 1577, а умер 1640 году.

******* Фан Дик, Рубенсов ученик, есть конечно первый портретный живописец в свете. Колорит его не уступает Рубенсову; головы и руки писал он прекрасно. 53Но для исторической живописи был уже не так способен,53 для того что не имел Рубенсова пиитического духа. Король Карл I призвал его в Англию, где он мог бы обогатиться от своей работы, естьли бы жил умереннее и не прилепился к Алхимии.54 Он родился в 1599, а умер в 1641 г.

55

которых очень много. Между прочими картинами есть прекрасныя перспективы и такия живыя изображения винограда и других плодов, что хочется их взять.55 — Самыя лучшия картины перешли в Дрезденскую галлерею из Моденской, на прим. 56Корреджиева ночь.56 Август III, Польской Король, был великой любитель живописи, и не жалел денег на покупку хороших картин.

Надзиратель сказывал, что за несколько недель перед тем украли из галлереи картин десять, и притом самых лучших; но что, к щастию, воров скоро отыскали, и картины возвратились на прежнее57 свое место. — Выходя, вручил я Господину надзирателю Голландской червонец.

Надобно было еще видеть так называемую зеленую кладовую (das Grüne Gewölbe), или собрание драгоценных камней, которому в целом свете едва ли есть подобное; и чтобы взглянуть 58на этот блестящий кабинет58 Саксонского Курфирста и после сказать: я видел редкость! надобно заплатить Голландской червонец. Мне сказывали, что один знатный Француз, смотря59 на камни, сказал Курфирсту: Хорошо, очень хорошо; а что это стоит Вашей Светлости?60

После картинной галлереи и зеленой кладовой третия примечания достойная вещь в Дрездене есть библиотека, и всякой путешественник, имеющий некоторое требование на ученость, 61 считает за должность61 видеть ее, то есть, взглянуть на ряды переплетенных книг и сказать: какая огромная библиотека! — Между Греческими манускриптами показывают весьма древний список одной Эврипидовой трагедии, проданной в библиотеку бывшим Московским Профессором Маттеем; за сей манускрипт, вместе с некоторыми другими, взял он с Курфирста около 1500 талеров. 62Спрашивается, где Г. Маттей достал сии рукописи?62

Ввечеру 63гулял я в саду,63 который называется Zwinger Garten,* и который хотя64 не велик, однакожь 65приятен. Посланника65 нашего нет в Дрездене. Он поехал в Карлсбад.

<24>

Июля 12.

Ныне поутру вошел я в придворную Католическую1 церковь во время обедни. Великолепие2 храма, громкое и приятное пение, сопровождаемое согласными звуками органа; благоговение молящихся, к небу воздетыя руки Священников — все сие вместе произвело во мне некоторый восхитительный трепет. Мне казалось, что я вступил в мир Ангельской, и слышу гласы блаженных Духов, славословящих Неизреченного. Ноги мои подогнулись; я стал на колени и молился от всего сердца.


* Цвингеровский сад (нем.)

56

<25>

Июля 12, в 10 часов вечера.

После обеда был я в гостях у нашего молодого Священника, где познакомился еще с Секретарем нашего 1Министра; а оттуда пошел один гулять за город,1 в так называемый большой сад. Длинная алея вывела меня за обширный зеленый луг. Тут на левой стороне представилась мне Эльба и цепь высоких холмов, покрытых2 леском, из за-которого выставляются кровли рассеянных домиков и шпицы башен. На правой стороне поля,3 обогащенныя плодами; везде вокруг меня 4расстилались зеленые ковры, усеянные цветами.4 Вечернее солнце кроткими лучами своими освещало сию прекрасную картину. Я смотрел и наслаждался; смотрел, радовался и — 5даже плакал: что обыкновенно бывает, когда сердцу моему очень, очень весело! — Вынул бумагу, карандаш; написал: любезная Природа! и более ни слова!! Но едва ли5 когда нибудь чувствовал6 так живо, что мы созданы наслаждаться и быть щастливыми; и едва ли когда нибудь 7в сердце своем был так добр7 и так благодарен против моего Творца, как в сии минуты. 8 Мне казалось, что слезы мои льются от живой любви к Самой Любви, и что оне должны смыть некоторыя черныя пятна в книге жизни моей.8

А вы, цветущие берега Эльбы, зеленые лееа и холмы! вы будете благословляемы мною и тогда, когда, возвратясь в северное, отдаленное отечество мое, в часы уединения буду воспоминать прошедшее!

<26>

Мейсен, Июля 13.

Я решился ныне поутру ехать в Лейпциг в публичной почтовой коляске (которая называется желтою, Gelbe Kutsche, для того что обита желтым сукном). В десять часов надлежало 1нам отправиться.1 Отдав свой чемодан Шафнеру (так называется в Саксонии проводник почты), и сказав ему, что буду дожидаться коляски на дороге, пошел я из Дрездена пешком в 9 часов утра. Наемный слуга согласился за несколько грошей быть моим путеводителем.2

Скорыми шагами вышел я из города; но вышедши, почти на каждом шагу останавливался и любовался прекрасною Натурою и плодами трудолюбия. Дорога идет вдоль по берегу Эльбы. На левой стороне за рекою видны горы, покрытыя частым зеленым березником и ольхами: а на правой плодоносная равнина с полями и деревеньками, которую в отдалении ограничивают виноградные сады.

57

Как ясно было небо, так ясна была душа моя. Я видел везде благоденствие, щастие и мир. Птички, который порхали и плавали по чистому воздуху над головою моею, 3изображали для меня веселье и беспечность.3 Оне чувствуют 4бытие свое,4 и наслаждаются им! 5Каждый поселянин, идущий по лугу, казался мне5 благополучным смертным, имеющим с избытком все то, что потребно человеку. Он здоров трудами — думал я — весел и щастлив в час отдохновения, будучи окружен 6мирным семейством,6 сидя подле верной своей жены, и смотря на играющих детей.7 Все его желания, все его надежды ограничиваются обширностию8 его полей; цветут поля, цветет душа его. — Молодая крестьянка с посошком была для меня Аркадскою пастушкою. Она спешит к своему пастуху — думал я — который 9ожидает ее9 под тению каштанового дерева, — там, на правой стороне, близь виноградных садов. Он чувствует электрическое потрясение в сердце,10 встает и видит любезную,11 которая издали грозит ему посошком своим. Как же бежит он на встречу к ней! Пастушка улыбается; идет 12скорее, скорее — и12 бросается в отверстыя объятия милого своего пастуха. — Потом 13видел я их (разумеется, мысленно) сидящих друг подле друга в сени каштанового дерева.13 Они целовались как нежныя горлицы.14

Я сел на дороге, и дождался почтовой коляски. 15У меня было довольно товарищей; между прочими Магистер,15 или деревенской Проповедник, в рыжем парике, и16 двое молодых Студентов, Лейпцигской и Прагской, 17который сидел17 подле меня, и тотчас вступил со мною в разговор — о чем,18 думаете вы? Непосредственно19 о Мендельзоновом Федоне, о душе и теле. «Федон, сказал он, есть может быть самое остроумнейшее философическое сочинение; однакожь все доказательства бессмертия нашего основывает Автор на одной гипотезе. Много вероятности, но нет уверения; и едва ли не тщетно 20будем искать его20 в творениях древних и новых Философов!» — Надобно искать его в сердце,21 сказал я. — «О! государь мой! возразил Студент: сердечное уверение не есть еще философическое уверение; оно не надежно; 22теперь чувствуете его,22 а через минуту оно исчезнет, и вы не найдете его места. Надобно, чтобы уверение основывалось на доказательствах, а доказательства на тех врожденных понятиях чистого разума, в которых заключаются все вечныя, необходимыя истины. Сего-то уверения 23ищет Метафизик в уединенных сенях,23 во мраке ночи, при слабом свете лампады, забывая сон и отдохновение. — Ежели бы могли мы узнать точно, что такое есть душа сама в себе, то нам все бы открылось; но» — — — Тут вынул я 24из записной книжки своей24 одно письмо 25доброго Лафатера,25 и прочитал Студенту следующее:

«Глаз, по своему образованию, не может смотреть на себя без зеркала. Мы созерцаемся26 только в других предметах.27 Чувство бытия, личность, душа — все сие существует единственно28 по тому, что вне нас существует, — по феноменам или явлениям, которыя29 до нас касаются.» — «Прекрасно! сказал Студент, — прекрасно! Но естьли думает он, что» — — Тут коляска остановилась; Шафнер отворил дверцы30 и сказал: «Госпожи и господа! извольте обедать».31

58

Мы вошли в трактир, где уже накрыт был стол. Нам подали пивной суп с лимоном, часть жареной телятины, салат и масло, — за что взяли после с каждого копеек по сороку.

Дорога до самого Мейсена очень32 приятна. Земля везде наилучшим образом обработана. Виноградные сады, которые сперва видны были в отдалении, подходят ближе к Эльбе, и наконец только одна дорога отделяет их от реки. Тут 33стоят перпендикулярно33 огромныя 34гранитныя скалы!34 Некоторыя из них — чего не делает трудолюбие! — покрыты землею и превращены в сады, в которых родится лучший Саксонский виноград. — На другой стороне Эльбы представляются развалины разбойничьих замков. Там гнездятся ныне летучия мыши, свистят и воют ветры.

Один древний поэт сказал:

Est locus, Albiacis ubi Misna rigatur ab undis
Fertilis et viridi totus amoenus humo.*

В этом месте теперь я. — — Мейсен лежит частию на горе, частию в долине. Окрестности прекрасны; только город сам по себе очень не красив. Улицы не ровны и не прямы; домы все35 готические, и показывают странный вкус прошедших веков. Главная церковь есть большое здание, почтенное 36своею древностию.36 Старый дворец возвышается37 на горе. Некогда воспитывались там Герои от племени Виттекиндова (сего славного 38Саксонского Князя,38 который столь храбро защищал свободу своего отечества, и которого Карл Великий победил не оружием, а великодушием своим). Ныне в сем дворце делают славный Саксонский фарфор. Чтобы видеть фабрику, надобно выпросить билет у главного Надзирателя.

Г. Маттей был несколько лет Директором здешней школы; но 39недель за шесть39 перед сим оставил40 Мейсен и уехал в Виттенберг. Ему конечно везде дадут место. Он считается41 в Германии одним из лучших Филологов.

Надобно садиться в коляску, и проститься с пером до Лейпцига.

<27>

Лейпциг, Июля 14.

Дорога от Мейсена идет сперва по берегу Эльбы. Река, кроткая и величественная в своем течении, журчит на правой стороне; а на левой возвышаются скалы, увенчанныя зеленым кустарником, из за-которого в разных местах показываются седые мшистые камни.


* Благословенное место, где Мейсен волной омывается Эльбы,
          Плодоносящее, зеленью щедрой покрыто (латин.)

59

Отъехав от Мейсена с полмили, вышли мы с Прагским Студентом из коляски, которая ехала очень тихо, и версты две шли пешком. После вопроса: женат ли я? Студент1 мой начал говорить о женщинах, и притом не в похвалу их. «На гробе друга моего — сказал он — друга, который пошел в землю от нещастной любви к одной ветреной, легкомысленной женщине, клялся я удаляться от этого опасного для нас пола, и вечно быть холостым. Науки занимают всю мою душу — и, благодаря Бога! могу2 быть щастлив сам собою.» — Тем лучше для вас, сказал я.

Стали находить облака, и мы сели опять в коляску. Тут Магистер шумел с Лейпцигским Студентом о теологических истинах. Сей последний предлагал разныя сомнения. Магистер брался все решить; но, по мнению Студента, не решил ничего. Это его очень сердило. «Наконец я должен вспомнить — сказал он, потирая рукою свой красный лоб — что некоторые люди совсем не имеют чувства истины. Головы их можно уподобить бездонному сосуду, в который ничего влить не льзя; или железному шару, в который ничто проникнуть не может, и от которого все отпрыгивает» — — И такия головы, перервал Студент, часто бывают покрыты рыжими париками, и торчат на кафедрах. — Государь мой! закричал Магистер, поправив3 свой парик: о ком вы говорите? — О тех людях, о которых вы сами говорить начали, — спокойно отвечал Студент. Лучше замолчать, сказал Магистер. — Как вам угодно, отвечал Студент.

Между тем наступила ночь. Магистер снял с себя парик, положил его подле себя, надел на голову колпак и начал петь вечерния молитвы нестройным, диким голосом. Лейпцигской Студент тотчас пристал к нему, и они, как добрые ослы, затянули такое дуо, что надобно было зажать уши. — К щастию, певцы скоро унялись; в коляске все замолкло, и я заснул.

На рассвете остановились мы переменять лошадей, и когда стали выходить из коляски, чтобы итти в трактир пить кофе, Магистер хватился своего парика, искал его подле себя и на земле, и не могши найти, поднял крик и вопль: «Куда он девался? Как мне быть без него? как я бедный покажусь в город?» — Он приступил к Шафнеру, и требовал,4 чтобы парик его непременно был отыскан. Шафнер искал и не находил. Лейпцигской Студент тирански смеялся над горестию бедного Магистра, и наконец, как будто бы сжалясь над ним, советовал ему поискать у себя в карманах. Чего тут искать! сказал он; однакожь опустил руку в карман своего кафтана, и — вытащил парик. Какая минута для живописца! Магистер от внезапной радости разинул рот, держал парик перед собою, и не мог сказать ни одного слова. «Вы ищите за милю того, что у вас под носом» — сказал ему Шафнер с сердцем; но душа Магистрова5 была в сию минуту так полна, что ничто извне не могло войти в нее, и Шафнерова риторическая фигура проскочила естьли не мимо ушей его, то по крайней мере сквозь их, то есть (сообразно с Боннетовой6 гипотезою о происхождении идей) 7не тронув в его мозгу никакой новой или девственной фибры (fibre vierge).7

60

Конечно долее минуты продолжалось его безмолвное восхищение. Наконец он засмеялся, и надевая на себя парик, уверял нас, что он Магистер не клал его в карман; а как парик8 зашел туда, о том ведает Сатана и — — Тут взглянул он на Лейпцигского Студента и замолчал.

Без всяких дальнейших приключений 9доехали мы до Лейпцига.9

Здесь-то, милые друзья мои, желал я провести свою юность; сюда стремились мысли мои за несколько лет перед сим; здесь хотел я собрать нужное для искания той истины, о которой с самых младенческих лет тоскует мое сердце! — Но Судьба не хотела исполнить моего желания.

Воображая, как бы я мог провести те лета, в которыя, так сказать, образуется душа наша, и как я провел их, чувствую горесть в сердце и слезы в глазах. — Не льзя возвратить потерянного! —

В 11 часов ночи. Я остановился в трактире у Мемеля против почтового двора. Комната у меня чиста и светла, а хозяин услужлив и говорлив до крайности. Между тем, как я разбирал свой чемодан, рассказывал он мне о порядке, заведенном в его доме, — о своем бескорыстии, честности и проч. «Все те, которые жили у меня — говорил он — были мною довольны. Я получаю конечно не много барыша, да за то идет обо мне добрая слава; за то у меня совесть чиста и покойна — а у кого покойна совесть, тот щастлив в здешней жизни, и ничего не боится, и ни от чего не бледнеет» — — В самую сию секунду грянул гром, и Г. Мемель испугался и побледнел. Что с вами сделалось? спросил я. «Ничего, отвечал он запинаясь, ничего; только надобно затворить окно,10 чтобы не было сквозного ветру.»

В нынешнее лето я еще не видал и не слыхал такой грозы, какая была сегодни.11 В несколько минут покрылось небо тучами; заблистала молния, загремел гром, буря с градом зашумела, и — через полчаса все прошло; солнце снова осветило небо и землю, и трактирщик мой опять начал говорить о неустрашимости того, кто берет за все умеренную цену, и, подобно ему, имеет чистую совесть.12

За ужином познакомился я с Гм. фон-Клейстом, который служил Прусскому Королю Тайным Советником, но по некоторым неприятным обстоятельствам должен был 13оставить Пруссию,13 и который, выгнав из воображения своего все призраки льстящей надежды, живет здесь в философическом спокойствии, наслаждаясь приятностию дружбы и обхождения с просвещеннейшими 14мужами. — Ночь14 провел я в коляске беспокойно. Теперь глаза мои смыкаются.

61

<28>

Июля 15.

1Ныне познакомился я с Гм. Мелли, молодым Женевцем,1 к которому было у меня письмо из Петербурга от Ш*, Английского купца, и который, приняв меня учтиво,2 взял на себя продать здесь один из векселей моих, а другой, Голландской, променять на Французской. — От него зашел я в теологическую Аудиторию; видел множество присутствующих, но мало слушающих. Дело шло о некоторых Еврейских словах — это не мое дело — и я, постояв у дверей, ушел.

Потом бродил я несколько часов 3из улицы в улицу3 и вокруг города, занимаясь местными наблюдениями. Собственно так называемый город очень не велик, но с предместиями, где много садов, занимает уже довольное пространство. Местоположение Лейпцига не так живописно, как Дрездена: он лежит среди равнин — но как сии равнины хорошо обработаны и, так сказать, убраны полями, садами, рощицами и деревеньками, то взор находит тут довольно разнообразия, и не скоро утомляется. Окрестности Дрезденския прекрасны, а Лейпцигския милы.4 Первыя можно уподобить такой женщине, о которой все при первом взгляде кричат: какая красавица! а последния такой, которая всем же нравится, но только тихо; которую все же хвалят, но только без восторга; о которой с кротким, приятным движением души говорят: она миловидна!

Домы здесь так же высоки, как и в Дрездене, т. е. по большой части в четыре этажа; что принадлежит до улиц, то оне очень не широки. Хорошо, что здесь по городу не ездят в каретах, и пешие не боятся быть раздавлены.5

Я не видал еще в Германии такого многолюдного города, как Лейпциг. Торговля и Университет привлекают сюда множество иностранцев. —6

После обеда был я у Г. Бека, молодого, но весьма уважаемого, по его знаниям и талантам, Профессора. Я отдал ему письмо к Магистру Р*, который у него жил, но которого здесь уже нет. Г. Бек рассказал мне, 7что Р* за несколько времени перед сим был вызван7 из Лейпцига одним деревенским Дворянином, с тем, чтоб быть Проповедником в его деревне; но что, приехав туда, нашел он много препятствий со стороны Духовных; что ему надлежало выдержать престрогой экзамен, на котором старались его разбить и запутать в словах; что он, вышедши наконец из себя, схватил шляпу, пожелал высокоученым своим испытателям поболее любви к ближнему, ушел и скрылся, неизвестно куда.8

Профессор Бек есть тихой, скромной человек, осторожный в своих суждениях, 9и говорящий с великою приятностию.9 От него узнал я о славе Анахарсиса, сочинения Аббата Бартелеми. Лишь только он вышел в свет, все Французские Литтераторы преклонили10 колена свои, и признали, что древняя Греция, столь для нас любопытная11

62

Греция, которой удивляемся12 в ея развалинах и в малочисленных, до нас дошедших памятниках ея славы — никогда еще не была описана столь совершенно. Геттингенской Профессор Гейне, один из первых знатоков Греческой Литтературы и Древностей, рецензировал Анахарсиса в Гиттингенских Ученых Ведомостях, и прославил его в Германии. Г. Бек с великим нетерпением ожидает своего экземпляра.

Никто из Лейпцигских Ученых так не славен, как Доктор Платнер, Эклектической Философ, который ищет истины во всех системах, не привязываясь особенно ни к одной из них: который на прим. в ином согласен с Кантом, в ином с Лейбницем, или противоречит обоим.13 Он умеет писать ясно, и кто хотя несколько знаком с Логикою и Метафизикою, тот легко понимает его. 14Афоризмы Платнеровы14 весьма уважаются, 15и человеку, хотящему пуститься15 в лабиринт философских систем, 16могут оне16 служить Ариадниною нитью.17 Мне хотелось его видеть, и от Г. Бека пошел я к нему. Он живет за городом в саду. В алее встретилась мне молодая жена его, Вейсеева дочь, и сказала, что Господин Доктор дома.18 Минуты через две явился19 он сам — высокой, сухощавый человек лет за сорок, с острыми глазами, с. ученою миною и с величавою осанкою. «Я уже слышал об вас от Г. Клейста» — 20сказал он20 и ввел меня в свой кабинет. «Признаюсь вам, что я теперь занят, продолжал он: мне надобно писать письма; завтра, 21в этот час,21 прошу вас к себе» — и проч. Я извинился, что пришел не во время, и кланялся, подвигаясь к дверям. «Какой, или каким наукам вы особенно себя посвятили?» спросил он. Изящным,22 отвечал я, и закраснелся, — знаю, от чего — может быть и вы, друзья мои, знаете.

23Ввечеру я бродил23 по садам и по алеям. Рихтеров сад велик и хорош. Девушка в белом корсете, лет двенадцати, подала мне при выходе букет цветов. Это мне очень полюбилось. 24Я изъявил ей свою благодарность двумя грошами!!24

В Вендлеровом саду видел я Геллертов монумент, сделанный из белого мрамора Профессором Эзером. Тут, смотря на сей памятник добродетельного мужа, дружбою сооруженный, вспомнил я то щастливое время моего ребячества, когда Геллертовы басни составляли почти всю мою библиотеку; когда, читая его Инкле и Ярико, обливался я горькими слезами, или, читая Зеленого осла, смеялся от всего сердца; когда Профессор**, преподавая нам, маленьким своим ученикам, Мораль по Геллертовым лекциям (Moralische Vorlesungen),* с жаром говаривал: «Друзья мои! будьте таковы, какими25 учит быть вас Геллерт, и вы будете щастливы!» 26Воспоминания растрогали мое сердце.26 История жизни моей представилась мне в картине: 27довольно тени!27 И что еще в будущем ожидает меня?

Я пошел из саду в церковь Св. Иоанна, где поставлен Геллерту учениками и друзьями его иной28 памятник, представляющий Религию, которая из металла вылитый и лаврами увенчанный образ его подает Добродетели (прекрасная мысль!) Обе статуи сделаны из белого мрамора.


* Лекции о морали (нем.)

63

Внизу имя его и следующая надпись, сочиненная другом его Гейне: 29«Сему учителю29 и примеру добродетели и Религии посвятило сей памятник общество друзей его и современников, бывших свидетелями его достоинств». — Приятно, восхитительно для всякого 30чувствительного сердца видеть30 такия надписи, и знать, что не лесть, а истина начертала их. Все, знавшие покойного Геллерта, единогласно называли его мужем добродетельным. Жизнь его была сильнейшим31 опровержением мнения тех людей, которые, находя32 порок во всяком уголке сердца человеческого, считают33 добродетель за одно пустое имя, — и тех, которые утверждают, что Религия не делает людей лучшими. «Всем, что есть во мне доброго — говаривал покойник тысячу раз друзьям своим — всем обязан я Християнству». — Описание его жизни заключается сими словами: «Неверно то удивление и бессмертие, которого ожидать могут произведения творческого духа, ибо вкус народов34 переменяется со временем;35 но честь его нравственного характера нетленна и непреходяща, подобно Религии и Добродетели, которых век есть — вечность!»36

Нет, Г. Мемель, я не пойду ужинать. 37Сяду под окном,37 буду читать Вейсееву Элегию на смерть Геллерта, Крамерову и Денисову Оду; буду читать, чувствовать и — может быть плакать. Нынешний вечер посвящу памяти добродетельного. Он здесь жил и учил добродетели!

<29>

Июля 16.

Ныне поутру слышал я Эстетическую лекцию Доктора Платнера.

Эстетика есть наука вкуса. Она трактует о чувственном познании вообще. Баумгартен первый предложил ее как особливую, отделенную от других науку, которая — оставляя Логике образование вышших способностей души нашей, т. е. разума и рассудка — занимается исправлением чувств и всего чувственного, т. е. воображения с его действиями. Одним словом, Эстетика учит 1наслаждаться изящным.1

Превеликая зала была наполнена слушателями, так что негде было упасть яблоку. Я должен был остановиться в дверях. Платнер 2говорил уже на кафедре. Все молчало и слушало. Никакой шорох не мешал голосу Г. Доктора распространяться по зале.2 Я был далеко от него, однако же не проронил ни одного слова. Он говорил о великом духе или 3о Гении. Гений,3 сказал он, не может заниматься ничем, кроме важного и великого — кроме Натуры и человека в целом. И так Философия, в высочайшем смысле сего слова, есть его наука. Он может иногда заниматься и другими науками, но только 4всегда в отношении к сей; имеет4 особливую способность находить сокровенныя сходства, аналогию, тайныя согласия в вещах, и часто5 видит связь там, где обыкновенный человек

64

никакой не видит; и потому часто находит важным то, что обыкновенному человеку, которого взор простирается не далеко, кажется безделкою. Лейбниц, великий Лейбниц, проехал всю Германию и Италию, рылся во всех архивах, в пыли и в гнили молью источенных бумаг, для того, чтобы собрать материалы для Истории — Брауншвейгского Дому! Но проницательный Лейбниц видел связь сей Истории с иными предметами, важными для человечества вообще. — Наконец во всех делах 6такого человека6 виден особливый дух ревности, который, так сказать, оживляет их и отличает от дел людей обыкновенных.7 Я вам поставлю в пример Франклина, не как Ученого, но как Политика. Видя оскорбляемыя права человечества, с каким жаром берется он быть 8его ходатаем! 8 С сей минуты перестает9 жить для себя, и в общем благе забывает свое частное. С каким рвением видим его текущего к своей великой цели, которая есть благо человечества! — Сей же дух ревности оживляет и отличает сочинения великих Гениев.10 Естьли бы можно было извлечь его, на прим., из Мендельзоновых Философических Писем, или Иерузалемовой книги о Религии, то в первых осталось бы одно схоластическое мудрование, а во второй обыкновенные догматы Теологии; но, 11одушевляемыя сим11 огнем, возвышают оне душу читателя.12

Платнер говорит так свободно, как бы в своем кабинете, и очень приятно. Все, сколько я мог видеть, слушали13 с великим вниманием. Сказывают, что Лейпцигские Студенты никого из Профессоров так не любят и не почитают, как его. — Когда он сошел с кафедры, то ему, как Царю, дали просторную дорогу до самых дверей. «Я никак не думал вас здесь увидеть — сказал он мне — а естьли бы знал, что вы сюда придете, то велел бы приготовить для вас место.» Он пригласил меня к себе после обеда, и сказал, 14что хочет ужинать со мною в таком месте,14 где я увижу некоторых интересных людей.

<30>

Июля 16, в 2 часа по полудни.

Говорят, что в Лейпциге жить весело, — и я верю. Некоторые из здешних богатых купцов часто дают обеды, ужины, балы.1 Молодые щеголи из Студентов являются с блеском в сих собраниях: играют в карты, танцуют, куртизируют2. Сверх того 3здесь есть3 особливыя ученыя общества или Клубы; там говорят об ученых или политических новостях, судят книги и проч. — Здесь есть и Театр; только комедианты уезжают отсюда на целое лето в другие города, и возвращаются уже осенью к так называемой Михайловой ярманке. — Для того, кто любит гулять, много вокруг Лейпцига приятных мест; а для того, кто любит услаждать вкус,4 есть здесь отменно вкусные жаворонки, славные пироги, славная спаржа

65

и множество плодов, а особливо вишни, которая очень хороша и теперь так дешева, что за целое блюдо надобно заплатить не более десяти копеек. — В Саксонии вообще жить не дорого. За стол без вина плачу здесь 30 коп., за комнату также 30 коп.; то же5 платил я и в Дрездене.

Почти на всякой улице найдете вы несколько книжных лавок, и все Лейпцигские книгопродавцы богатеют, — что для меня удивительно. Правда, что здесь много Ученых, имеющих нужду в книгах; но сии люди почти все или Авторы6 или переводчики, и собирая библиотеки, платят они книгопродавцам не деньгами, а сочинениями или переводами. К тому же во всяком Немецком городе есть публичныя библиотеки, из которых можно брать для чтения всякия книги, платя за то безделку. — Книгопродавцы изо всей Германии съезжаются в Лейпциг на ярманки (которых бывает здесь три в год: одна начинается с первого Января, другая с Пасхи, а третья с Михайлова дня) и меняются между собою новыми книгами. Бесчестными почитаются из них те, которые перепечатывают в своих типографиях чужия книги, и делают через то подрыв тем, которые купили манускрипты у Авторов. Германия, где книжная торговля есть едва ли не самая важнейшая, имеет нужду в особливом и строгом для сего законе. — Вы пожелаете может быть знать, как дорого платят книгопродавцы Авторам за их сочинения? Смотря по сочинителю. Естьли он еще не известен Публике с хорошей стороны, то едва ли дадут ему за лист 7и пять талеров;7 но когда он прославится, то книгопродавец предлагает ему 8десять, двадцать и более8 талеров за лист.9

В 11 часов вечера. В назначенный час 10я пришел10 к Платнеру. Вы конечно поживете с нами, сказал он, 11посадив меня.11 — Несколько дней, отвечал я. — «Только? А я думал, что вы приехали пользоваться Лейпцигом. Здешние ученые сочли бы12 за удовольствие способствовать вашим успехам в науках. Вы еще молоды, и знаете Немецкой язык. Вместо того, чтобы переезжать из города в город, 13лучше вам пожить13 в таком месте, как Лейпциг, где многие из ваших единоземцов искали просвещения, и, надеюсь, не тщетно.» — Я почел бы за особливое щастие быть вашим учеником, Г. Доктор; но обстоятельства, обстоятельства — — «И так мне остается жалеть, естьли они14 не позволяют вам на сей раз остаться15 с нами».16

Он помнит К*, Р* и других Руских, которые здесь учились. «Все они были моими учениками, сказал он: только17 я был тогда еще не то, что теперь.» — По крайней мере ваши Афоризмы 18еще не были изданы…18.

И в самую ту минуту, как я, упомянув об Афоризмах, хотел просить у него объяснения 19на некоторыя места из них,19 пришли к нему с Университетскими делами. Он20 отправляет должность Ректора. — У меня не много свободного времени, сказал он: однакожь вы должны ныне со мною ужинать. В восемь часов велите себя проводить в трактир Голубого Ангела. —

21Я имел время погулять в Рихтеровом саду (где девушка в белом корсете опять вручила мне букет цветов), и в восемь часов пришел21 и трактир Голубого Ангела. Меня провели в большую комнату, где накрыт был стол на двадцать кувертов, но где еще никого не было. Через

66

полчаса явился Платнер с ученою братиею. Он каждому представлял22 меня, и сказывал мне имена их: но все они были мне неизвестны, кроме старого Профессора Эзера и Биргермейстера Миллера, издавшего Сульцерову Теорию Изящных Наук с своими примечаниями. 23Сели за ужин, — самый Афинский;23 только что вино пили мы не из чаш, цветами оплетенных, а из простых Саксонских рюмок. Все были веселы и говорливы; хотели, чтобы и я говорил, и спрашивали меня 24о нашей Литтературе. Они очень удивились, слыша24 от меня, что десять песней Мессиады переведены на Руской язык. 25«Я не думал бы25 — сказал молодой Профессор Поэзии — чтобы в вашем языке можно было найти выражения для Клопштоковых идей.» Еще то скажу вам, примолвил я, 26что перевод верен и ясен.26 — В доказательство, что наш язык не противен ушам, читал я им Руские стихи разных мер, и они чувствовали их определенную гармонию. Говоря о наших оригинальных произведениях, прежде всех наименовал я две Эпическия Поэмы, Россияду и Владимира, которыя должны имя творца своего сделать незабвенным в Истории Российской Поэзии. — Платнер играл за ужином первую ролю, т. е. он управлял разговором. Естьли вообще справедливо27 укоряют Немецких Ученых некоторою неловкостию в обхождении, то по крайней мере доктор Платнер (и конечно вместе со многими другими) должен быть исключен из сего числа. Он самый светский человек: любит и умеет говорить; говорит смело, для того что знает28 свою цену. — Старик Эзер любезен по своему простосердечию. К нему имеют уважение; слушают его анекдоты, и смеются, примечая, что он хочет смешить. Во время царствования Императрицы Елисаветы Петровны сбирался он ехать в Россию, но раздумал. — Что принадлежит до Биргермейстера Миллера, то он, кажется, очень важничает. — В десять часов встали, пожелали друг другу доброго вечера, и разошлись. Платнер не позволил мне заплатить за ужин: что для меня 29не совсем приятно было.29 — Таким образом избранные Лейпцигские Ученые ужинают вместе один раз в неделю, и проводят вечер в приятных разговорах.

Милые друзья мои! я вижу людей достойных моего почтения, умных, знающих, ученых, славных — но все они30 далеки от моего сердца. Кто из них имеет во мне хотя малейшую нужду? Всякой занят своим делом, и никто не заботится о бедном страннике. Никто не хватится меня завтра, естьли нынешняя ночь на черных своих крыльях унесет мою душу из здешнего мира; ни чей вздох не полетит в след за мною — и вы бы долго, долго не узнали о преселении вашего друга!31

67

<31>

Июля 17.

В шестом часу вышел я за город с покойным и веселым духом; 1бросился на траву бальзамического луга, наслаждался утром, — и был щастлив!1

Солнце взошло высоко, и жар2 лучей его дал мне чувствовать, что полдень недалеко.3 Деревня, в которой живет Вейсе, была у меня в виду. Пожелав4 доброго утра молодой крестьянке, которая мне встретилась, 5я спросил5 у нее, где дом Господина Вейсе? — 6«Там, на правой стороне6 большой дом с садом!»7

Вейсе, любимец драматической и лирической Музы8 — друг добродетели и всех добрых — друг детей, который 9учением и примером9 своим распространил в Германии правила хорошего воспитания — Вейсе проводит лето в маленькой деревеньке, верстах в двух от Лейпцига, среди честных поселян и семейства своего. Я вошел10 в горницу, и видел в окно, как любезный хозяин, маленькой человечик в красном халате и в белой шляпе, 11спешил к дому11 по алее, узнав от служанки, что какой-то Москвитянин его дожидается. Он вошел в горницу в том же красном халате, но только уже не в белой шляпе, а в напудреном парике с кошельком. Я с примечанием смотрел на портрет твой, любезной Вейсе, и узнал бы тебя между тысячами! — Ему уже слишком шестьдесят лет; 12но румяное и свежее лице его не показывает ни пятидесяти12 — и во всякой черте лица сего видна добрая душа!13

Он обошелся со мной ласково, сердечно,14 просто; жалел, что я пришел к нему, а не он ко мне — 15и в такой жар:15 подчивал меня лимонадом, и проч.13

Я сказал ему, что разныя16 пиесы из его Друга детей 17 переведены на Руской, 18и некоторыя мною.18 В Германии многие писали и пишут для детей и для молодых людей; но никто не писал и не пишет лучше Вейсе. Он сам отец, и отец нежный, посвятивший себя 19воспитанию юных сердец.19 Со всех сторон осыпали его благодарностию, когда он издавал свои еженедельные листы: дети 20благодарили за удовольствие,20 а отцы за видимую пользу, которую 21сие чтение21 приносило их детям. — Он издает ныне Переписку Фамилии Друга Детей, 22приятную и полезную молодым людям.22

23Вейсе с великою скромностию говорит23 о своих сочинениях; однакожь без всякого притворного смирения, которое для меня так же противно, как и самохвальство. — С каким чувством 24описывает семейственное свое щастие!24 «Благодарю Бога, сказал он сквозь слезы — благодарю Бога! Он дал мне вкусить в здешней жизни самыя чистейшия удовольствия; и я осмелился бы назвать свое щастие совершенным, естьли бы Небесная Благость возвратила здоровье дочери моей, которая несколько лет больна, и которой искусство врачей не помогает.»25 — Одним словом, естьли я любил Вейсе как Автора, то теперь, узнав его лично, еще более полюбил26 как человека.27

68

У него есть рукописная история нашего Театра, переведенная с Руского. Г. Дмитревской, будучи в Лейпциге, сочинил ее; а некто из Руских, которые учились в здешнем Университете, перевел28 на Немецкой и подарил Господину Вейсе, который хранит сию29 рукопись, как редкость,30 в своей библиотеке.31

Наконец я с ним простился. «Путешествуйте щастливо, сказал он, и наслаждайтесь всем, что может принести удовольствие чистому сердцу! Однакожь я постараюсь еще увидеться с вами в Лейпциге». — А вы наслаждайтесь ясным вечером своей жизни! сказал я, вспомнив ла-Фонтенов стих: sa fin (т. е. конец мудрого) est le soir d’un beau jour* — и пошел32 от него, будучи совершенно доволен в своем сердце. Один взгляд на доброго есть щастие для того, в ком не загрубело чувство добра.

Возвратясь в Лейпциг, зашел я в книжную лавку и купил себе на дорогу Оссианова Фингала и Vicar of Wakefild.** —

В полночь. Нынешний вечер провел я очень приятно. В шесть часов пошли мы с Гм. Мелли в загородный сад. Там было множество людей: и Студентов и Филистров.*** Одни, сидя под тению дерев, читали или держали перед собою книги, не удостоивая проходящих взора своего; другие, сидя в кругу, курили трубки и защищались от солнечных лучей густыми табашными облаками, которыя извивались и клубились над их головами; иные в темных алеях гуляли с дамами, и, — проч. Музыка гремела, и человек, ходя с тарелкою, собирал деньги для музыкантов; всякой давал, что хотел.

Г. Мелли удивил меня, начав говорить со мною по-Руски. «Я жил четыре года в Москве, сказал он — и хотя уже давно выехал из России, однакожь не забыл еще вашего языка». — К нам присоединились Гг. Шнейдер и Годи, путешествующие с Княгинею Белосельскою, которая теперь в Лейпциге. Первого видал я в Москве, и мы обрадовались друг другу как старинные знакомые. Г. Мелли угостил нас в трактире хорошим ужином. Мы пробыли тут до полуночи, и вместе пошли назад в город. Ворота были заперты, и каждый из нас заплатил по нескольку копеек за то, что их отворили. Таков закон в Лейпциге: или возвращайся в город ранее, или плати штраф.


* вечер прекрасного дня (франц.)

** «Векфилдский священник» (англ.)

*** Так Студенты называют граждан, и Господину Аделунгу угодно почитать это33 слово за испорченное, вышедшее из Латинского слова Balistarii. Сим именем назывались городские солдаты и простые граждане.

69

<32>

Июля 19.

Ныне1 получил я вдруг два письма от А*, которых содержание для меня очень неприятно. Я не найду его во Франкфурте. Он едет в Париж на несколько недель, и хочет, чтобы я дождался его или в Мангейме или в Стразбурге; но мне никак не льзя исполнить его желания. Таким образом разрушилось то здание приятностей и удовольствий, которое основывал я на свидании с любезным другом! И таким образом во всем своем путешествии не увижу2 ни одного человека, близкого к моему сердцу! Эта мысль сделала меня печальным, и я пошел без цели бродить по городу и по окрестностям. Мне встретился Г. Бр., молодой Ученый, с которым я здесь познакомился. Оба вместе пошли мы в Розенталь, большой парк. Я вспомнил, что известный обманщик Шрепфер кончил тут жизнь свою пистолетным выстрелом. 3Кто не хотел бы знать его подлинной, таинственной истории? Сей человек3 долгое время был слугою в одном кофейном доме в Лейпциге, и никто не примечал в нем ничего чрезвычайного. 4Вдруг он скрылся,4 и через несколько лет опять явился в Лейпциге под именем Барона Шрепфера, нанял себе большой дом и множество слуг; объявил себя мудрецом, повелевающим Натурою и Духами, и в громкую трубу звал к себе всех легковерных людей, 5обещая им золотыя горы.5 Со всех сторон стекались к нему ученики. Иные подлинно хотели от него научиться тому, чему ни в каких Университетах не учат; а другим более всего нравился его хороший стол. С почты приносили ему большие пакеты, надписанные на имя Барона Шрепфера, а Банкиры, 6получая вексели, давали ему больший суммы денег.6 С разительным красноречием говорил он о своих таинствах, будто бы в Италии ему сообщенных, и разгорячив воображение слушателей,7 показывал им Духов, тени умерших знакомых, и проч. Прииди и виждь! кричал он всем, которые сомневались — приходили и видели тени и разные страхи, от которых у трусливых людей волосы дыбом становились. Надобно заметить, что круг ревностных его почитателей состоял не из Ученых, т. е. не из тех, которые привыкли рассуждать по Логике (сих людей не мог он терпеть, как таких,8 которые верят разуму более, нежели глазам), а из дворян и купцов,9 со всем незнакомых с науками. Заметить надобно и то, что он только показывал чудеса, а никого в самом деле не научал делать их; и что он показывал их только у себя дома, в некоторых, особливо на то определенных комнатах. Г. Бр. рассказал мне следующий анекдот. Некто М* пришел к Шрепферу с своим приятелем, для того, чтобы видеть его духопризывание. Он нашел у него множество гостей, которым беспрестанно 10подносили пунш.10 М* не хотел пить. Шрепфер приступал к нему, чтобы он выпил хоть один стакан; но М* отговорился. Потом ввели всех в большую залу, обитую11 черным сукном, и в которой окна12 были затворены. Шрепфер поставил всех зрителей вместе, очертил их кругом, и не велел никому трогаться с места. Шагах в трех от них, на маленьком жертвеннике, горел спирт, — чем единственно освещалась зала. Перед сим жертвенником Шрепфер, обнажив грудь свою и взяв

70

в руку большой блестящий мечь, бросился на колени и громко начал молиться, с таким жаром, с таким рвением,13 что М*, пришедший видеть обманщика и обман, почувствовал трепет и благоговение в своем сердце. Огонь блистал в глазах молящегося, и грудь его высоко поднималась. Ему надлежало призвать тень одного известного человека, не давно умершего. По окончании молитвы он начал призывание сими словами: «О ты, блаженный дух, преселившийся в бесплотный и смертным неизвестный мир! внемли гласу оставленных тобою друзей, желающих тебя видеть; внемли, и оставя на время новую свою обитель, явися очам их!» и проч. и проч. Зрители почувствовали электрическое потрясение в своих нервах, услышали удар, подобный громовому,14 и увидели над жертвенником легкий пар, который мало по малу густел, и наконец образовал человеческую фигуру; однакожь М* не приметил в ней большого сходства с покойником. Образ носился над жертвенником, а Шрепфер, который сделался бледен как смерть, махал мечем вокруг головы своей. М* решился вытти из круга и приближиться к Шрепферу; но сей, приметив его движение, вскочил, бросился на него, и устремив15 мечь к его сердцу, закричал страшным голосом: ты умрешь, нещастный, естьли хотя один шаг вперед ступишь! У М* подкосились ноги: так он испугался грозного голоса и блестящего меча его! Тень исчезла. Шрепфер от усталости растянулся на полу, и велел вытти всем зрителям в другую комнату, где подали им на блюдах свежие16 плоды. — Многие приходили к Шрепферу как в спектакль, и хотя знали, что вся тайная мудрость его состояла в шарлатанстве, однакожь с удовольствием смотрели на важныя комедии, им играемыя. Все это продолжалось несколько времени. Но вдруг Шрепфер задолжал в Лейпциге многим купцам, и притом таким, которые, не имея никакого желания видеть его Духов, требовали немедленно платежа. Векселей к нему уже не присылали, Банкиры не давали ему ни гроша, и нещастный мудрец, доведенный до крайности, застрелился в Розентале. — По сие время не известно, откуда получал Шрепфер деньги, и какую имел цель, выдавая себя за духопризывателя. 17По гипотезе ученых Берлинцов, он был17 орудие тайных Иезуитов 18(вместе с Калиостром,18 который в самом деле есть вторый Шрепфер) — Иезуитов, хотящих снова овладеть умами человеческими. Естьли это правда — в чем однакожь я очень, очень сомневаюсь — то с дозволения Господ тайных Иезуитов можно сказать, что они напрасно льстятся ныне подчинить себе Европу посредством таких шарлатанов — 19тогда, как19 законы разума 20всенародно возглашаются,20 и просвещение 21более и более распространяется21 — просвещение, которого одна искра может осветить бездну заблуждений. — Вы скажете, может быть, что Шрепфер брал деньги с обольщенных им людей? 22Но точно не известен22 ни один человек, с которого бы он брал их.23 24Сию минуту24 получил я записку от Платнера, в которой изъявляет он свое желание, чтобы я когда нибудь пожил в Лейпциге долее, и подал ему случай заслужить мою благодарность. — Профессор Бек, который очень обязал меня своею ласкою, взял на себя искать Гофмейстера для П*.25 Он будет писать ко мне в Цирих. — Простите, любезные друзья!26

71

<33>

1Веймар, Июля 20.1

В путешествии своем от Лейпцига до Веймара не заметил я ничего, кроме прекрасной долины, на которой лежит город Наумбург, и маленькой деревеньки, где ребятишки набросали множество цветов к нам в коляску — к нам, говорю, потому что я ехал до Буттельштета с одним молодым Французом, который был чем-то в свите Французского посланника в Дрездене. Разумеется, что ребятишки хотели денег; мы бросили2 несколько грошей, и они громко закричали нам: спасибо! — Француз, который не разумел ни одного слова по-Немецки, и которому я служил переводчиком, 3почти заплакал,3 когда нам пришлось расставаться. Впрочем он был для меня совсем не занимателен.4

На рассвете приехали мы в Буттельштет, где Почтмейстер дал мне до Веймара 5маленькую колясочку.5 Я подарил постиллиону фарфоровую трубку, купленную мною на Берлинской фабрике, а он из благодарности6 привез меня в Веймар довольно скоро.

Местоположение Веймара изрядно.7 Окрестныя деревеньки с полями и рощицами составляют приятный вид. Город очень не велик, и кроме Герцогского дворца не найдешь здесь ни одного огромного дома. — У городских ворот меня допрашивали; после чего предложил я караульному Сержанту свои вопросы, а именно: «здесь ли Виланд? здесь ли Гердер? здесь ли Гете?» Здесь, здесь, здесь, отвечал он — и я велел постиллиону везти себя в трактир Слона.8

9Наемный слуга немедленно был отправлен мною к Виланду,9 спросить, дома ли он? Нет, он во дворце. — Дома ли Гердер? Нет, он во дворце. — Дома ли Гете? Нет, он во дворце.

Во дворце! во дворце! повторил я, передражнивая слугу, — взял трость и пошел в сад. Большой зеленой луг, обсаженный деревьями и называемый звездою, мне очень полюбился; но еще более полюбились мне дикие, мрачные берега стремительно текущего ручья, под шумом которого, сев на мшистом камне, прочитал я первую книгу Фингала. — Люди, которые встречались мне в саду, глядели10 на меня с таким любопытством, с каким не смотрят на людей в больших городах, где на всяком шагу встречаются незнакомыя лица.

Узнав, что Гердер наконец дома, пошел я к нему. У него одна мысль, сказал об нем какой-то11 Немецкой Автор, и сия мысль есть целый мир. Я читал его Urkunde des menschlichen Geschlechts,* читал, многого не понимал; но что понимал, то находил прекрасным. В каких картинах изображает12 он творение! Какое восточное великолепие! — Я читал его Бога, одно из новейших сочинений,13 в котором он доказывает, что Спиноза был глубокомысленный Философ и ревностный чтитель14 Божества, от пантеизма и атеизма равно удаленный. 15Гердер сообщает тут и свои мысли о Божестве и творении,15 прекрасныя, утешительныя для человека


* «Анналы рода человеческого» (нем.)

72

мысли. Чтение сей маленькой книжки усладило несколько часов в моей жизни. Я выписал из нее многия места, которыя мне отменно полюбились. Постойте — не найду ли16 чего нибудь 17в записной книжке своей?…17 Нашел одно место, которое, может быть, и вам полюбится — и для того включу18 его в свое письмо. Автор говорит о смерти. 19«Взглянем на лилию19 в поле; она впивает в себя воздух,20 свет, все стихии — 21и соединяет их с существом своим21 для того, что бы расти, накопить жизненного соку и расцвесть; цветет, и потом исчезает. Всю силу, любовь и жизнь свою истощила она на то, чтобы сделаться матерью, оставить по себе образы свои и размножить свое бытие. Теперь исчезло явление лилии; она истлела в неутомимом служении Натуры; 22готовилась к разрушению с начала жизни.22 Но что разрушилось в ней, кроме явления, которое не могло быть долее, которое, — 23достигнув до высочайшей степени, заключавшей в себе23 вид и меру красоты ея, — назад обратилось? и не с тем, чтобы, лишась жизни, уступить место юнейшим живым явлениям — сие было бы для нас весьма печальным символом24 — нет! напротив того она, как живая, со всею радостию бытия произвела бытие их, и в зародыше любезного25 вида предала его26 вечноцветущему саду времени, в котором и сама цветет. Ибо 27лилия не погибла27 с сим явлением; сила корня ея существует; она 28вновь пробудится28 от зимнего сна своего и восстанет в новой весенней красоте, подле милых дочерей29 бытия своего, которыя стали ея подругами и сестрами. И так нет смерти в творении; или смерть есть не что иное, как удаление того, что не может быть долее, т. е. действие 30вечноюной, неутомимой силы,30 которая по своему свойству не может ни минуты быть праздною или покоиться. По изящному закону Премудрости и Благости, все в быстрейшем течении стремится к новой силе юности и красоты — стремится, и всякую минуту превращается.» — В сем сочинении все ясно и понятно и согласно. Тут не бурнопламенное воображение юноши кружится па высотах и сверкает во мраке, подобно ночному метеору, блестящему и в минуту исчезающему: но мысль мудрого мужа, разумом освещаемая, тихо несется на легких крыльях веющего зефира — несется ко храму вечной Истины, и светлою струею свой путь означает. — Я читал еще его Парамифии,* нежныя произведения цветущей фантазии, которыя дышат Греческим духом, и прекрасны как утренняя роза.31

Он встретил меня еще в сенях, и обошелся со мною так ласково, что я забыл в нем 32великого Автора,32 а видел перед собою только любезного, приветливого человека. — 33Он расспрашивал33 меня о политическом состоянии России, но с отменною скромностию. Потом разговор обратился на Литтературу, и слыша от меня, что я люблю Немецких Поэтов, спросил он, кого из них предпочитаю 34всем другим?34 Сей вопрос привел меня в затруднение. Клопштока, отвечал я запинаясь, почитаю самым выспренним35 из Певцов Германских. «И справедливо,36 сказал Гердер: только его читают менее, нежели других, и я знаю многих, которые в


* Т. е. отдохновения. Сим именем называют еще и нынешние Греки свои забавныя краткия повести.

73

Мессиаде на десятой песни 37остановились с тем, чтоб уже никогда не приниматься за эту славную поэму.»37 — Он хвалил Виланда, а особливо Гете — и велев маленькому своему сыну принести новое издание его сочинений, читал мне с живостию38 некоторыя из его прекрасных мелких стихотворений. Особливо нравится ему маленькая пиеса, под именем Meine Göttin,* которая так начинается:

Welcher Unsterblichen
Soll der höchste Preis seyn?
Mit niemand streit’ ich,
Aber ich geb’ ihn
Der ewig beweglichen,
Immer neuen,
Seltsamsten Tochter Jovis,
Seinem Schooskinde,
Der Phantasie,** и проч.

«Это совершенно по-Гречески, сказал он — и какой язык! какая чистота! какая легкость!» — Гердер, Гете и подобные им, присвоившие себе дух древних Греков, умели и язык свой сблизить с Греческим и сделать его самым богатым и для Поэзии удобнейшим языком; и потому ни Французы, ни Англичане не имеют таких хороших39 переводов с Греческого, какими обогатили ныне Немцы свою Литтературу. Гомер у них Гомер: та же неискусственная, благородная простота в языке, которая была душею древних времен, когда Царевны ходили по воду и Цари знали счет своим баранам.40 — Гердер любезный41 человек, друзья мои. Я простился с ним до завтрашнего дня.42

В церковь Св. Якова надобно было зайти для того, чтобы видеть там на стене барельеф покойного Профессора Музеуса, сочинителя Физиогномического Путешествия и Немецких народных сказок. Под барельефом43 стоит на книге урна, с надписью: незабвенному Музеусу. Чувствительная Амалия!*** потомство будет благодарить тебя за то, что ты умела чтить дарования.


* «Моя богиня» (нем.)

**

Какую бессмертную
Венчать предпочтительно
Пред всеми богинями
Олимпа надзвездного?
Не спорю с питомцами
Разборчивой мудрости,
Учеными строгими;
Но свежей гирляндою
Венчаю веселую,
Крылатую, милую,
Всегда разновидную,
Всегда животворную,
Любимицу Зевсову,
Богиню — Фантазию
(нем.; пер. В.А. Жуковского)

*** Герцогиня Веймарская, мать владеющего Герцога.

74

<34>

Июля 21.1

Вчера два раза был я у Виланда и два раза сказали мне, что его нет дома. 2Ныне пришел к нему2 в восемь часов утра, и увидел его. Вообразите себе человека довольно высокого, тонкого, долголицого, рябоватого, белокурого, почти безволосого, у которого глаза были некогда серые, но от чтения стали красные — таков Виланд. 3Желание видеть вас привело меня в Веймар3 — сказал я. «Это не стоило труда!» отвечал он с холодным видом и с такою ужимкою, которой я совсем не ожидал от Виланда. Потом спросил он, как я, живучи в Москве, научился говорить по-Немецки? Отвечая, что мне 4был случай4 говорить с Немцами и притом с такими, которые хорошо знают свой язык, упомянул я о Л*. Тут разговор обратился на сего нещастного человека, который некогда был ему очень знаком. Между тем мы все стояли: из чего и надлежало мне заключить, что он 5не намерен удерживать меня долго в своем кабинете.5 Конечно 6я пришел не во время?6 спросил я. Нет, отвечал он: впрочем поутру 7 мы обыкновенно чем нибудь занимаемся.7 — «И так позвольте мне притти в другое время;8 назначьте только час. Еще повторяю вам, что я приехал в Веймар единственно для того, чтобы вас видеть.» —Виланд. Чего вы от меня хотите? Я. Ваши сочинения заставили меня любить вас, и возбудили во мне желание узнать Автора9 лично. Я ничего не хочу от вас, кроме того, чтобы вы позволили мне видеть себя. — В. Вы приводите меня в замешательство. Сказать ли вам искренно? — Я. Скажите. — В. Я не люблю новых знакомств, а особливо с такими людьми, которые мне ни по чему не известны. Я вас не знаю. — Я. Правда; 10но чего вам опасаться?10В. Ныне в Германии вошло в моду путешествовать и описывать путешествия. Многие переезжают из города в город, и стараются говорить с известными людьми только для того, чтобы после все слышанное от них напечатать. Что сказано было между четырех глаз, то выдается в публику.11 Я на себя не надежен; иногда могу быть слишком откровенен. — Я. Вспомните, что я не Немец, и не могу писать для Немецкой Публики. К тому же вы могли бы обязать меня словом честного человека. — В. Но какая польза нам знакомиться? Положим, что 12мы сойдемся образом мыслей и чувств:12 да наконец не надобно ли будет нам расстаться? Ведь вы здесь не будете жить? — Я. Для того, чтобы иметь удовольствие вас видеть, 13могу остаться13 в Веймаре дней десять, и расставшись с вами, радовался бы14 тому, что узнал Виланда15 — узнал как отца среди семейства, и как друга среди друзей. — В. Вы очень искренны.16 Теперь мне должно вас остерегаться, чтобы вы с этой стороны не приметили во мне чего нибудь дурного. — Я. Вы шутите. — В. Ни мало. Сверх того мне бы совестно было, естьли бы вы точно для меня остались здесь жить. Может быть в другом Немецком городе, на прим. в Готе, было бы вам веселее. — Я. Вы Поэт, а я люблю Поэзию: 17как бы приятно для меня было,17 естьли бы вы дозволили 18 мне хотя час провести с вами в разговоре 19о пленительных красотах ея?19В. Я не знаю,

75

как мне говорить с вами. Может быть, вы учитель20 мой в Поэзии. — Я. О! много чести. И так мне остается проститься с вами в первый и в последний раз. — В. (посмотрев на меня, и с улыбкою) Я не физиогномист; однакожь вид ваш заставляет меня иметь к вам некоторую доверенность. Мне нравится ваша искренность; и я вижу еще первого Руского такого, как вы. Я видел вашего Ш*, острого человека, напитанного духом этого старика (указывая на бюст Вольтеров). Обыкновенно ваши единоземцы стараются подражать Французам; а вы — — Я. Благодарю. — В. И так естьли вам угодно провести со мною часа два-три, то приходите ко мне ныне после обеда в половине третьего. — 21Я. Вы хотите быть только снисходительны! — В. Хочу иметь удовольствие быть с вами, говорю я,21 и прошу вас не думать, чтобы вы одни на свете были искренны. — Я. Простите! — В. В третьем часу вас ожидаю. — Я. Буду.— Простите!22

Вот вам подробное описание нашего разговора, который сперва зацепил заживо мое самолюбие. Окончание 23успокоило меня несколько;23 однакожь я все еще в волнении пришел от Виланда к Гердеру, и решился на другой день ехать из Веймара.

Гердер принял меня с такою же кроткою ласкою,24 как и вчера — с такою же приветливою улыбкою, и с таким же видом искренности.25

Мы говорили об Италии, откуда он не давно возвратился, и где остатки древнего искусства были достойным предметом его любопытства. Вдруг пришло мне на мысль: что, естьли бы я из Швейцарии пробрался в Италию, и взглянул на Медицисскую Венеру, Бельведерского Аполлона, Фарнезского Геркулеса, Олимпийского Юпитера — взглянул бы на величественныя развалины древнего Рима, и вздохнул бы о тленности всего подлунного? А сия мысль сделала то, что я на минуту совсем забылся.

Я признался Гердеру, обратив разговор на его сочинения, что die Urkunde des menschlichen Geschlechts казалась мне по большой части не понятною. «Эту книгу сочинял я в молодости,26 отвечал он, когда воображение мое было во всей своей 27бурной стремительности,27 и когда оно еще не давало разуму отчета в путях своих.» — Дух ваш, сказал я, прощаясь с ним, известен мне по вашим творениям;28 но мне хотелось иметь ваш образ в душе моей, и для того я пришел к вам — теперь видел вас, и доволен.29

Гердер не высокого росту, посредственной толщины, и лицем 30очень не бел.30 Лоб и глаза его показывают необыкновенной ум — (но я боюсь, чтобы вы, друзья мои, не почли меня каким нибудь физиогномическим колдуном). Вид его важен и привлекателен; в мине его нет ничего принужденного, ничего такого, что бы показывало желание казаться чем нибудь. Он говорит тихо и внятно; дает вес словам своим, но не излишний. Едва ли, по разговору его, можно подозревать в Гердере31 скромного любимца Муз; но великий Ученый и глубокомысленный Метафизик скрыт32 в нем весьма искусно.

Приятно, милые друзья мои, видеть наконец того человека, который был нам прежде столько известен и дорог по своим сочинениям; которого мы так часто себе воображали или вообразить старались. Теперь,

76

мне кажется, я еще с большим удовольствием буду читать 33произведения Гердерова ума, воспоминая33 вид и голос Автора.22

В 9 часов вечера. Я пришел к Виланду в назначенное время. Маленькия прекрасныя дети его окружили меня на крыльце. Батюшка вас дожидается, сказал один.34 Подите к нему, сказали двое вместе. 35Мы вас проводим,35 сказал четвертый.36 Я их всех перецеловал, и пошел37 к их батюшке.

Простите — сказал,38 вошедши к нему — простите, естьли давешнее мое посещение было для вас не совсем приятно. Надеюсь, что вы 39не сочтете наглостию того,39 что было 40действием энтузиазма,40 произведенного во мне вашими прекрасными сочинениями. — «Вы не имеете нужды извиняться, отвечал он: я рад, что этот жар к Поэзии так далеко распространяется, тогда как он в Германии пропадает.» — Тут сели мы на канапе. Начался разговор, который минута от минуты становился живее и для меня занимательнее.41 Говоря о любви своей к Поэзии, сказал он: «Естьли бы Судьба определила мне жить на пустом острове, 42то я написал бы все то же, и с таким же старанием42 выработывал бы свои произведения, думая, что Музы слушают мои песни.» Он желал знать, пишу ли я? 43и не переведено ли43 что нибудь из моих безделок на Немецкой? Я сыскал в записной своей книжке перевод печальной весны. Прочитав его, сказал он: «Жалею, естьли вы часто бываете в таком расположении, какое здесь описано. Скажите, — 44потому что теперь вы вселили в меня желание узнать вас короче44 — скажите, что у вас в виду?» Тихая жизнь, отвечал я. Окончав свое путешествие, которое 45предпринял единственно для того,45 чтобы собрать некоторыя приятныя впечатления и обогатить свое воображение новыми идеями,46 буду жить в мире с Натурою и с добрыми, 47любить изящное и наслаждаться им.47 — «Кто любит Муз и любим ими, сказал Виланд, тот в самом уединении не будет празден, и всегда найдет для себя приятное дело. Он носит в себе источник удовольствия,48 творческую силу свою, которая делает его щастливым.»

Разговор наш касался и до Философов. — «Никто из Систематиков, сказал Виланд, не умеет так обольщать своих читателей, как Боннет; а особливо таких читателей, которые имеют живое воображение. Он пишет ясно, приятно, и заставляет любить себя и Философию свою. — О Канте говорит Виланд с почтением; но, кажется, не ломает головы49 над его Метафизикою. Он показывал мне новое сочинение своего зятя, Профессора Рейнгольда, под титулом Versuch einer neuen Theorie des menschlichen Vorstellungsvermögens,* которое только-что отпечатано, и которое должно объяснить Кантову Метафизику. Прочтите его, сказал он мне, естьли вы читаете книги такого рода. Ваш Агатон, или Оберрон, для меня приятнее, отвечал я: однакожь иногда из любопытства заглядываю и в область Философии. — «А разве Агатон не есть философическая книга? сказал он: в нем решены самые важнейшие вопросы Философии.» — Правда, сказал я: и так прошу извинить меня. —


* «Опыт новой теории человеческой способности представлений» (нем.)

77

С любезною искренностию открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полагает различие между чаянием и уверением. Его можно назвать Скептиком, но только в хорошем значении сего слова.

Ему, казалось, приятно было слышать от меня, что некоторыя из важнейших его сочинений переведены на Руской. «Но каков перевод?» спросил он. — Не может нравиться тем, которые знают оригинал, — отвечал я. «Такова моя участь, сказал он: и Французские и Английские переводчики меня обезобразили.»

В шесть часов я встал. Он взял мою руку, и сказал, что от всего сердца желает мне щастия в жизни. «Вы видели меня таковым, каков я подлинно, примолвил он. Простите, 50и хотя изредка50 уведомляйте меня о себе. Я всегда буду отвечать вам, где бы вы ни были. Простите!» — Тут мы обнялись. Мне казалось, что он был несколько тронут; а это самого меня тронуло. На крыльце мы в последний раз пожали друг у друга руку, и расстались — может быть навечно. Никогда, никогда не забуду51 Виланда! Естьли бы вы видели, друзья мои, с какою откровенностию, с каким жаром говорит сей почти шестидесятилетний человек, и как все черты лица его оживляются в разговоре! Душа его еще не состарелась и силы ея не истощились. Клелия и Синибальд, последняя 52из его поэм,52 писана с такою же полнотою духа, как Оберрон, как Музарион, и проч. Кажется еще, что он в последних своих творениях53 ближе и ближе к совершенству подходит. Тридцать пять лет известен Виланд54 в Германии как Автор. Самыя первыя его сочинения, на прим. нравоучительныя повести, Симпатии и проч., обратили на него внимание Публики. Хотя строгая критика, которая тогда уже начиналась в Германии, и находила в них много недостатков; однакожь отдавала Автору справедливость в том, что он имеет изобретательную силу, богатое воображение и живое чувство. Но эпоха славы его 55началась с комических повестей,55 признанных в своем роде превосходными и на Немецком языке тогда единственными. Удивлялись его остроте, вкусу, красоте языка, искусству в повествовании. Потом издавал он поэму за поэмою, и последняя всегда казалась лучшею. Давно уже Германия признала его одним из первых своих Певцев; он покоится на лаврах своих, но не засыпает. Естьли Французы оставили наконец свое старое худое мнение о Немецкой Литтературе (которое некогда она в самом деле заслуживала, т. е. тогда, как Немцы прилежали только к сухой учености)56 — естьли знающие и справедливейшие из них соглашаются,57 что Немцы не только во многом сравнялись с ними, но во многом и превзошли их: то конечно произвели это58 отчасти Виландовы сочинения, 59хотя и не хорошо на Французской язык переведенныя.59

Вчера ввечеру, идучи60 мимо того дома, где живет Гете, видел я его смотрящего в окно, — остановился и рассматривал его с минуту: важное61 Греческое лицо! Ныне62 заходил к нему; но мне сказали, что он рано уехал в Ену. — В Веймаре есть еще и другие известные Писатели: Бертух, Боде, и проч. 63Бертух перевел63 с Гишпанского Дон-Кишота, и выдавал Магазин Гишпанской и Португальской Литтературы; 64а Боде

78
И.-В. Гете.

И.-В. Гете.

славится переводом64 Стернова Путешествия и Тристрама Шанди. Герцогиня Амалия любила65 дарования. Она призвала к своему двору Виланда и поручила ему воспитание молодого Герцога; она призвала Гете, когда он прославился своим Вертером; она же призвала и Гердера в начальники здешнего Духовенства.

Простите, друзья мои! Ясная ночь вызывает меня из комнаты. Беру свой страннической посох — иду смотреть на засыпающую Природу, и странствовать глазами по звездному небу.

79

<35>

Веймар, Июля 22.

Мне рассказывали здесь разные анекдоты о нашем Л*. Он приехал сюда для Гете, друга своего, 1который вместе с ним учился1 в Стразбурге, и был2 тогда уже при Веймарском Дворе. Его приняли очень хорошо, как человека с дарованиями; но скоро приметили в нем великия странности. На прим. однажды явился он на придворный бал в домине, в маске и в шляпе, и в ту минуту, как все обратили на него глаза и ахнули от удивления, спокойно3 подошел к знатнейшей даме и звал4 ее танцовать с собою. Молодой Герцог любил фарсы и рад был сему забавному явлению, которое доставило ему удовольствие смеяться от всего сердца; но чиновные господа и госпожи, составляющий Веймарской Двор, думали, что дерзостному Л* надлежало за то5 по крайней мере отрубить голову. — С самого своего приезда Л* объявил себя влюбленным во всех молодых, хороших женщин, и для каждой из них сочинял любовныя песни. Молодая Герцогиня печалилась тогда о кончине сестры своей: он написал ей на сей случай прекрасные стихи; но не преминул в них уподобить себя Иксиону, дерзнувшему влюбиться в Юпитерову супругу. — Однажды он встретился с Герцогинею за городом, и вместо того, чтобы поклониться6 ей, упал7 на колени, поднял вверх руки, и таким образом дал ей мимо себя проехать.8 На другой день 9Л* всем знакомым разослал по бумажке,9 на которой нарисована была Герцогиня и он сам, стоящий на коленях с поднятыми вверх руками. — Но ни Поэзия, ни любовь не могли 10занять его10 совершенно. Он мог еще думать о реформе, которую, по его мнению, надлежало сделать в войске Его Светлости; и для того подавал Герцогу разные планы, писанные на больших листах. — За всем тем его терпели в Веймаре, а дамы находили приятным. 11Но Гете наконец11 с ним поссорился и принудил его выехать из Веймара. Одна дама взяла его с собою в деревню, где несколько дней читал он ей Шекспира, и потом отправился странствовать по белому свету.12

<36>

Эрфурт, 22 Июля.

В два часа приехал я сюда из Веймара, остановился в трактире (которого имени, право, не знаю); выпил1 чашку кофе, пошел на так называемую Петрову гору в Бенедиктинской монастырь, 2и просил там2 первого встретившегося мне отца указать то место, где погребен Граф Глейхен. Толстой отец (ΝB. монастырь очень богат) охриплым голосом сказал мне, чтобы я шел к отцу церковнику. Мне надлежало итти через длинныя

80

сени или коридор, где 3в печальном сумраке3 представились глазам моим распятия и 4лампады угасающия.4 Вожатый5 оставил меня в коридоре и пошел искать отца церковника. Трудно описать, что чувствовал я, прохаживаясь один, в глубокой тишине, 6по сему темному коридору, и смотря на лампады и на старыя картины,6 на которых изображены были разныя страшныя сцены. Мне казалось, что я пришел в мрачное жилище Фанатизма. Воображение мое представило мне 7сие чудовище7 во всей его гнусности, с поднявшимися от ярости волосами, с клубящеюся у рта пеною, с пламенными, бешеными глазами, и с кинжалом в руке, прямо на сердце мое устремленным. Я затрепетал, и холодный ужас разлился по моим жилам. Из глубины прошедших веков загремели в мой слух адския заклинания; но, к щастию, в самую сию минуту пришел мой 8вожатый, и фантомы8 моего воображения исчезли. Отец церковник, сказал он, вместе с другими отцами сидит за вечернею трапезою. Да не можешь ли ты сам показать мне гроб Глейхена? спросил я. Могу, отвечал он, естьли вы только его хотите видеть. — Вошедши в церковь, поднял он две широкия скованныя доски, и я увидел большой камень. — Выслушайте историю.9

Когда святая ревность выгнать неверных из земли Обетованной заразила всю Европу, и благочестивые рыцари, крестом ознаменованные, устремились к востоку: тогда10 Глейхен, Имперской Граф, оставил свое отечество, и с верною дружиною направил путь свой к странам Азиатским. Не буду описывать вам великих дел его мужества. Скажу только, что11 самые храбрейшие рыцари Христианства удивлялись его подвигам. Но Небесам угодно было искусить нещастием веру Героя — Граф Глейхен попался в плен к неверным, и стал невольником знатного Магометанца, который велел ему смотреть за своим садом. 12Граф, нещастный Граф поливал цветы, и стенал в тяжком рабстве. Но тщетны12 были бы все его стенания13 и все обеты, естьли бы прекрасная Сарацынка, милая дочь господина его, не обратила 14взоров нежной любви на злощастного Героя.14 Часто в густых тенях вечера внимала она жалобным песням его; часто видела невольника15 молящегося со слезами, и сама слезы проливала. Робкая стыдливость16 долгое время не допускала ее изъясниться и сказать ему,17 что она берет участие в его печали. Наконец искра воспылала — стыдливость исчезла — любовь не могла уже таиться в сердце, и огненною рекою излилась из уст ея в душу изумленного Графа. Ангельская невинность ея, 18цветущая красота и способ разорвать цепь неволи, не дали ему вспомнить, что у него была супруга.18 Он клялся Сарацынке вечно любить ее, естьли она согласится оставить своего отца, отечество,19 и бежать с ним в страны Христианский. Но она уже не помнила ни отца, ни отечества — Граф был для нее все. Прекрасная летит, приносит ключь, отпирает дверь20 в поле — летит с своим возлюбленным, и тихая ночь, одев их мрачным своим покровом, благоприятствует их побегу. Щастливо достигают они до отечества Графского. Подданные лобызают своего Государя и отца, которого считали21 они погибшим, и с любопытством смотрят на его статную сопутницу, покрытую флером. При входе во дворец Графиня бросается в его объятия. «Ты опять меня видишь, любезная супруга! говорит Граф: 22благодари ее22 (указывая на свою

81

избавительницу)23она все для меня оставила.23 Ах! я клялся любить ее!» — Граф хочет рукою закрыть текущия слезы свои. Сарацынка открывает свое лице, бросается на колени перед Графинею, и рыдая говорит: я теперь раба твоя! — «Ты сестра моя, отвечает Графиня, подымая и целуя Сарацынку: супруг мой будет твоим супругом; разделим сердце его.» Граф удивляется великодушию супруги24 — прижимает ее к своему сердцу — все обнимаются и клянутся любить друг друга до гроба. Небеса благословили сей тройственный союз, и сам Папа утвердил25 его. Мир и щастие обитали в Графском доме, и верные супруги 26были погребены вместе26 — в Эрфурте, в церкви Бенедиктинского монастыря — и покрыты одним большим камнем, на котором рука усердного художника вырезала их изображения. Я видел сей большой камень, и благословил память супругов.27

28Взглянув с Петровой горы на город и окрестности,28 пошел я в сиротской дом, и видел там келью, в которой Мартин Лютер жил от 1505 до 1512 года. На стенах сей маленькой, темной горницы написана его история. На столике лежит Немецкая Библия первого издания, которую употреблял сам Лютер, и в которой все белыя страницы исписаны его рукою. Можно ли, думал я, чтобы простой монах, живший во мраке этой кельи, сделал 29не только великую реформу в Римской церкви, вопреки Императору и Папе, но и великую нравственную революцию в свете!29 — Вышедши из кельи, увидел я в коридоре множество странных картин. На одной изображен Император, к которому смерть, в виде скелета, подходит и докладывает с низким поклоном, что ему пора сложить с себя земное величие и отправиться на тот свет. На другой представлена актриса, а позади ее смерть в царском одеянии, поднимающая 30кинжал с маскою.30 На третьей изображены содержатель типографии в штофном халате и в большом парике, помощник его и смерть, хотящая подкосить ноги первого; а внизу подписано, что и содержатели типографий умереть должны! и проч. и проч.

<37>

Гота, 23 Июля, в полночь.

Я приехал сюда в одиннадцать часов утра, и остановился в трактире Колокольчика. Сильная головная боль заставила меня пролежать1 весь день. Ввечеру я встал, ходил2 по городу, и видел перед дворцом иллюминацию и фейерверк, которым Готской Герцог веселил маленького Веймарского Принца, приехавшего к нему в гости.3

82

<38>

Франкфурт на Майне, Июля 28.

Вчера,1 милые друзья мои, приехал я во Франкфурт. Дорога от Готы была для меня очень скучна. Почти на каждой станции надлежало мне ночевать — (я ехал на ординарной почте) — или по крайней мере стоять по нескольку часов. Дороги везде прескверныя, так что надобно ехать все шагом, и даже самыя улицы в маленьких городках и местечках так дурны, что с трудом проехать можно. Правда, я сидел в коляске2 очень просторно, т. е. почти все один; но чрезмерно тихая езда и остановки были для меня несносны. К тому же 3почти ничего любопытного не встречалось глазам моим,3 и я сомневаюсь, чтобы сам Йорик нашел тут много занимательного4 для своего сердца.

Только дикия окрестности Эйзенаха произвели во мне некоторыя приятныя чувства, напомнив мне первобытную дикость всей Натуры.5 Еще заметил я замок Вартбург, который лежит на горе не далеко от Эйзенаха, и в котором после Вормсского Сейма содержан был Мартин Лютер. Тут возвышаются два камня, в которых воображение находит нечто похожее на человеческия фигуры, и о которых, по старому преданию, рассказывается следующая сказка:

Молодой монах влюбился в молодую монахиню. Тщетно6 сражался он с своею любовию; напрасно хотел умерщвлять плоть свою постом и трудами! Кровь его кипела7 и волновалась. Образ нежной8 монахини всегда9 присутствовал в душе его. Он хотел молиться: но язык его, послушный сердцу, не мог произнести ничего, кроме: люблю! люблю! люблю! Часто ходил он в тот монастырь, где заключена была прекрасная; часто, смотря на нее, лил10 пламенныя слезы, и видел огненный румянец на лице своей возлюбленной, — видел симпатическия слезы в глазах ея. Сердца их разумели друг друга, страшились 11своих чувств11 и — питали их. Наконец молодой монах трепещущею рукою вручил своей любезной следующее письмо: Милая сестра! не далеко от монастырских ворот, в правую сторону, возвышается крутая гора. Я буду там при наступлении ночи. Или ты, прекрасная, будешь там же, или я свергнусь с высокого утеса, и умру временною и вечною смертию. Сердце ея затрепетало. «Мне видеть его — думает она — мне видеть его за стеною монастырскою, и быть с ним одной в тишине ночи? Но я должна спасти его от страшного греха самоубийства.» — Она находит способ вытти ночью из монастыря — идет во мраке и страшится всякого шороха — всходит на гору, и вдруг чувствует себя в объятиях своего страстного обожателя. Они забывают все, трепещут в восторге — но вдруг кровь их хладеет, немеют члены, сердца перестают биться, и Небесный гнев превращает их в два камня. «Вы видите их» — сказал мне постиллион, указывая на верх горы. — Из сей народной сказки сочинил Виланд прекрасную поэму, под титулом: der Mönch und die Nonne.12*


* «Монах и монахиня» (нем.)

83

Проезжая через маленькое местечко 13близь Гиршфельда,13 постиллион мой остановился у дверей14 одного дома. Я 15счел этот дом15 трактиром, вошел в него, и 16первому человеку,16 который встретил меня с низким поклоном, 17велел принести бутылку воды и рейнвейна;17 сел на стул, и не думал снимать своей шляпы. В комнате было еще человека три,18 которые с великою учтивостию начинали говорить со мною. Принесли рейнвейн.19 Я пил, хвалил вино, и наконец спросил, что надобно заплатить за него? «Ничего, отвечали мне с поклоном: вы не в трактире, а в гостях у честного мещанина, который очень рад тому, что вам полюбился его рейнвейн.» Вообразите мое удивление! Я схватил с себя шляпу и стал извиняться. «Ничего! ничего! сказал мне хозяин: только прошу вас быть благосклонным к моей дочери, которая поедет с вами в коляске.» 20Буду почтителен,20 и все, что вам угодно, — отвечал я. Пришла дочь его, девушка лет в двадцать, изрядная собою, в зеленом суконном сертуке и в черной шляпе. Мы рекомендовались друг другу 21и сели в коляске рядом.21 Каролина (так называлась девушка) сказал мне, что она едет в деревню к своей тетке. Я не хотел беспокоить ее никакими дальнейшими вопросами, вынул из кармана своего Vicar of Wakefield и начал читать. Сопутница моя стала зевать, жмуриться, дремать, и наконец голова ея упала ко мне на плечо. Я не смел тронуться, чтобы не разбудить ее; но вдруг нас так тряхнуло, что она отлетела от меня в другой угол коляски. Я предложил ей большую свою подушку. Она взяла ее, положила себе под голову и опять заснула. Между тем смерклось, и наступила ночь. Каролина спала крепким сном, и не просыпалась22 до самого того места, где надлежало нам с нею расстаться. Что принадлежит до меня, то я вел себя так честно, как целомудренный рыцарь, боящийся одним нескромным взором оскорбить стыдливость 23вверенной ему невинности.23 Редки такие примеры в нынешнем свете, друзья мои, редки! Каролина, по своей невинности, не думала24 благодарить меня за мою воздержность, и простилась со мною очень сухо. Бог с нею!

Нигде во всю дорогу не было мне так грустно, как в Гиршфельде. Я приехал туда в пять часов вечера, и должен был пробыть там до полуночи. Город не представлял мне ничего любопытного,25 и я не знал, что делать. Читать не мог — писать также, хотя Почтмейстерша, по моему требованию, и принесла мне целую тетрадь бумаги. Сидя подгорюнившись, думал я о друзьях отдаленных, чувствовал сиротство свое и грустил.

Сюда приехал я ночью в дождь, и остановился в трактире Звезды, где отвели мне хорошую26 комнату.

84

<39>

Франкфурт, 29 Июля.

Ненастье продолжается. Сижу в своей горнице, под растворенным окном;1 и хотя косой дождь мочит меня и разливает дрожь по моей внутренности, однакожь каменная Руская грудь не боится простуды, и питомец железного севера смеется над слабым усилием Маинских бурь.

Но такой ли погоды ожидал я в здешнем кротком климате? Более и более удаляясь от севера, радовался я мыслию, что оставляю за собою холод и сырость, все2 сердитое, жестокое и угрюмое в натуре. Там, где течет Маин и Реин, думал я, там небо чисто, дни красны, и одни Зефиры струят воздух; там цветущая Природа ликует в ярком свете лучей солнечных. Но — приезжаю, и нахожу пасмурную осень середи лета. Только я намерен переупрямить погоду; и клянусь Титанами и страшным Стиксом, что не выеду из Франкфурта не дождавшись ясных дней.

Вчера был я только у Виллемера, богатого здешнего Банкира. Мы говорили с ним о новых Парижских происшествиях. Что за дела там делаются! Думал ли наш А* (который уехал отсюда недели за две перед сим) видеть в Париже такия сцены?

Не воображайте,3 чтобы мне скучно было сидеть в своей горнице. Публичная библиотека в трех шагах от трактира. Вчера я брал из нее Фиеско, Шиллерову4 трагедию, и читал ее с великим5 удовольствием от первой страницы до последней. Едва ли не всего более тронул меня монолог Фиеска, когда он, уединясь в тихий час утра, размышляет, лучше ли ему остаться простым гражданином, и за услуги, оказанныя им отечеству, не требовать никакой награды,6 кроме любви своих сограждан, или воспользоваться обстоятельствами и присвоить себе верховную власть в Республике.7 Я готов был упасть перед ним8 на колени и воскликнуть: избери первое! Какая сила в чувствах! Какая живопись в языке! вообще Фиеско тронул меня более, нежели Дон-Карлос, хотя сего последнего видел я на театре, и хотя критика отдает ему преимущество. — Ныне читал я также с великим удовольствием Ифландовы драмы, которыя можно назвать прекрасными семейственными картинами, и которыя верно полюбились бы нашей Публике, естьли бы искусный человек обработал9 их для Руского театра.

В одном трактире со мною живет молодой Доктор Медицины, который вчера пришел ко мне пить чай, и просидел у меня весь вечер. По его мнению все зло в мире происходит от того, что люди не берегут своего желудка. «Испорченный желудок, сказал он, бывает источником не только всех болезней, но и всех пороков, всех дурных навыков, всех злых дел. От чего Моралисты так мало исправляют людей? От того, что они считают10 их здоровыми, и говорят с ними как со здоровыми, тогда, как они больны, — 11и когда бы,11 вместо всех словесных убеждений, надлежало им дать несколько приемов чистительного. Беспорядок душевный бывает всегда следствием телесного беспорядка. Когда в машине нашей находится все в совершенном равновесии; когда все сосуды

85

действуют и отделяют исправно разныя жидкости; одним словом, когда всякая часть отправляет ту должность, которую поручила ей Натура: тогда и душа бывает здорова; тогда12 человек рассуждает и действует хорошо; тогда бывает он мудр и добродетелен, и весел и щастлив.» — И так естьли бы у Калигулы не был испорчен желудок, то он не вздумал бы построить моста13 на Средиземном море? спросил я. — «Без сомнения,14 отвечал мой Доктор: и естьли бы лекарь его догадался дать ему несколько чистительных пилюль, то 15смешное предприятие15 было бы через час оставлено. От чего в златом веке были люди и добры и щастливы? Конечно от того, что они, питаясь только растениями и молоком, никогда не обременяли и не засоряли своего желудка. Наконец скажу вам, что естьли бы я был Государем, то велел бы всех преступников, вместо наказания, отсылать в больницы и лечить до того, пока они сделались бы добрыми людьми и полезными гражданами. Со временем предложу Публике свои мнения и доказательства, которыя, может быть, сделают революцию в Философии. Тогда вспомните, государь мой, что вы от меня слышали.» — Я удивлялся Логике Господина Доктора.

<40>

Июля 30.

Наконец Франкфуртское небо перестало хмурить брови, и прояснилось.1 Пользуясь 2хорошим временем,2 ходил я так много, что теперь чувствую боль в ногах.

3Трактирщик мой водил меня3 по здешним садам. В одном из них встретились мы с хозяином, почтенным стариком и, как сказывают, очень богатым человеком. Узнав от моего вожатого,4 что я путешествующий иностранец, он взял меня за руку и сказал:5 «Я сам покажу вам все то, что можно назвать изрядным в моем саду. Какова эта темная алея?» — В жаркое время тут хорошо прохлаждаться, отвечал я. — «А эта маленькая беседка под ветьвями каштановых дерев?» — Тут прекрасно сидеть ввечеру, когда луна покажется на небе и свет свой прольет сквозь развесистые ветьви на эту бархатную зелень. — «А этот холмик?» — Ах! как бы я желал встретить тут восходящее солнце! — «А этот маленький лесок?» — Тут верно поют весною соловьи, так спокойно6 и весело, как в самых диких местах Природы, ни мало не подозревая, чтобы сюда заманивало их искусство. — «Что вы скажете об этом домике?» — Он построен на то, чтоб быть жилищем Философа,7 любящего простоту, уединение и тишину. — «Теперь вам надобно согласиться выпить у меня чашку кофе». Мы вошли в домик, и сели на деревянных стульях вокруг маленького столика. Нам подали кофе. 8Я с удовольствием поблагодарил хозяина за его гостеприимство.8

В ненастное время казалось мне, что Франкфурт пуст; а теперь кажется, что он очень многолюден — от того, что в дурную погоду сидели все дома, кроме тех, которым уже по крайней нужде надлежало

86

корчится под дождем и топтать ногами грязь на улицах; а теперь, обрадовавшись солнцу, все как муравьи ползут из своих нор.

По своей цветущей и обширной коммерции, Франкфурт есть один из богатейших городов в Германии. Кроме некоторых дворянских фамилий, здесь поселившихся, всякой житель купец,9 то есть, производит какой нибудь торг. На всякой улице множество лавок, наполненных товарами. Везде знаки трудолюбия, промышленности,* изобилия. Ни один нищий не подходил ко мне на улице просить милостыни.

Только не льзя назвать Франкфурт хорошо-выстроенным городом. Домы почти все старинные, и расписаны разными красками, — что для глаз весьма странно.11

Еще скажу то, что здесь в трактирах стол 12очень дешев.12 Мне приносят всегда пять хорошо приготовленных блюд и еще десерт, на двух или трех тарелках, и за это плачу13 не более 50 копеек. Вино также очень дешево. Бутылка молодого рейнвейна стоит 10 копеек, а старого 40. —

После обеда, когда солнце укротило жар лучей своих, вышел я за город. Сады, сельские домики, луга и винограды14 представились глазам моим. Сколько ландшафтов, достойных кисти Салватора Розы или Пуссеневой!

Уединенный домик с садиком, не далеко от большой дороги, прельстил меня, и я пошел к нему по узенькой тропинке. Два мальчика, игравшие на траве, бросились ко мне на встречу; но закричав: это не он! это не Каспар! побежали назад и скрылись в домик. Старое каштановое дерево призывало меня в свою тень — я сел под его ветьвями. Минут через пять мальчики опять выбежали, а за ними вышла женщина лет в тридцать, 15приятная лицем, в белой кофточке и в соломенной шляпке.15 Она села на крыльце, и смотрела с улыбкою 16на играющих мальчиков,16 с такою улыбкою, по которой легко было узнать, что она мать их. Они уговорились бегать в запуски; взявшись за руки, отошли от крыльца шагов тридцать, остановились, выставили вперед грудь и правую ногу, и дожидались, чтобы мать подала им знак. Она махнула им платком,17 и они пустились как из лука стрела. Большой опередил меньшего, прибежал к матери, и закричав: я первый! бросился целовать ее. Меньшой прибежал, и также кинулся к ней на шею. 18Любезная картина семейственного щастия!18 Может быть в городе она бы меньше меня тронула; но среди сельских красот сердце наше живее чувствует все то, что принадлежит к составу19 истинного щастия, влиянного благодетельным Существом в сосуд жизни человеческой. — Прости, уединенный домик! 20Мир, тишина и покой да будут всегда наследственным добром твоих обитателей!20 А ты, ветьвистое дерево! долго, долго еще принимай странников в тень свою — и под кровом шумящих листьев твоих да веселятся они веселием невинности и добродетели!


* 10Это слово сделалось ныне обыкновенным: Автор употребил его первый.10

87

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

<41>

Франкфурт, Июля 31.1

Ныне ездил2 я в деревню Берген, которой имя очень известно:3 подле нее было в 1759 году, 13 апреля, кровопролитное сражение между Французами и соединенною Гановерскою и Гессенскою армиею; последнею командовал Брауншвейгской Принц Фердинанд, а первыми, которые остались победителями, Маршал Брольй.4

В здешней ратуше, называемой Римлянином (Römer), показывают путешественникам ту залу, в которой обедает новоизбранный Император, и где стоят портреты всех Императоров от Конрада I до Карла VI. Кто не пожалеет червонца, тот там же в Архиве может видеть и славную золотую Буллу, или договор Императора Карла IV с Государственными Чинами, написанный на 43 пергаментных 5листах и названный сим именем5 от золотой печати, висящей на черных и желтых шелковых снурках. На сей печати изображен Император, сидящий на троне, 6а с другой стороны6 Римская крепость, или так называемый замок Св. Ангела (il castello di S. Angelo) с словами aurea Roma (золотой Рим), которыя расположены в трех линиях таким образом:

{aur}
ear
oma

Я был и в кафедральной7 церкви Католиков, где по уставу Майнцской Архиепископ коронует избранного Императора. Тут бросилась мне в глаза статуя Марии в белом кисейном платье. Часто ли шьют ей обновы? спросил я у моего провожатого. Из году в год, отвечал он. — Хотя главная церковь в городе принадлежит Католикам, однакожь господствующая Религия во Франкфурте есть Лютеранская, и Католицкому Духовенству запрещено ходить в процессии по улицам. Здесь очень много и Реформаторов, большею частию Французов, выгнанных из отечества Людовиком XIV; но они не могут иметь участия в правлении города, и даже не смеют всенародно8 отправлять своего богослужения, в таком городе, где Жиды имеют Синагогу.9 Такая нетерпимость конечно не служит к чести Франкфуртского Правительства.

88

Жидов считается здесь более 7000. Все они должны жить в одной улице, которая так не чиста, что не льзя итти по ней не зажав носу. Жалко смотреть на сих нещастных людей, столь униженных между человеками!10 Платье их состоит по большой части из засаленных лоскутков, 11сквозь которое11 видно нагое тело. По Воскресеньям, в тот час, когда начинается служба в Христианских церквах, запирают их улицу, и бедные Жиды как невольники сидят в своей клетке до окончания службы; и на ночь запирают их таким же образом. Сверх сего принуждения, естьли случится в городе пожар, то они обязаны везти туда воду и тушить огонь.

Между Франкфуртскими Жидами есть и богатые; но сии богатые живут12 так же нечисто, как бедные. Я познакомился с одним из них, 13умным, знающим человеком.13 Он пригласил меня к себе, и принял очень учтиво. Молодая жена его, родом Француженка, говорит хорошо14 и по-Французски и по-Немецки. С удовольствием провел я у них около двух часов; но только в сии два часа чего не вытерпело мое обоняние!

Мне хотелось видеть их Синагогу. Я вошел в нее как в мрачную пещеру, 15думая: Бог Израилев,15 Бог народа избранного! здесь ли должно поклоняться Тебе? Слабо горели светильники в обремененном гнилостию воздухе. Уныние, горесть, страх, изображались на лице16 молящихся; нигде не видно было умиления; слеза благодарной любви ни чьей ланиты не орошала; ни чей взор в благоговейном восхищении не обращался к небу. Я видел каких-то17 преступников, с трепетом ожидающих приговора к смерти, и едва дерзающих молить судию своего о помиловании. «За чем вы пришли сюда?» (сказал мне тот умный Жид, у которого я был в гостях.) «Пощадите нас! Наш храм был в Иерусалиме: там Всевышний благоволил являться своим избранным. Но разрушен храм великолепный, и мы, рассеянные по лицу земли, приходим сюда сетовать о бедствии парода нашего. Оставьте нас; мы представляем для вас печальную картину.» — Я не мог отвечать ему ни слова, пожал руку его, и вышел вон.

Давно уже замечено, что общее бедствие соединяет людей теснейшим союзом. Таким образом и Жиды, гонимые роком и угнетенные своими сочеловеками, находятся друг с другом в теснейшей связи, нежели мы, торжествующие Християне. Я хочу сказать, что в них видно более духа общественности, нежели в другом народе. Жид, в раздранном рубище, пришел ко мне ныне по утру с разными безделками. У меня сидел Доктор H*. Не покупайте ничего у Жидов, сказал он мне: из них редкой не обманщик. «Не правда, государь мой! отвечал с жаром Израильтянин: мы не бесчестнее Християн.» Сказал, и с сердцем ушел из горницы. Вчера же зашел я к одному Жиду для того, чтобы разменять несколько червонцев на Французские талеры. На столе у него лежала развернутая книга: Мендельзонов Иерусалим. Мендельзон был великой человек, сказал я, взяв книгу в руки. «Вы знаете его? (спросил он у меня с веселою улыбкою.) Знаете и то, что он был одной нации со мною, и носил такую же бороду, как я?» Знаю, отвечал я, знаю. Тут Жид мой бросил на

89

стол талеры, и начал мне хвалить Мендельзона с жаром и восхищением, и заключил свою хвалу повторением, что сей великий муж, сей Сократ и Платон наших времен, был Жид, был Жид! — Здешние Актеры недавно представляли Шекспирову драму, Венецианского Купца. На другой день Франкфуртские Жиды прислали сказать Директору Комедии, что ни один из них не будет ходить в Театр, естьли сия драма, в которой обругана их нация, будет представлена в другой раз. Директор не захотел лишиться части своего сбора, и отвечал, что она будет выключена из списка пиес, играемых на Франкфуртском Театре.

<42>

Августа 1.

Отсюда две дороги в Стразбург: через Дармштат, Гейдельберг и Карлсру, или через Фальц. И ту и другую мне хвалили: избираю1 последнюю. Но как мне хотелось видеть Штарка, придворного Дармштатского Проповедника, то я ныне по утру нанял себе лошадь и поехал в Дармштат верхом. И с этой стороны окрестности Франкфуртския очень приятны; но далее к Дармштату (до которого считается от Франкфурта три мили) места уже не так хороши. Дорога инде очень песчана, инде очень выбита — и потому я еще более утвердился в своем намерении ехать чрез Фальц. Деревни2 все хорошо выстроены, и везде находил я трактиры под разными, отчасти странными вывесками. На последней миле к Дармштату начинается очень хорошая мостовая. Тут открылся мне и город, лежащий близь покрытых лесом гор, и представляющий в сем расстоянии очень изрядную картину.

Остановясь в трактире, послал я слугу с письмецом к Штарку, а сам бросился на кресла отдыхать; но через несколько минут позвали меня обедать. В столовой комнате нашел я человек восемь, порядочно одетых. В том числе был один путешествующий Француз, для которого надлежало всем говорить по-Французски. Молодой человек, приехавший из Стразбурга, подробно рассказывал нам, каким образом за несколько дней пред сим 3бунтовала тамошняя чернь;3 но по-Французски говорил он так худо, что трудно было от смеха удержаться — на пример: ильз-он дешире ла мезон де вилъ; ильз-он бриле (brulé) ле докиман (le documens); иль вуле бандр (pendre) ле машистра (magistrats).* — Тут слуга принес мне печальную весть, что Штарка нет в Дармштате: он уехал к водам в Швальбах. «Господин Проповедник был очень болен, сказал сидевший подле меня человек: Берлинцы зажгли в нем кровь, и наши Медики с трудом могли потушить пожар.»4 От всего сердца жалею о Штарке.


* они разрушили ратушу, они сожгли документы, они хотели повесить служащих магистрата (испорчен. франц.)

90

Дорога человеку добрая слава — и с каким легкомыслием похищаем мы друг у друга сие сокровище! О Шекспир, Шекспир! кто знал так хорошо сердце человеческое, как ты? Кто убедительнее твоего представил все безумство злословия?

Good name in man and woman, dear my Lord,
Is the immediate jewel of their souls.
Who steals my purse, steals trash; ’tis something, nothing;
’Twas mine, ’tis his, and has been slave to thousands;
But he, that filches from me my good name,
Robs me of that, which not enriches him,
And makes me poor indeed
.*

Златые Пифагоровы стихи кажутся медными подле сих строк, которыя всякому человеку, Христианину и Турку, Индейцу и Африканцу, надлежало бы вписать незагладимыми буквами 5в свое сердце.5

Я видел в Дармштате так называемый дом экзерциции, в котором может учиться целый полк, и в котором хранится множество всякого оружия; гулял6 в большом придворном саду; ходил7 по городу, в котором считается не более 3008 домов; потом сел на своего коня и отправился9 назад во Франкфурт.10

Два раза был я в здешнем Театре, но в оба раза, к неудовольствию моему, играли очень неважныя Французо-Немецкия комедии. Внимание мое занимали более зрители, нежели актеры; а заметил я 11единственно то,11 что молодые люди здесь хорошо одеваются, и приходят в Театр не шуметь, а слушать пиесы, или — зевать.

<43>

Маинц. 2 Августа.

Ныне в шесть часов вечера1 приехал я в Маинц в дилижансе или в почтовой карете, в которой поеду до самого Стразбурга.

Какая гладкая дорога от Франкфурта до Маинца! Какие приятные виды! Какия прекрасныя места! Приближаясь к Маинцу, увидел я на левой стороне величественный Реин и тихой Майн, текущие почти рядом; а на правой виноградные сады, которых не льзя обнять глазами. Любезные друзья! как радостно билось мое сердце! Реин! Реин! наконец вижу тебя (думал я) — вижу, и благословляю царя вод Германских в гордом его течении!

Маинц лежит на западном берегу Реина, где впадает в него Майн. В городе улицы узки, хороших домов мало, церквей, монастырей и


* Т. е. «Доброе имя есть первая драгоценность души нашей. Кто крадет у меня кошелек, крадет безделку; он был мой, теперь стал его, и прежде служил тысяче других людей. Но кто похищает у меня доброе имя, тот сам не обогащается, а меня делает беднейшим человеком в свете».

91

монахов 2великое множество.2 — «Угодно ли вам видеть кишки Св. Бонифация, которыя хранятся в церкви Св. Иоанна?» спросил у меня с важным видом наемный слуга. Нет, друг мой! отвечал я: хотя Св. Бонифаций был добрый человек и обратил в Християнство Баварцев, однакожь кишки его не имеют для меня никакой прелести. Поведи меня лучше загород. — Мы вышли с ним за городския ворота. Я сел на берегу Реина, и видел в его водах вечерний луч солнца и картину зеленых берегов.

Возвратясь в трактир, ужинал я за общим столом с путешественниками разных земель. Все пили рейнвейн как воду. Я потребовал у трактирщика бутылку Гохгеймского вина, и притом самого старого, какое только есть у него в погребе. Надобно знать, что Гохгеймское считается самым лучшим из всех Рейнских вин. «Вы конечно поблагодарите меня за этот нектар (сказал мне услужливый трактирщик, ставя передо мною бутылку): я получил его в наследство от моего отца, которого уже тридцать лет нет на свете.» В самом деле вино было очень хорошо, и равно приятно для вкуса и обоняния. Мысль, что пью рейнвейн на берегу Реина, веселила меня как ребенка. Я наливал, пенил, любовался светлостию вина, подчивал сидевших подле меня, и был доволен как царь. Скоро бутылка опорожнилась. Трактирщик уверял меня, что у него есть еще прекрасное Костгеймское вино, полученное им также в наследство 3от отца его,3 которого уже тридцать лет нет на свете. Верю, что оно делает честь памяти покойника, сказал я, — встал и пошел в свою комнату.

<44>

Мангейм, 3 Августа.

Ныне рано поутру выехал я из Маинца в большой почтовой карете с пятью товарищами, и по западному берегу Реина, через Оппенгейм и Вормс. приехал в Мангейм в семь часов вечера.

Сию верхнюю часть Германии можно назвать земным раем. Дорога гладка как стол — везде прекрасныя деревни — везде богатые виноградные сады — везде плодами обремененныя дерева — груши, яблоки и Грецкие орехи растут на дороге (зрелище, в восторг приводящее северного жителя, привыкшего видеть печальныя сосны и по́том орошаемые1 сады, где Аргусы с дубинами стоят на карауле!) И между сими-то щедрыми долинами мчится почтенный, винородный Реин, неся на волнистом хребте2 благословенные плоды своих берегов, плоды, 3веселящие сердце людей в странах отдаленных и не столь облагодетельствованных Природою!3

Но где бедствие не посещает от жен рожденных? Где небо грозными тучами не покрывается? Где слезы4 горести не лиются? Здесь лиются оне, и я видел их — видел тоску поселян нещастных. Реин и Неккер, наполнившись от дождей, яростно разлили воды свои и затопили5 сады,

92

поля и самыя деревни. Здесь неслась часть домика, где обитали перед тем покой и довольствие — тут бурная6 волна мчала запас осторожного, но тщетно осторожного поселянина — там плыла бедная, блеющая овца. Мы должны были ехать по воде, которая в иных местах вливалась к нам в карету. Но самое сие наводнение возвышало великолепие вида, открывшегося нам при въезде в длинную алею, версты за три до Мангейма — алею, которая, будучи облита водою, казалась мостом.7

В Оппенгейме, Курфальцском городе, мы завтракали и пили славное Ниренштеинское вино, которое однакожь показалось мне не так хорошо, как Гохгеймское. — Против Оппенгейма, на другой стороне Реина, стоит высокая пирамида, а на ней лев, держащий в правой лапе большой мечь. Шведской Король, Густав Адольф, поставил сей памятник в 1631 году, перешедши с своей армиею через Реин, разбив Гишпанцев и взяв Оппепгейм.

В Вормсе достойна примечания старинная ратуша, в которой Император Карл V со всеми Имперскими Князьями судил Лютера в 1521 году. 8И ныне еще8 показывают там лавку, на которой лопнул стакан с ядом, для него приготовленным. Путешественники отрезывают по кусочку от того места, где будто бы стояла сия отрава, и почти насквозь продолбили доску.

Мангейм есть прекрасный город. Улицы совершенно регулярны, и перерезывают одна другую прямыми углами: что для глаз — по крайней мере при первом взоре — очень приятно. Ворота Реинския, Неккерския и Гейдельбергския украшены баральефами, хорошо выработанными. В разных местах города есть площади, окруженныя большими домами. Дворец Курфирста построен на том месте, где Неккер сливается с Реином. Естьли бы я не торопился в Швейцарию, то остался бы здесь на несколько недель: так полюбился мне Мангейм!

<45>

Мангейм, Августа 4.

В Академии Скульптуры видел я собрание статуй, и между ими самыя вернейшия копии славных Бельведерских антиков. Надобно удивляться древнему искусству, которое умело влагать душу в мрамор, и прекрасную1 душу. М* с восхищением говорил нам о Лаокооне: я видел эту2 группу, один из прекраснейших памятников Греческого художества,3 и, по мнению некоторых, произведение Фидиасова резца. Утверждают, что она подала Виргилию мысль к описанию нещастного Лаокоонова конца.* Смотря на нее, прочитал я несколько раз сие место в бессмертной Энеиде, которая была у меня в руках:


* Лаокоон, брат Анхизов, не хотел допустить, чтобы Трояне приняли в город деревянную лошадь, в которой скрывались Греческие воины; боги, определившие погибель Трои, наказали его за сие сопротивление.

93

«Другое, ужаснейшее происшествие вселяет трепет в сердца наши. Лаокоон, избранный по жребию в жрецы Нептуновы, торжественно приносил в жертву тучного быка — и вдруг на поверхности тихих вод, от страны Тенедоса, являются… (страшное воспоминание!)… являются два ужасные змия, и рядом плывут к берегу; кровавая глава и грудь их гордо возвышается над волнами; неизмеримый хребет их извивается в кругах бесчисленных; плывут, с шумом рассекают пенистую влагу, и достигают брега. Пламя и кровь в очах их. Страшно шипят они, страшно зияют — и народ в ужасе спасается бегством. — Сии чудовища спешат к Лаокоону; бросаются сперва на двух юных сынов его, и терзают нещастных. Лаокоон стремится с копием на помощь к ним: отец злополучный! Змии обвиваются вокруг его тела, вокруг шеи, и шипят над его головою. Тщетно хочет он освободиться от чудовищ ужасных; руки старца бессильны. Покрытый их нечистым гноем, их ядом смертоносным, Лаокоон стенает — и вопль его до звезд возносится.»

С какою живостию изображена физическая боль в лице терзаемого старца! Как сильно изображена в нем и горесть нещастного родителя, который видит погибель детей своих, и не может спасти их! — Фидиас был Поэт.3

<46>

Стразбург, Августа 6.

Через обширныя, зеленыя равнины — где роскошная Природа в садах и в полях изливает весь тук своего плодородия, и в пенящейся чаше подает смертному 1нектар вдохновения и радости1 — приехал я из Мангейма в Стразбург, вчера в 7 часов вечера.

Приятно, весело, друзья мои, переезжать из одной земли в другую, видеть новые предметы, с которыми, кажется, самая душа наша обновляется, и чувствовать неоцененную свободу человека, по которой он подлинно может назваться царем земного творения. Все прочия животныя, будучи привязаны к некоторым климатам, не могут вытти из пределов, начертанных им Натурою, и умирают, где родятся; но человек, силою могущественной воли своей, шагает из климата в климат — ищет везде наслаждений, и находит их — везде бывает любимым гостем Природы,2 повсюду отверзающей для него новые источники удовольствия — везде радуется бытием своим, и благословляет свое человечество.

А мудрая связь общественности, по которой нахожу я во всякой земле все возможныя удобности жизни, как будто бы нарочно для меня придуманныя; по которой жители всех стран предлагают мне плоды своих

94

трудов, своей промышленности, и призывают меня участвовать в своих забавах, в своих весельях — —

Одним словом, друзья мои, путешествие питательно для духа и сердца нашего. Путешествуй гипохондрик, чтобы исцелиться от своей гипохондрии! Путешествуй мизантроп, чтобы полюбить человечество! Путешествуй, кто только может!

На границе наш постиллион остановился. Vous êtes déjà en France, Messieur, сказал нам худо-одетый человек, подошедши к нашей карете: et je vous en félicite.* Это был осмотрщик, который за свое поздравление хотел взять с нас по нескольку Французских копеек.

Везде в Эльзасе приметно волнение. Целыя деревни вооружаются, и поселяне пришивают кокарды к шляпам. Почтмейстеры, постиллионы, бабы, говорят о революции.

А в Стразбурге начинается новый бунт. Весь здешний гарнизон взволновался. Солдаты не слушаются Офицеров, пьют в трактирах даром, бегают с шумом по улицам, ругают своих начальников и пр. В глазах моих толпа пьяных солдат остановила ехавшего в карете Прелата, и принудила его пить пиво, из одной кружки с его кучером, за здоровье нации. Прелат бледнел от страха, и трепещущим голосом повторял: mes amis. mes amis! — Oui, nous sommes vos amis!** кричали солдаты: пей же с нами! Крик на улицах продолжается почти беспрерывно. Но жители затыкают уши и спокойно отправляют свои дела. Офицеры сидят под окном,3 и смеются, смотря на неистовых. — Я был ныне в Театре, и кроме веселости, ничего не приметил в зрителях. Молодые Офицеры перебегали из ложи в ложу, и от всего сердца били в ладоши, стараясь заглушить 4шум пьяных бунтовщиков,4 который раза три приводил в замешательство актеров на сцене.

Между тем в самых окрестностях Стразбурга толпы разбойников грабят монастыри. Сказывают, что по деревням ездил какой-то человек, который называл себя Графом д’Артуа, и возбуждал поселян к мятежу, говоря, что Король дает народу полную свободу до 15 Августа, и что до сего времени всякой может делать, что хочет. Сей слух заставил 5здешнего начальника5 обнародовать, что одна адская злоба, достойная неслыханного наказания, могла распустить такой слух. —

Здешняя кафедральная церковь есть величественное готическое здание, и башня ея почитается за самую высочайшую пирамиду в Европе. Вошедши во внутренность сего огромного храма, в котором никогда ясного света не бывает, 6не льзя не почувствовать6 благоговения; но кто хочет питать в себе это священное чувство, тот не смотри на баральефы корнизов и колонн, где вы увидите престранныя и смешныя аллегорическия фигуры. На прим. ослы, обезьяны и другие звери изображены в монашеской одежде разных Орденов; иные с важностию идут в процессии, другие прыгают, и пр. На одном баральефе представлен монах с


* Вы уже во Франции, господа, и я вас с этим поздравляю (франц.)

** друзья мои, друзья мои! — Да, мы ваши друзья! (франц.)

95

монахинею в самом непристойном положении. — Богатыя одежды Священников и украшение олтарей показывают за диковинку. Одно серебряное Распятие, подаренное церкви Людовиком XIV, стоит 60 0007 талеров. — По круглой лестнице, состоящей из 725 ступеней, всходил я почти на самый верх башни, откуда без некоторого ужаса не мог смотреть вниз. Люди на улицах представлялись ползающими насекомыми, и целый город, казалось, можно было в минуту измерить аршином. Деревни вокруг Стразбурга едва были приметны; миль за десять и более синелись горы. Говорят, что в самую ясную погоду можно видеть и снежные верхи Альпийских гор; но я не видал их, сколько ни напрягал свое зрение. — Часы сей башни, по разнообразным своим движениям, считались8 некогда чудом Механики; но вероятно, что нынешние гордые художники не так думают. — Между колоколами, из которых самый большой весом в 204 центнера, показывали мне так называемый серебряный, весом в 48 центнеров, и сказывали, что в него благовестят только в Иванов день. Там же хранится большой охотничий рог, 9которым, лет за 400 перед сим, здешние Жиды хотели подать сигнал неприятелю для взятья Стразбурга.9 Заговор открылся; многие из Жидов были созжены, многие разорены, а другие выгнаны из города. В память щастливо разрушенного заговора трубят в этот10 рог всякую ночь два раза. — На стенах колокольни путешественники пишут свои имена, или стихи, или что кому вздумается. Я нашел и Руския следующия надписи: Мы здесь были, и устали до смерти. Высоко! Здравствуй, брат земляк/ Какой же вид!11

В Лютеранской церкви Св. Томаса видел я мраморный монумент Маршала, Графа Саксонского, славное произведение резца Пигалева. Маршал с жезлом своим сходит по ступеням в могилу,12 и с презрением смотрит на смерть, которая открывает гроб.13 На правой стороне два льва и орел, в ужасе и смятении, изображают соединенныя армии, побежденныя Графом во Фландрии. На левой стороне представлена Франция в образе прекрасной женщины, которая, со всеми знаками живой горести, хочет одною рукою удержать его, а другою отталкивает смерть. Печальный Гений жизни обращает к земле свой факел; и на сей же стороне развеваются победоносныя знамена Франции. — Художник хотел, чтобы удивлялись его искусству: по мнению знатоков, он достиг своей цели. Я, не будучи знатоком, смотрел на фигуры — на ту, на другую, на третью — и был в своем сердце так холоден, как мрамор, из которого оне сделаны. Смерть, в образе скелета, одетого 14 мантиею, была мне противна. Древние не так 15изображали ее,15 — и горе новым художникам, пугающим нас такими представлениями!16 На лице Героя желал бы я видеть 17другое выражение.17 Мне хотелось бы, чтобы он имел более внимания к горестной Франции, нежели к гнусному скелету. Коротко сказать, Пигаль, по моему чувству, есть искусный художник, но худой Поэт. — Под сим монументом, в темном своде, поставлен18 гроб, в котором лежит бальзамированное тело Маршала; сердце заключено в сосуде, стоящем на гробе, а внутренность погребена в земле. Людовик XV, по своей чувствительности или по чему иному, не хотел исполнить последнего желания 19Маршала умирающего,19 которое состояло в том, чтобы тело его было созжено. Qu’il ne

96

reste rien de moi dans le monde, сказал он, que ma mémoire parmi mes amis!20* —

Здешний Университет так же почти славен, как Лейпцигской и Геттингенской. Многие Немцы и Англичане приезжают сюда учиться. Только из Стразбургских Профессоров очень не многие известны в ученом свете как Авторы. Их называют ленивыми в сравнении с другими. Может быть, они богатее других; а в Германии бедность делает многих Авторами.21

Наконец о городе скажу вам, что он многолюден;22 но 23что улицы тесны,23 и не льзя похвалить архитектуры домов.

Головной убор женщин здесь 24весьма странен.24 Крепко счесанные и насаленные волосы связываются (т. е. передние с задними) на средине головы; а на верху пришивается маленькая корона. Ничего не может быть 25безобразнее такого убора.25

Что принадлежит до здешнего Немецкого языка, то он очень26 испорчен. В лучших обществах говорят всегда по-Французски.

Я надеялся здесь найти письмо от А*, но не нашел. Когда-то от вас, мои любезные, получу письма! Живы ли вы? Здоровы ли вы? Что с вами делается? Спрашиваю, и никакой Гений не шепчет мне на ухо ответа. Путешествовать приятно, но расставаться с друзьями больно.27

П. П. Мне сказывали, что Лафатер за несколько дней пред сим был в Базеле для свидания с Неккером. Я познакомился здесь с одним Магистром, очень любезным человеком, который водил меня в Университет, в анатомической театр, в медицинской сад, и который ныне за обедом и за ужином пил здоровье отечественных друзей моих. За ужином у нас был превеликой спор между Офицерами о том, что делать в нынешних обстоятельствах честному человеку, Французу и Офицеру? Положить руку на ефес, говорили одни, и быть в готовности защищать правую сторону. Взять абшид, говорили другие. Пить вино и над всем смеяться, сказал пожилой Капитан, опорожнив свою бутылку.

<47>

Базель.

Берегитесь, государи мои! сказал нам в Стразбурге один Офицер, когда я с другими путешественниками садился в дилижанс: дорога не совсем безопасна; в Эльзасе много разбойников. Мы посмотрели друг на друга. «У кого не много денег, тот не боится разбойников» — сказал молодой Женевец, который приехал со мною из Франкфурта. «У меня есть кортик и собака» — сказал молодой человек в красном камзоле, севший


* Пусть в этом мире от меня останется только память, которую сохранят мои друзья! (франц.)

97

подле меня. «Чего бояться!» сказали все мы; поехали, и приехали в Базель благополучно.1

Эльзас есть прекрасная земля.2 Города и деревни, через которыя мы проезжали, все хорошо выстроены. 3На той и на другой стороне дороги плодоносныя поля.3 Лотарингския горы, с развалинами рыцарских и разбойничьих замков, представляют для глаз нечто романическое, и придают разнообразие виду обширных равнин, утомительных для зрения. Сии горы более и более удаляются и темнеют, так что наконец не можно видеть на них ничего, кроме мрака. С другой стороны, за Реином, возвышаются черные хребты Шварцвальдских гор и в неизмеримом расстоянии ограничивают горизонт. Близь дороги изредка попадаются в глаза дерева и маленькия рощицы.

Французская почта гораздо скорее Немецкой. Постиллион (в синем камзоле с красным воротником, и в таких сапогах, которые были бы впору Гиганту в водяной болезни) беспрестанно машет хлыстом,4 и понуждает коней своих бежать рысью. На шести, девяти и двенадцати верстах переменяют лошадей, и на каждой станции надобно платить прогоны вперед, 5нашими деньгами5 копеек по двадцати за милю (lieue). Из Стразбурга выехали мы в шесть часов поутру, а в восемь часов вечера были уже за три версты от Базеля, то есть переехали в день 29 Французских миль, или 87 верст. Тут надлежало нам ночевать, для того что ровно в восемь часов запираются в Базеле ворота, которых уже до утра ни для кого и ни для чего не отворяют.

С молодым человеком в красном камзоле 6успел я6 коротко познакомиться. Он сын придворного Коппенгагенского Аптекаря Беккера, учился в Германии Медицине и Химии (последней у славного Берлинского Профессора Клапрота), и прошел большую часть Германии пешком, один с своею собакою и с кортиком на бедре, пересылая чрез почту чемодан свой из города в город. В Стразбурге заболела у него нога, и принудила его сесть в дилижанс. Теперь хочет он видеть все примечания достойнейшее в Швейцарии, а потом отправится во Францию и в Англию. Со всею нежностию дружбы любит он свою собаку, и дорогою беспрестанно смотрел, бежит ли она за каретою; когда же приметил, мили за две не доезжая до нашего ночлега, что она устала и начала отставать, то, пожелав нам щастливого пути, вышел сам из дилижанса, чтобы брести потихоньку с своим другом. — Здесь в Базеле остановились мы с ним в одном трактире, под вывескою Аиста.

И так я уже в Швейцарии, в стране живописной Натуры, 7в земле свободы и благополучия!7 Кажется, что здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее: дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, 8голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостию помышляю о своем человечестве.8

Базель более всех городов в Швейцарии; но, кроме двух огромных домов Банкира Саразеня, не заметил я здесь никаких хороших зданий, и улицы чрезмерно худо вымощены. Жителей по обширности9 города очень не много, и некоторые переулки заросли травою. Реин разделяет Базель на две части; и хотя сия 10река здесь не так широка, как в

98

Maинце, однакожь, по быстрейшему своему течению и по светлости10а воды своей, показалась мне гораздо приятнее. Только здесь она совершенно пуста; не видно на ней ни одного судна, ни одной лодочки. Не знаю, для чего Базельцы не пользуются выгодами судоходства, производя довольно важный торг с Немцами, и отправляя в Германию полотна, ленты, шелковыя материи и другия произведения своих мануфактур.11

В так называемом Минстере, или главной Базельской церкви, видел я многие старые монументы, с разными надписями, показывающими бедность разума человеческого в средних веках. Монументы Эразма и супруги Императора Рудольфа I были для меня примечательнее 12других. Первый считался12 в свое время ученейшим и остроумнейшим человеком в Европе: в доказательство чего может служить следующий, может быть уже известный вам, анекдот: Эразм, приехав в Лондон, посетил Томаса Моруса, Великого Государственного Канцлера, и, не сказав ему своего имени, вступил с ним в разговор о Политике, Религии и других предметах. Морус, будучи восхищен его разумом и красноречием, вскочил наконец с своего места и воскликнул: ты Эразм или Демон! — Из сочинений13 его самое известнейшее есть Похвала Дурачеству, в котором он смеется над всеми состояниями жизни, а наиболее14 над монашеским, не щадя и самого Папы. Некоторыя шутки конечно довольно остры; но многия грубы, сухи и натянуты — и вообще 15книга сия15 довольно скучна для тех, которые уже читали остроумныя сочинения Вольтеров и Виландов осьмаго-надесять века. — Минстер стоит на высоком месте, обсаженном деревьями, откуда вид очень хорош.

В публичной библиотеке показывают многия редкия рукописи и древния медали, которых цену знают только Антикварии16 и Нумисматографы; а что принадлежит до меня, то я с большим примечанием и удовольствием смотрел там на картины славного Гольбеина, Базельского уроженца и друга Эразмова. Какое прекрасное лице у Спасителя на вечери! Иуду, как он здесь представлен, узнал бы я 17всегда и везде.17 В Христе, снятом со креста, не видно ничего божественного; но как умерший человек изображен он весьма естественно.18 По преданию рассказывают, что Гольбеин писал его с одного утопшего Жида. Страсти Христовы изображены на осьми картинах. В ратуше есть целая зала, расписанная альфреско Гольбеином. Знатоки говорят о сем живописце, что фигуры его 19вообще весьма хороши;19 что тело писал он живо,20 но одежду очень дурно. — В ограде церкви Св. Петра, на стене за решеткою, видел я и славный танец мертвых, который, по крайней мере отчасти, считают21 за Гольбеинову работу. Смерть ведет на тот свет людей всякого состояния: и Папу и Нимфу радости, и Короля и нищего, и доброго и злого. Не будучи знатоком, могу сказать, что конечно не одно воображение и не одна кисть произвели сей ряд фигур: столь хороши некоторыя, и столь дурны прочия!22 Я заметил три или четыре лица, весьма выразительныя, и конечно достойныя левой Гольбеиновой руки.* Впрочем вся картина испорчена воздухом и сыростию.


* Гольбеин писал левою рукою.

99

Между прочими Гольбеиновыми картинами, которыми гордится Базель, есть прекрасный портрет одной молодой женщины, славной в свое время. Живописец изобразил ее в виде Лаисы (по чему легко можно догадаться, какого роду была слава ея), а подле нее представил Купидона, облокотившегося на ея колени, и держащего в руке стрелу. Сия23 картина найдена была на олтаре, где народ поклонялся ей под именем Богоматери; и на черных рамах ея написано золотыми буквами: Verbum Domini manet in aeternum (слово Господне пребывает вовеки).

Кабинет Господина Феша есть достойный предмет любопытства всех путешественников, любящих искусство. Его ценят во 150 000 талеров. Конечно не многие из частных24 людей в Европе имеют такое собрание прекрасных картин, и конечно не многие из богачей имеют такой вкус, как Г. Феш. Но сколько завидны драгоценныя его картины, столько же, или еще более, завиден для меня и тот прекрасный вид, которым наслаждается сей любимец фортуны, смотря из окон своего кабинета на величественный Реин, и взором своим 25следуя за его течением25 между двумя великими государствами. Тут Франция, Швейцария и Германия представляются глазам в разнообразной картине, под голубым сводом неба — и я мог бы целый день неподвижно простоять в сем магическом кабинете, смотреть и тихо в душе восхищаться, естьли бы не побоялся быть в тягость Господину Фешу. — На дворе перед его домом показывают деревянную и очень26 топорно выработанную статую Императора Рудольфа I. Он представлен сидящим на троне в порфире и со всеми знаками своего достоинства. Его избрали в Императоры в самое то время, когда он войсками своими окружил Базель; после чего отворили ему городския ворота — и он жил здесь, сказывают, точно в том доме, в котором живет теперь Г. Феш.

Ныне за обедом был я свидетелем трогательного явления. Пожилой человек, Кавалер Св. Людовика, сидел на конце стола с пожилою дамою. На лицах их изображалась горесть и бледность изнеможения. Они не брали участия в общем разговоре; взглядывали иногда друг на друга, и утирали платком покрасневшие глаза свои. Все смотрели на них с почтительным сожалением и с видом скрываемого любопытства. Молодой Женевец, сидевший подле меня, сказал мне на ухо: это знатный Французский дворянин с своею женою, который по нынешним обстоятельствам должен был бежать из Франции. В то время, как подавали нам десерт, вошли в залу молодой человек и молодая дама в дорожном платье. Mon père! ma mère! mon fils! ma fille!* — и при сих восклицаниях Кавалер Св. Людовика и сидевшая подле него дама вдруг очутились на средине комнаты в объятиях молодых людей. Глубокое молчание в зале — все мы, сидевшие за столом, казались оцепеневшими: один держал в руке бисквит, другой рюмку, и остался неподвижен в сем положении; те, которые говорили 27и замолчали, не успели затворить рта,27 устремив взоры свои на обнимающуюся группу. Ты пролетела, минута молчания и тишины! но глубокия черты оставила ты в моем сердце, которыя


* Отец! мать! сын! дочь! (франц.)

100

всегда будут воспоминать мне чувствительность людей — ибо она превратила нас в камень, когда мы увидели отца и мать, сына и дочь, с жаром, с восторгом обнимающих друг друга! — Наконец Кавалер Св. Людовика, отирая лиющиеся слезы свои, оборотился к нам и сказал прерывающимся голосом: Простите, государи мои, простите радостному исступлению нежных родителей, которые трепетали о жизни милых детей своих,* но, благодаря Всевышнего! видят их в целости и прижимают к своему сердцу! Мы лишились своего имения и отечества; но когда жив сын наш, когда жива дочь наша, то забываем все прочее горе! Потом, держа друг друга за руки, вышли они из залы. Все мы встали, пошли за ними, и нашедши на крыльце слугу их, окружили его и требовали, чтобы он объяснил нам виденную нами сцену. — «Я могу вам сказать 28единственно то,28 отвечал он, что бунтующие поселяне хотели убить моего господина; что он принужден был искать спасения в бегстве, оставив замок свой в огне и в пламени, и не зная об участи детей своих, которыя были в гостях у брата его, и которыя теперь, по его письму, благополучно сюда приехали.» —

Естьли вы в полдень спросите здесь, который час? то вам скажут в ответ: по общим часам двенадцать, а по Базелъским час — то есть, здешние часы идут всегда впереди29 против общих. Напрасно будете вы приступать к Базельцам и требовать, чтобы они сказали вам подлинную причину сей странности. Никто ее не знает; но за старое предание рассказывают, что будто бы причиною того был некогда уничтоженный заговор — и таким образом: Некоторые зломыслящие люди в Базеле уговорились в двенадцать часов ночи собраться и перерезать в городе всех судей; один из Бургомистров узнал о том, и велел на колокольне главной церкви ударить час, вместо двенадцати; каждый из заговорщиков подумал, что назначенное время уже прошло, и возвратился домой — после чего все Базельцы, в память щастливой Бургомистровой выдумки, переставили часы свои часом вперед. По другому преданию, сделалось сие во время Базельского Церковного Собора,30 для того, чтобы ленивые Кардиналы и Епископы вставали и собирались ранее. — Как бы то ни было, только Базельцы уже привыкли обманывать себя во времени дня, и народ почитает сей обман за драгоценное право своей вольности.31

Хотя в Базеле народ не имеет законодательной власти и не может сам избирать начальников, однакожь правление сего Кантона можно назвать отчасти демократическим; потому что каждому гражданину открыт путь ко всем достоинствам в Республике, и люди самого низкого состояния бывают Членами Большого и Малого Совета, которые32 дают законы, объявляют войну, заключают мир, налагают подати, и сами избирают 33Членов своих.33 — Хлебники, сапожники, портные, играют часто важнейший роли в Базельской Республике.34

Во всех жителях видна здесь какая-то важность, похожая на угрюмость, которая для меня не совсем приятна. В лице, в походке и во всех


* Слово в слово с Французского; но галлицизмы такого рода простительны.

101

ухватках имеют они много характерного.35 — В домах36 граждан и в трактирах соблюдается отменная чистота, которую путешественники называют вообще Швейцарскою добродетелию. — Только женщины здесь отменно дурны; по крайней мере я не видал ни одной хорошей, ни одной изрядной.37

В семи верстах от Базеля находится так называемая пустыня, или 38обширный сад,38 принадлежащий одному из здешних богачей. Туда ходил я пешком с двумя молодыми Берлинцами, здесь живущими. Кажется, будто бы искусство не имело никакого участия в разведении39 сего сада. Надобно везде ходить по узеньким тропинкам и взбираться на утесы по каменным ступеням. Инде видишь частый, зеленый кустарник — инде глубокий пещеры, или разбросанные шалаши. Во глубине дикого грота, где чистая вода, струясь40 с высоких камней, ископала себе маленькой бассейн, стоит монумент покойного Геснера, печальною дружбою сооруженный… Поздно, поздно приехал я в Швейцарию: умолк41 голос нежного певца ея!42 В сем тихом гроте, в сем святилище меланхолии, душа чувствует томное уныние и погружается наконец в сладкую дремоту. Здесь изобразил бы я Ночь, Сон и Смерть, как они, по описанию Павзаниеву, на Ципселовом сундуке изображены были.* — Мы сходили в подземный храм Прозерпины, и видели образ сей богини, освещаемый слабым светом тихо горящих лампад. Чрезвычайный холод и сырость не позволили нам ни минуты пробыть там.44 — Мы обедали в местечке Арлейсгейме, принадлежащем Базельскому Епископу, и в семь часов возвратились назад в Базель.45

Верстах в двух или в трех отсюда, где построена так называемая гошпиталь Св. Якова, было некогда жестокое сражение между Французами и Швейцарами, которые почти все легли на месте. Базельские жители всякой год в Мае месяце приходят туда воспевать геройския дела своих предков и пить красное вино, называемое Швейцарскою кровью.

Я имел любопытство видеть тот дом, в котором жил Парацельс. Сказывают, что в саду, принадлежащем к сему дому, и поныне46 находят еще огарки из химических или алхимических печей сего чудного человека, которому, по признанию Ученых, обязана Медицина многими минеральными лекарствами, и ныне с великою пользою употребляемыми, но который 47от страшного хвастовства своего47 прослыл шарлатаном в целой Европе.** —

Вообразите, что новый мой знакомец Б*, с которым я уговаривался вместе путешествовать по Швейцарии, умирает — умирает от любви! Здесь в трактире живет молодая дама из Ивердона. Сегодни ужинала она за общим столом, сидела подле Б* и несколько раз начинала с ним


* Ночь представлена была в виде молодой женщины, держащей в своих объятиях двух мальчиков, 43белого и черного;43 один спал, а другой казался спящим; один означал сон, а другой смерть.

** Пишут, что он часто лекции свои начинал так: «Знайте, о Медики! что колпак мой ученее всех вас, и что борода моя опытнее ваших Академий. Греки, Римляне, Французы, Италиянцы! я буду вашим царем».

102

говорить. Нежное сердце моего Датчанина растопилось от огненных ея взоров. Он весь покраснел, забыл пить и есть, и только что подчивал красавицу; а при конце ужина подал ей записную книжку свою и карандаш, прося, чтобы она написала ему какое нибудь наставление. Красавица взяла книжку, карандаш — взглянула на него 48умильно, нежно48 — и написала по-Французски: Сердце, подобное вашему, не имеет нужды в наставлениях; следуя своим побуждениям, оно следует предписаниям добродетели — написала и подала ему с улыбкою. Madame! сказал восхищенный Б* …Madame!…* В самую сию минуту все из за-стола встали, и красавица, присев перед ним, подала руку своему брату и ушла. Б* стоял, смотрел в след за нею, и наконец сказал мне, когда я подошел к нему, что он едва ли может завтра ехать со мною в Цирих, чувствуя себя очень нездоровым.

<48>

Базель, Августа 9.

Молодая Дама из Ивердона ныне поутру уехала, и Датчанин Б* исцелился от любовной своей болезни. Вместе с ним наняли мы здесь извощика, или так называемого кучера (Kutscher), который за два луидора с талером повезет нас в Цирих на паре жирных лошадей, в двуместной старомодной карете; и таким образом за 60 верст платим мы 17 руб. В Швейцарии нет почты. — Ступайте, господа! кричит нам почтенный извощик Швейцарской в плисовом фраке: ступайте! чемоданы ваши привязаны. И так простите!

<49>

В карете дорогою.1

Уже я наслаждаюсь Швейцариею, милые друзья мои! Всякое дуновение ветерка проницает, кажется, в сердце мое и развевает в нем чувство радости. Какия места! какия места! Отъехав от Базеля версты две, я выскочил из кареты, упал на цветущий берег зеленого Реина, 2и готов был в восторге целовать землю.2 Щастливые Швейцары! всякой ли день, всякой ли час благодарите вы Небо 3за свое щастие, живучи3 в объятиях прелестной Натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов,4и служа одному Богу? Вся жизнь ваша есть конечно приятное сновидение,4 и самая роковая стрела должна кротко влетать


* Сударыня!… Сударыня!… (франц.)

103

в грудь вашу,* не возмущаемую свирепыми5 страстями! — Так, друзья мои! я думаю, что ужас смерти бывает следствием 6нашего уклонения6 от путей Природы. Думаю, и на сей раз уверен, что он не есть врожденное чувство нашего сердца. Ах! естьли бы теперь, в самую сию минуту, надлежало мне умереть, то я со слезою любви упал бы во7 всеобъемлющее лоно Природы, с полным уверением, что она зовет меня к новому щастию; что изменение существа моего есть возвышение красоты, перемена изящного на лучшее. И всегда, милые друзья мои, всегда, когда я духом своим возвращаюсь в первоначальную простоту натуры человеческой — когда сердце мое отверзается впечатлениям красот Природы — чувствую я то же, и не нахожу в смерти ничего страшного. Высочайшая Благость не была бы высочайшею Благостию, естьли бы Она с которой нибудь стороны не усладила для нас всех необходимостей — и с сей-то услажденной стороны должны мы прикасаться к ним устами нашими! — Прости мне, мудрое8 Провидение, естьли я когда нибудь как буйный младенец, проливая слезы досады, роптал на жребий человека! Теперь, погружаясь в чувство Твоей благости, лобызаю невидимую руку Твою, меня ведущую! —

Мы едем подле Реина, с ужасным шумом и волнением стремящегося между тихих лугов и садов виноградных. Тут мальчики и маленький девочки играют, рвут цветы и бросают ими друг в друга; там покойный селянин, насвистывая веселую песню, поправляет в саду своем сошки, увитыя гибким виноградным стеблем — смотрит на проезжих, и ласковым мановением желает им доброго дня. — Высокия горы у нас перед глазами; но Альпы скрываются еще в лазури отдаления. Юра изгибает за нами хребет свой, отбрасывающий синюю тень на долины. — — Нет, я не могу писать; красоты, меня окружающия, отвлекают глаза мои от бумаги.

<50>

Реинфельден, Австрийской городок.

И так я теперь во владении нашего Союзника! — Кучер наш кормит своих лошадей хлебом, а я сижу в трактире под окном,1 и смотрю на Реин, которого пена чуть до меня не долетает.


* Читатель, может быть, вспомнит о стрелах Аполлоновых, которыя кротко умерщвляли смертных. Греки в мифах своих передали нам памятники нежного своего чувства. Что может быть в самом деле нежнее сего вымысла, приписывающего разрушение наше действию вечноюного Аполлона, в котором Древние воображали себе совершенство красоты и стройности?

104

<51>

Брук.

Мы обедали в маленькой Швейцарской деревеньке, куда в одно время с нами приехала Француженка в печальном платье, с девятилетним сыном и с белкою. Печальное платье, бледное лице и томность в глазах, делали ее привлекательною для меня, а еще более для моего мягкосердечного Б*. «Я надеюсь, сударыня, что вы позволите нам вместе с вами обедать» — сказал он ей с таким видом и таким голосом, который для Датчанина был очень нежен. «Естьли это не будет вам противно» — отвечала Француженка с приятным движением головы. «Господин трактирщик!» закричал мой Б* повелительным голосом: «вы конечно не заставите нас жаловаться на худой обед?» Увидите, отвечал Швейцар с некоторою досадою, поправив на голове своей шапку. — «Швейцары добрые люди» — сказала Француженка с улыбкою, сев за накрытый стол — «только немного грубоваты.» Поставили кушанье: Б* резал, раздавал, и всячески старался услуживать Даме и сыну ея. Он не мог утерпеть, чтобы не спросить у нее, по ком носит она траур. «По брате, отвечала Француженка 1со вздохом. Он1 писал ко мне из Т* о своей болезни; я поехала к нему с маленьким своим Пьером, и — нашла его лежащего во гробе.» Тут обтерла она слезу, которая выкатилась из правого глаза 2ея, как сказал бы Йорик.2 — А в каких летах был ваш братец? спросил Б* и заставил меня от досады повернуться на стуле. — «Старее меня пятью годами» — отвечала она, и обтерла другую слезу, блиставшую на нижней реснице левого глаза ея. Господин Б*! сказал я: вы оскорбляете чувствительность Госпожи N.N. горестными воспоминаниями. Я этого не думал (отвечал он покрасневши), право не думал. Простите меня, сударыня! «Рана в сердце моем так еще свежа, сказала она, что кровь не переставала из нее литься.» — Маленькой Пьер бросил ложку, посмотрел на мать, встал, подбежал к ней, начал целовать ея руку, и между поцелуями взглядывал на нее так умильно, и говорил ей так нежно: маменька, не плачьте! не плачьте, любезная маменька! что я пошел в карман за белым платком, а Б* в восторге вскочил со стула, схватил руку3 ея, которою обнимала она сына своего, и прижал ее к своим губам. В самую сию секунду вошел трактирщик. Ба! что это? сказал он 4грубым голосом:4 я думал, что вы обедаете. Никто не отвечал ему. Госпожа N.N. высвободила свою руку (на которой осталось розовое пятно), и томным взором наказала чувствительного Б* за нескромный жар его. Вели подать нам кофе, сказал я трактирщику; но он стоял как вкопанной, выпучив5 глаза на Француженку, которой бледныя щеки, от внутреннего ея движения, покрылись алым румянцем. Между тем она указала маленькому Пьеру место его. Б* сел на свое, и мы принялись за десерт. Госпожа N.N. успокоилась, и рассказала нам, что она возвращается теперь к своему мужу, который родом Швейцар, но по торговым делам жил долгое время во Франции, и будучи в Т*, влюбился в нее, сыскал ея любовь, женился на ней и переехал жить в К*. Он очень щастлив, сударыня (сказал я), имея

105

такую супругу; но он конечно достоин своего щастия, потому что вы нашли его достойным любви вашей. — Тут кучер6 объявил нам, что лошади впряжены. Надобно было расплатиться с трактирщиком и проститься с нежною Француженкою. Она позволила нам расцеловать своего Пьера, — из чего вышла опять чувствительная сцена, и вот каким образом. В самую ту минуту, как Б* обнимал маленького Пьера, резвая белка, прыгавшая по столу, вскочила ему на голову, и передними своими лапками так ласково ухватила его за нос, что он закричал. Госпожа N.N. ахнула; а трактирщик, стоявший у дверей, захохотал во все горло. Белку стащили с головы моего приятеля, и маленькой Пьер, вертя ее за хвост, кричал: ах, белка! злая белка! на что ты схватила за нос Господина Б*? Учтивый приятель мой уверял Госпожу N.N., что ему не приключилось в самом деле никакого вреда, кроме испуга. «Ах, государь мой! сказала она: я вижу кровь, я вижу кровь!»… и белым своим платком обтерла две красные капли на его переносице. «Ах, сударыня! отвечал Б*, будучи тронут до глубины сердца: как мне благодарить вас за вашу попечительность! Воспоминание об ней будет для меня всегда приятнейшим воспоминанием; и самой вашей белки я никогда не забуду.» Госпожа N.N. подарила ему трубочку Английского пластыря, желая, чтобы целительная сила его загладила преступление ея зверка.7 Тут мы снова простились, получив от нее адрес ея, и записав ей наши имена. Маленькой Пьер проводил нас до кареты. Милая Француженка смотрела из окна,8 когда мы садились. Простите, сударыня, простите! кричал ей Б*. Простите! отвечала она. Простите! кричал маленькой Пьер, кивая головою. — Мы поехали, и долго еще говорили о любезной Госпоже N.N., которая в воображении моего Б* затемнила образ молодой Госпожи из Ивердона. —

Проезжая через одну деревню, увидели мы великое стечение народа; велели кучеру остановиться, вышли из кареты и втерлись в толпу. Тут вязали одного молодого человека, который со слезами просил, чтобы его освободили. Что такое он сделал? спросили мы. «Он украл, украл два талера в лавке» — отвечали нам вдруг человека четыре: «у нас никогда не бывало воровства; это бродяга, пришедший из Германии; его надобно наказать.» — Однакожь он плачет, сказал я: добродушные Швейцары! пустите его! — «Нет, его надобно наказать, чтобы он перестал красть» — отвечали мне. По крайней мере, добродушные Швейцары, накажите его так, как отцы наказывают детей своих за их проступки, — сказал я, и пошел9 к своей карете. — Может быть ни в какой земле, друзья мои, не бывает так мало преступлений, как в Швейцарии, а особливо воровства, которое считается10 здесь за великое злодеяние. О разбоях и убивствах совсем не слышно; мир и тишина царствуют в щастливой Гельвеции. —

Спускаясь с высокой горы, которая висит над городом, мог я обнять глазами великое пространство; и все сие пространство усеяно щедротами Натуры.11 Здесь мы ночуем; а завтра поутру будем в Цирихе.

106

<52>

Цирих.

С отменным удовольствием подъезжал я к Цириху; с отменным удовольствием смотрел на его приятное местоположение, на ясное небо,1 на веселыя окрестности, на светлое, зеркальное озеро, и на красные его берега, где нежный Геснер рвал цветы для украшения пастухов и пастушек своих; где душа бессмертного Клопштока наполнялась великими идеями о священной любви к отечеству, которыя после 2с диким величием излились2 в его Германе; где Бодмер собирал черты для картин своей Ноахиды, и питался духом времен Патриарших; где Виланд и Гете в сладостном упоении обнимались с Музами, и мечтали для потомства; где Фридрих Штолберг, сквозь туман двадцати девяти веков, видел в духе своем древнейшего из творцев Греческих, певца богов и Героев, седого старца Гомера, лаврами увенчанного, и песнями своими восхищающего Греческое юношество — видел, внимал, и в верном отзыве3 повторял песни его на языке Тевтонов;* где наш Л* бродил с любовною своею грустию, и всякой цветочик со вздохом посвящал Веймарской своей богине. —

Мы приехали сюда в 10 часов утра. В трактире, под вывескою Ворона, отвели нам большую, светлую комнату. Обширное Цирихское озеро разливается у нас перед глазами, и почти под самыми нашими окнами4 вытекает из него река Лиммата, которой шумное и быстрое стремление приятным образом отличается от тихой зыби вод его; прямо против нас, за озером, стоят высокия горы в утес; далее, в сторону, видны Швицкия, Унтервальденския и другия высочайшия и снегом покрытыя горы, составляющия для меня совершенно новое зрелище; и все это могу я видеть вдруг, сидя под окном5 в своей комнате. — Нам принесли кушанье. После обеда пойду — нужно ли сказывать, к кому?

В 9 часов вечера. Вошедши в сени, я позвонил в колокольчик, и через минуту показался сухой, высокой, бледный человек, в котором мне не трудно было 6узнать — Лафатера.6 Он ввел меня в свой кабинет. Услышав, что я тот Москвитянин, который выманил у него несколько писем, 7Лафатер поцеловался со мною7 — поздравил меня с приездом в Цирих — сделал мне два или три вопроса о моем путешествии — 8и сказал: «Приходите8 ко мне в шесть часов; теперь я еще не кончил своего дела. Или останьтесь в моем кабинете, где можете читать и рассматривать, что вам угодно. Будьте здесь как дома.» — Тут он показал мне в своем шкапе несколько фолиантов, с надписью: Физиогномический Кабинет, и ушел. Я постоял, подумал, сел и начал разбирать физиогномические рисунки. Между тем признаюсь вам, друзья мои, что сделанный мне прием оставил во мне не совсем приятныя впечатления. Уже ли я надеялся, что со мною обойдутся дружелюбнее, и услышав мое имя, окажут более


* Т. е. Немцов. — Штолберг перевел Илиаду.

107
И. К. Лафатер

И. К. Лафатер

ласкового удивления? Но на чем же основывалась такая надежда? Друзья мои! не требуйте от меня ответа, или вы приведете меня в краску. Улыбнитесь про себя насчет ветреного, безрассудного самолюбия человеческого, и предайте забвению слабость вашего друга. — Лафатер раза три приходил опять в кабинет, запрещал мне вставать со стула, брал книгу или бумагу, и опять уходил назад. Наконец вошел9 он с веселым видом, взял меня за руку и повел — в собрание Цирихских Ученых, к Профессору Брейтингеру, где рекомендовал меня хозяину и гостям, как своего приятеля. Небольшой человек с проницательным взором, — у которого Лафатер пожал руку сильнее, нежели у других, — обратил на себя мое внимание. Это был Пфенингер, издатель Християнского Магазина, и Лафатеров друг. При первом взгляде показалось мне, что он очень похож на С. И. Г., и хотя, рассматривая лице его по частям, увидел я, что глаза у него другие, лоб другой, и все, все другое; однакожь первое впечатление осталось, и мне никак не можно было разуверить себя в сем сходстве. Наконец я положил, что хотя и нет между ими сходства в наружной форме частей лица, однакожь оно должно быть во внутренней структуре мускулов!! Вы знаете, друзья мои, что я еще и в Москве любил заниматься рассматриванием лиц человеческих, искать сходства там, где другие его не находили, и проч. и проч. а теперь, будучи обвеян воздухом того города, который можно назвать колыбелию новой Физиогномики, Метопоскопии, Хиромантии, Подоскопии — теперь и вы бойтесь мне на глаза показаться! — Честные Швейцары курили табак и пили чай, а Лафатер рассказывал им о свидании своем с Неккером. Послушаем, что он говорит об нем. «Естьли бы хотел я вообразить совершенного Министра, то представил бы себе Неккера. Лице, голос и движения не изменяют у него

108

сердцу. Вечное спокойствие есть его стихия. Однакожь он не рожден великим, так как Невтон, Вольтер, и проч. Великость его есть приобретение; он сделал из себя все возможное.» Лафатер видел его в самый тот час, как он решился повиноваться воле Короля и Национального Собрания, и посвятив10 сердечный вздох спокойному пристанищу, ожидавшему его при подошве горы Юры,* возвратиться в бурный Париж. — Я был слушателем в беседе Цирихских Ученых, и к великому своему сожалению не понимал всего, что говорено было: потому что здесь говорят самым нечистым Немецким языком. Через час Лафатер взял шляпу, и я пошел с ним вместе. Он проводил меня до трактира, и простился со мною до завтрашнего дня.

Вы конечно не потребуете от меня, чтобы я в самый первый день личного моего знакомства с Лафатером описал вам душу и сердце его. На сей раз могу сказать единственно то,13а что он имеет весьма почтенную наружность: прямой и стройный стан, гордую осанку, продолговатое бледное лице, острые14 глаза и важную мину. Все его движения живы и скоры; всякое слово говорит он с жаром.15 В тоне его есть нечто учительское или повелительное, происшедшее конечно от навыка16 говорить проповеди, но смягчаемое видом непритворной искренности и чистосердечия. Я не мог свободно говорить с ним, первое потому, что он, казалось, взором своим заставлял меня говорить как можно скорее; а второе потому, что я беспрестанно боялся не понять его, не привыкнув к Цирихскому выговору.17

Пришедши в свою комнату, почувствовал я великую грусть; и чтобы не дать ей усилиться в моем сердце, сел18 писать к вам, любезные, милые друзья мои! Для того, чтобы узнать всю привязанность нашу к отечеству, надобно из него выехать; чтобы узнать всю любовь нашу к друзьям, надобно с ними расстаться.19

Какая приятная, тихая мелодия нежно потрясает нервы моего слуха! Я слышу пение; оно несется из окон соседнего дома. Это голос юноши — и вот слова песни:

«Отечество мое! любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить; умру твоим нежнейшим сыном.


* Где он теперь провождает тихие дни свои; но может ли единообразная, непрерывная, праздная тишина быть щастием для того, кто привык уже к деятельной жизни государственного человека? Сия жизнь, при всех своих беспокойствах, имеет в себе нечто весьма приятное, и Неккер, при шуме горных ветров, потрясающих уединенное жилище его, томится в унынии. Размышляя11 о протекших часах, посвященных им благу Французов, он внутренне укоряет сей народ неблагодарностию, и взывает с Царем Леаром:12 Blow winds, rage, blow! I tax not you, you elements, with unkindness; I called not you my children; I never gave you kingdom! («Шумите, свирепые ветры, шумите! я не жалуюсь на свирепость вашу, раздраженные стихии! вы не дети мои; вам не отдавал я царства.») Читая сие место в новой книге его, sur l’Administration de M. Nekker, par lui-même <«O правлении г. Неккера, им самим описанном». — франц.>,13 я готов был заплакать.13 Французы! вы кричали некогда: «да здравствует Нация, Король и Неккер!» а теперь кто из вас думает о Неккере?

109

Отечество мое! ты все в себе вмещаешь, чем смертный может наслаждаться в невинности своей. В тебе прекрасен вид Природы; в тебе целителен и ясен воздух; в тебе земныя блага рекою полною лиются.

Отечество мое! любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить; умру твоим нежнейшим сыном.

Мы все живем в союзе братском; друг друга любим, не боимся, и чтим того, кто добр и мудр. Не знаем роскоши, которая свободных в рабов, в тиранов превращает. На что нам блеск искусства, когда Природа здесь сияет во всей своей красе — когда мы из грудей ея пием блаженство и восторг?

Отечество мое! любовию к тебе горит вся кровь моя; для пользы твоея готов ее пролить; умру твоим нежнейшим сыном.»

Голос умолк; тишина ночи царствует в городе. Простите, друзья мои!

<53>

11 Августа, в 10 часов вечера.

Пришедши в 11 часов к Лафатеру, нашел я у него в кабинете жену владетельного Графа Штолберга, которая читала про себя какой-то манускрипт, между тем как хозяин (ΝB.. в пестром своем шлафроке) писал письма. Через полчаса комната его наполнилась гостями. Всякой чужестранец, приезжающий в Цирих, считает1 за должность быть у Лафатера. Сии посещения могли бы иному наскучить; но Лафатер сказал мне, что он любит видеть новых людей, и что от всякого приезжего можно чему нибудь научиться. Он повел нас к своей жене, где пробыли мы с час2 — поговорили о Французской революции, и разошлись. После обеда я опять пришел к нему, и нашел его опять занятого делом. К тому же всякую четверть часа кто нибудь входил к нему в кабинет, или требовать совета, или просить милостыни. Всякому отвечал он без сердца, и давал, что мог. Между тем я познакомился с живописцем Липсом, который не давно приехал из Италии, и живет у него в доме. К нам пришел еще Пфенингер, с которого Липс начал списывать портрет, и с которым мы проговорили3 до самого вечера; а хозяин ушел от нас в четыре часа, и не возвращался.

О городе скажу вам, что он не прельщает глаз, и кроме публичных зданий, на прим. ратуши4 и проч., не заметил я очень хороших или огромных домов; а многия улицы или переулки не будут 5ни в сажень шириною.5

В здешнем арсенале показывают стрелу, которою славный Вильгельм Тель сшиб яблоко с головы своего сына и застрелил Императорского Губернатора Гейслера, — что было знаком к общему бунту. — В публичной Цирихской библиотеке между прочими манускриптами хранятся три Латинския письма от шестнадцатилетней Анны Гре к Реформатору Буллингеру, писанныя собственною ея рукою, и наполненныя чувствами сердечного благочестия. Разныя места, приведенный ею в сих письмах из

110

Еврейских и Греческих книг, показывают, что она знала и тот и другой язык. Такая ученость в шестнадцатилетней девице могла бы и ныне удивить нас: что же тогда? Нещастная Гре! ты была украшением своего времени, и скончала цветущую жизнь6 столь ужасным образом! Трон был тебе погибелью.

<54>

Августа 12.

Ныне рано поутру прислал за мною Лафатер, чтобы вместе с ним и с некоторыми из друзей его итти обедать к деревенскому Священнику Т*. Это путешествие утомило меня до крайности. Надобно было всходить по камням на высокую и крутую гору. Некоторые из наших сопутников, для облегчения своего, скинули с себя кафтаны, и шли в одних камзолах. На вершине горы мы остановились отдохнуть и полюбоваться прекрасными видами, которые наградили меня за все претерпенное мною. «Удивительно ли (сказал мне Г. Гес, указывая рукою на светлое озеро, на горы и плодоносныя долины), удивительно ли, что Швейцары так привязаны к своему отечеству? Смотрите, сколько красот здесь рассеяно!» — На узкой долине между гор, в семи верстах от Цириха, лежит та маленькая деревенька, которая была целию нашего путешествия. Там принял нас добродушный Священник со всеми знаками дружелюбия. Вместе с ним вышли к нам на встречу жена его и две дочери, которыя всякому живописцу могли бы служить образцем красоты, и которыя напомнили мне Томсоновы стихи:

As in the hollow breast of Appenine,
Beneath the shelter of encircling hills,
A myrtle rises, far from human eye,
And breathes its balmy fragrance o’er the wild:
So flourish’d blooming, and unseen by all,
The sweet Lavinia.* — —

Сестры прелестницы! я хотел бы щастливою чертою пера изобразить красоту вашу, которую сама Натура возлелеяла; хотел бы сравнять бело-румяныя щеки ваши с чистым снегом высоких гор, когда восходящее солнце 1сыплет на него алыя розы;1 хотел бы уподобить улыбку вашу улыбке весенней Природы, глаза ваши звездам вечерним — но скромность ваших взоров отнимает у меня смелость хвалить вас. — Никогда еще не видывал я двух женщин, столь между собою сходных, как сии две красавицы. Кажется, что Грации образовали их в одно время и по одной


* «Подобно как в лоне гор Аппенинских, под кровом холмов, восходит мирт, удаленный от глаз человеческих, и бальзамическое свое 1благоухание разливает1 в пустыне: так цвела в уединении любезная Лавиния».

111

модели. Рост одинакой, лица одинакия; у обеих черные глаза и русые волосы, по плечам распущенные; на обеих и белыя платья одинакого покроя.*2 «Я привел к вам Руского (сказал Лафатер), который знаком с вашею родственницею, девицею Т*.» Хозяйка меня расспрашивала, а дочери слушали, наливая чай для гостей своих. Признаюсь, я выпил лишнюю чашку, и выпил бы еще десять, естьли бы красавицы не перестали меня подчивать. — Между тем я обратил глаза свои на большой шкап с книгами, и нашел тут почти всех лучших древних и новых Стихотворцев. Вы конечно любите Поэзию? спросил я у хозяина. Родясь в романической земле, отвечал он, как не любить Поэзии? Между тем мы отдохнули, и пошли гулять по саду. Со всех сторон представлялись нам дикие виды гор, полагавших тесные пределы нашему зрению. — Естьли мне когда нибудь наскучит свет; естьли сердце мое когда нибудь умрет всем радостям общежития; естьли уже не будет для него ни одного сочувствующего сердца: то я удалюсь в эту пустыню, которую сама Натура оградила высокими стенами, неприступными для пороков, — и где все, все забыть можно, все, кроме Бога и Натуры. — Возвратясь в комнату, нашли мы на столе кушанье. Обед был самый изобильный; говорили, шутили, смеялись. Лафатер, сидевший рядом со мною, сказал, потрепав меня по плечу: думал ли я дни за три перед этим, что буду ныне обедать с моим Московским приятелем! После обеда началась игра — однакожь не карточная, друзья мои! Все сели вокруг стола; всякой взял листочик бумаги и написал вопрос, какой ему на мысль пришел. Потом бумажки смешали и роздали. Всякой должен был отвечать на тот вопрос, который ему достался, и написать новый. Таким образом продолжались вопросы и ответы, пока на листочках не осталось белого места. Тут прочли в слух все написанное. Некоторые ответы были довольно остроумны; а Лафатеровы отличались от других, как луна от звезд. Сестры прелестницы отвечали всегда просто и хорошо. Вот вам нечто для примера. Вопрос: Кто есть истинный благодетель? Ответ: Тот, кто помогает ближнему в настоящей его нужде. Сей ответ, при всей своей простоте, заключает в себе разительную истину. Давай всякому то, в чем он на сей раз имеет нужду; не читай нравоучений тому человеку, который умирает с голоду, а дай ему кусок хлеба; не бросай рубля тому, кто утопает, а вытащи его из воды. — Вопрос: Нужна ли жизнь такого-то человека для совершения такого-то дела? Ответ: Нужна, естьли он жив останется; не нужна, естьли он умрет. — Вопрос: Что всего лучше в том месте, где мы теперь? Ответ: Люди. Потом из нескольких3 заданных слов, между которыми не было никакой связи, надлежало всякому сочинить что нибудь связное. Тут выходило все смешное. — Желал бы я, чтобы мы переняли у Немцов сии острящия разум игры, которыя могут быть столь забавны в приятельских обществах.**4


* Одной из них нет уже на свете! Горы Швейцарския! вы не защитили ее от безвременной, жестокой смерти!

** Желание Автора исполнилось: некоторые из наших Дам полюбили играть в вопросы и ответы.

112

Наконец, поблагодарив хозяина за угощение, отправились мы назад в Цирих. Добродушный Священник с двумя своими Ореадами пошел нас провожать; красавицы очень устали, и я насилу мог упросить одну из них взять мою трость. На вершине горы мы с ними расстались, и возвратились в город почти ночью. Я простился с Лафатером на два дни, потому что 5намерен завтра5 вместе с приятелем моим Б* итти пешком в Шафгаузен, до которого считается отсюда пять миль.

<55>

Эглизау, Августа 14.1

Вчера в восемь часов утра2 пошли мы с Б* из Цириха. Сперва шел я довольно бодро; но скоро силы мои начали истощаться — день был самый ясный — жар беспрестанно усиливался — и наконец, прошедши мили две, я от слабости упал на траву подле дороги, к великой досаде моего Б*, которому хотелось как можно скорее дойти до Рейнского водопада. Из трактира вынесли нам воды и вина, которое подкрепило силы мои; и мы чрез час опять пустились в путь. Однакожь до Шафгаузена я еще раза три останавливался отдыхать. Наконец, в семь часов вечера, услышали мы шум Рейна, удвоили шаги свои, пришли на край высокого берега, и увидели водопад. Не думаете ли вы, что мы при сем виде закричали, изумились, пришли в восторг, и проч.? Нет, друзья мои! мы стояли очень тихо и смирно, минут с пять не говорили ни слова, и боялись взглянуть друг на друга. Наконец я осмелился спросить у моего товарища, что он думает о сем явлении? «Я думаю, отвечал Б*, что оно — слишком — слишком возвеличено путешественниками.» Мы одно думаем, сказал я: река, с пеною и шумом ниспадающая с камней, конечно стоит того, чтобы взглянуть на нее; однакожь где тот громозвучный, ужасный водопад, который вселяет трепет в сердце? — Таким образом мы поговорили друг с другом, и боясь, чтобы в Шафгаузене не заперли ворот, отложили до следующего дня посмотреть на водопад вблизи. Насилу мог я дотащиться до города: так ноги мои устали! Мы пришли прямо в трактир Венца, где обыкновенно останавливаются путешественники, и где — не смотря на то, что мы были пешеходцы и с головы до ног покрыты пылью — приняли нас очень учтиво. Сей трактир почитается одним из лучших в Швейцарии, и существует более двух веков. Монтань упоминает об нем, и притом с великою похвалою, в описании своего путешествия; а Монтань был в Шафгаузене в 1581 году.3 — После хорошего ужина бросился я на постелю и заснул мертвым сном. На другой день поутру, т. е. сегодни был я у Кандидата Миллера, Автора хорошо принятой книги, под титулом Philosophische Aufsätze,* и у богатого купца Гауппа, к которым дал мне Лафатер рекоммендательныя письма. Оба они приняли


* «Философские сочинения» (нем.)

113

меня очень ласково, и оба удивлялись тому, что падение Рейна не сделало во мне сильного впечатления; но услышав, что мы видели его с горы, со4 стороны Цириха, перестали дивиться, и уверяли меня, что я конечно переменю свое мнение, когда посмотрю на него с другой стороны, и вблизи. — О городе не могу вам сказать ничего примечания достойного, друзья мои. Не буду описывать вам и славного деревянного моста, построенного 5не Архитектором, но плотником;5 моста, который дрожит под ногами одного человека, и по которому без всякой опасности ездят самыя тяжелыя кареты и фуры.6

После обеда поехали мы в наемной коляске к водопаду, до которого от города будет около двух верст. Приехав туда, сошли с горы и сели в лодку. Стремление воды было очень быстро. Лодка наша страшно качалась; и чем ближе подъезжали мы к другому берегу, тем яростнее мчались волны. Один порыв ветра мог бы погрузить нас в кипящей быстрине. Пристав к берегу, с великим трудом взлезли мы на высокой утес, потом опять спустились ниже, и вошли в галлерею, построенную, так сказать, в самом водопаде. Теперь, друзья мои, представьте себе большую реку, которая, преодолевая в течении своем все препоны, полагаемыя ей огромными камнями, мчится с ужасною яростию, и наконец, достигнув до высочайшей гранитной преграды, и не находя себе пути под сею твердою стеною, с неописанным шумом и ревом свергается вниз, и в падении своем превращается в белую, кипящую пену. Тончайшие брызги разновидных волн, с беспримерною скоростию летящих одна за другою, мириадами подымаются вверх, и составляют млечныя облака влажной, для глаз непроницаемой пыли. Доски, на которых мы стояли, тряслись беспрестанно. Я весь облит был водяными частицами, молчал, смотрел и слушал разные звуки ниспадающих волн: ревущий концерт, оглушающий душу! 7Феномен действительно величественный! Воображение мое одушевляло хладную стихию: давало ей чувство и голос: она вещала мне о чем-то неизглаголанном! Я наслаждался — и готов был на коленях извиняться перед Рейном в том, что вчера говорил я о падении его с таким неуважением.7 Долее часа стояли8 мы в сей галлерее; но это время показалось мне минутою. Переезжая опять через Рейн, увидели мы бесчисленныя радуги, производимый солнечными лучами 9в водяной пыли:9 что составляет прекрасное, великолепное зрелище. После сильных движений, бывших в душе моей, мне нужно было отдохнуть. Я сел на Цирихском берегу, и спокойно рассматривал картину водопада с его окрестностями. Каменная стена, с которой низвергается Рейн, вышиною будет около семидесяти пяти футов. В средине сего падения возвышаются две скалы, или два огромные камня, из которых один, не смотря на усилие волн, стремящихся сокрушить его, 10стоит непоколебим — (подобно великому мужу, скажет Стихотворец, непреклонному среди бедствий,10 и щитом душевной твердости отражающему все удары злого рока) — а другой камень едва держится на своем основании, будучи разрушаем водою. На противоположном крутом берегу представлялись мне старый замок Лауфен, церковь, хижины, виноградные сады и дерева: 11все сие вместе11 составляло весьма приятный ландшафт.12

114

Наконец, отпустив коляску назад в Шафгаузен, наняли мы лодку и поплыли вниз по Рейну. Несколько раз обращались глаза мои на водопад; он скрылся — но шум его долго еще отзывался в моем слухе. — Лодошник почел за нужное сказать нам, что в Америке есть подобный водопад. Он не умел назвать его; но мы поняли, что он говорит о Ниагаре.

<56>

Эглизау.

Шумящия волны быстро несли нашу лодку между плодоносных берегов Рейна. День склонялся к вечеру. Я был так доволен, так весел; качание лодки приводило кровь мою в такое приятное волнение; солнце так великолепно сияло на нас сквозь зеленыя решетки ветьвистых дерев, которыя в разных местах увенчевают высокой берег; жаркое золото лучей его так прекрасно мешалось с чистым серебром Рейнской пены; уединенныя хижины так гордо возвышались среди виноградных садиков, которые составляют богатство мирных семейств, живущих в простоте Натуры — ах, друзья мои! для чего не было вас со мною?

В Эглизау, маленьком городке, на половине дороги от Шафгаузена к Цириху, вышли мы на берег, заплатив лодошнику новый Французской талер, или два рубли. Хотя солнце уже садится, однакожь мы не намерены здесь ночевать. Выпив в трактире чашек пять кофе, я чувствую в себе такую бодрость, что готов пуститься пешком на десять миль. Товарищ мой Б*, который с кортиком и с собакою прошел всю Германию, совсем не знает усталости 1— всегда уходит вперед,1 оборачивается и смеется над моею дряхлостию. До Цириха остается нам перейти еще более двух миль. Завтра Воскресенье, и Лафатер поутру в семь или в восемь часов будет говорить проповедь в церкви Св. Петра; мне хочется притти туда к сему времени. — Б* подает мне посох и шляпу. Простите!

Корчма.2

Лишь только вышли мы из Эглизау, солнце закатилось; серыя облака покрыли небо; вечер становился час от часу темнее, и скоро наступила самая мрачная ночь. Нам надобно было итти лесом, в котором царствовала мертвая тишина. Мы останавливались и слушали — но ни один листочик на дереве не шевелился. Я громко произнес имя Сильвана, эхо повторило его, и опять все умолкло. Мне казалось, что я приближаюсь

115

к святилищу уединенного бога лесов, и вижу его вдали стоящего с кипарисною ветьвию. Сердце мое чувствовало вместе и страх и тихое, неизъяснимое удовольствие. Таким образом шли мы около двух часов, не встретясь ни с одним человеком. Тут повеял сильный, холодный ветер, и Б* признался мне, что он желал бы скорее дойти до какой нибудь деревни или до трактира, где бы нам можно было ночевать. Я и сам желал того же:3 летний мой кафтан худо защищал меня от холодного ветра. Наконец мы пришли в маленькую деревеньку, где уже все спали; только в одном доме светился огонь, и сей дом был трактир. С видом удивления посмотрел на нас трактирщик, покачал головою, и сказав: в темную ночь бродить пешком не прилично таким господам! отворил нам дверь. Мы вошли в большую горницу, в которой не было ничего, кроме пяти или шести столов и дюжины деревянных стульев. Прежде всего заговорили мы об ужине. Тотчас все будет готово, сказал трактирщик, и принес нам сыру, масла, хлеба и бутылку кислого вина. Что же еще будет? спросили мы. Ничего, отвечал он. Делать было не чего, и пожав плечами, принялись мы за ужин. 4Потом хозяин проводил нас4 в спальню, то есть на чердак, в маленькой чулан, где мы нашли постелю, очень не мягкую и не чистую;5 однакожь усталость принудила нас искать на ней успокоения. Через два часа я проснулся, взял свечу, сошел вниз, в ту горницу, где мы ужинали, и сел написать к вам несколько строк, друзья мои! Между тем товарищ мой спит очень покойно. Однакожь я намерен теперь разбудить его, чтобы, напившись кофе, итти в Цирих. Ветер утих, и небо прояснилось; скоро будет светать.

<57>

Цирих.

В половине девятого часа пришли мы в Цирих, в самое то время, когда весь народ шел из церкви; и таким образом в сие Воскресенье не удалось мне слышать Лафатеровой проповеди. Все мущины и женщины, которыя мне встречались на улицах, были одеты по праздничному: первые 1большею частию1 в темных кафтанах, а последния, все без исключения, в черном длинном платье из шерстяной материи; на головах у них были или чепчики или покрывала. Праздничное платье Цирихских Сенаторов состоит в черном суконном кафтане, с черною шелковою епанчею и с превеликим белым крагеном. В таком наряде ходят2 они обыкновенно в Совет и в церковь по Воскресеньям.3

Ныне после обеда принял меня Лафатер очень ласково, и наговорил мне довольно приятного. Ему хочется, чтобы я выдал на Руском языке извлечение из его сочинений. «Когда вы возвратитесь в Москву, сказал он, я буду пересылать к вам через почту рукописный оригинал. Вы можете собрать подписку, и уверить Публику, что в извлечении моем не

116

будет ни одного необдуманного слова.» Что вы об этом скажете, друзья мои? Найдутся ли у нас читатели для такой книги? По крайней мере сомневаюсь, чтоб их нашлось много. Однакожь я принял Лафатерово предложение, и мы ударили с ним по рукам. — От него ходил я на Цирихское загородное гульбище, большой прекрасный луг, на берегу4 реки Лимматы, осеняемый5 старыми, почтенными липами. Тут нашел я очень много людей, которые все кланялись мне как знакомому. Таков обычай в Цирихе: всякой встречающийся на улице человек говорит вам: добрый день, или добрый вечер! — Учтивость хороша; однакожь рука устанет снимать шляпу — и я решился наконец ходить по городу с открытою головою. В девятом часу возвратился я к Лафатеру, и ужинал у него с некоторыми из его приятелей и со всем его семейством, кроме сына, который теперь в Лондоне. Большая Лафатерова дочь не хороша лицем, а меньшая очень приятна и резва; первой будет около двадцати, а последней около двенадцати лет. Хозяин наш был весел и говорлив; шутил, и шутил забавно. Между прочим зашла речь об одном из его известных неприятелей — я обратил на Лафатера все свое внимание — но он молчал, и на лице его не видно было никакой перемены. Едва ли справедливо будет требовать от него, чтобы он хвалил тех, которые бранят его так жестоко; довольно, естьли он не платит им такою же бранью. Пфеннингер сказывал мне, что Лафатер давно уже поставил себе за правило не читать тех сочинений, в которых об нем пишут; и таким образом ни хвала, ни хула до него не доходит. Я считаю это знаком редкой душевной твердости; и человек, который, поступая согласно6 с своею совестию, не смотрит на то, что думают об нем другие люди, есть для меня великой человек. Между тем, друзья мои, желаю вам покойной ночи.

Ныне поутру пил я кофе у Господина Т*, отца известной вам девицы Т*, и познакомился со всем его семейством, довольно многочисленным. Удивляюсь, как отец и мать могли отпустить дочь свою в такую отдаленную землю! Состояние их (сколько я видел и слышал) очень не бедно — да и много ли надобно для содержания одной дочери! К тому же Швейцары так страстно любят свое отечество, что почитают за великое нещастие надолго оставлять его. — Вместе с Господином Т* ходили мы смотреть ученья Цирихской милиции. Почти все жители были зрителями сего спектакля, для них редкого. Тут случилось со мною нечто 7смешное и — неприятное.7 Г. Профессор Брейтингер, с которым я еще не видался по возвращении своем из Шафгаузена, встретился мне в толпе народа, когда уже кончилось ученье, и после первого приветствия спросил, каково показалось мне виденное мною? Я думал, что он говорит о падении Рейна; воображение мое тотчас представило мне эту величественную сцену — земля затряслась подо мною — все вокруг меня зашумело — и я с жаром сказал ему: ах! кто может описать великолепие такого 8 явления? Надобно только видеть и удивляться. «Это были наши волонтеры» — отвечал мне Господин Профессор, и с поклоном ушел от меня. Тут я понял, что он спрашивал меня не о падении Рейна, а об ученьи

117

Цирихских солдат: каковым же показался ему ответ мой? Признаться, я досадовал и на себя и на него, и хотел-было бежать за ним, чтобы вывести его из заблуждения, столь оскорбительного для моего самолюбия; но между тем он уже скрылся.9

Я более и более удивляюсь Лафатеру, любезные друзья мои. Вообразите, что он часа свободного не имеет, и дверь кабинета его почти никогда не затворяется; когда уйдет нищий, придет печальный, требующий утешения, или путешественник, не требующий ничего, но отвлекающий его от дела. Сверх того посещает он больных, не только живущих в его приходе, но и других. Ныне в семь часов, отправив10 на почту несколько писем, схватил он шляпу, побежал11 из комнаты, и сказал12 мне, что я могу итти с ним вместе. Посмотрим, куда, — думал13 я, и пошел за ним из улицы в улицу,14 и наконец совсем вон из города, в маленькую деревеньку, и на крестьянской двор. — Жива ли она? — спросил он у пожилой женщины, которая встретила нас в сенях. Чуть душа держится, отвечала она со слезами, и отворила нам дверь в горницу, где увидел я старую, иссохшую и бледную женщину, лежащую на постеле. Два мальчика и две девочки стояли подле постели и плакали; но увидев Лафатера, бросились к нему, схватили его за обе руки и начали целовать их. Он подошел к больной, и ласковым голосом спросил у нее, какова она? — Умираю умираю, отвечала старушка, и более не могла сказать ни слова, устремив глаза на грудь свою, которая страшным образом вверх подымалась. Лафатер сел подле нее,15 и начал приготовлять ее к смерти. «Час твой приближился, сказал он, и Спаситель наш ожидает тебя. Не страшись гроба и могилы;16 не ты, но только бренное тело твое в них заключится. В самую ту минуту, когда глаза твои закроются навеки для здешнего мира, воссияет тебе заря вечной и лучшей жизни. Благодаря Бога, ты дожила здесь до глубокой старости, — видела возростших детей и внучат своих, возростших 17в добронравии и благочестии.17 Они будут всегда благословлять память твою, и наконец с лицем светлым обнимут тебя в жилище блаженных. Там, там составим мы все одно щастливое семейство!» — При сих словах прервался18 Лафатеров голос; он утерся белым платком, и прочитав 19 молитву, благословил умирающую, простился с нею — поцеловал маленьких детей — сказал, чтобы они не плакали, и дав им по нескольку копеек, ушел. Мне было очень тяжело, однакожь слезы не хотели литься из глаз моих; насилу мог я свободно вздохнуть на чистом вечернем воздухе.20

Где вы берете столько сил и столько терпения? сказал я Лафатеру, удивляясь его деятельности. «Друг мой! отвечал он с улыбкою: человек может делать много, естьли захочет; и чем более он действует, тем более находит в себе силы и охоты к действию.»

Не думаете ли вы, друзья мои, что Лафатер, помощник бедных, очень богат? Нет, доходы его весьма не велики. Но он продает многия из своих сочинений, и печатныя и письменныя, в пользу неимущих братий; и собирая таким образом изрядную сумму денег, раздает ее просящим. Я купил у него два манускрипта: сто тайных физиогномических правил (в заглавии которых написано: Lache des Elends nicht, und der Mittel das

118

Elend zu lindern)* и памятник для любезных странников;** за последнюю рукопись он не взял с меня денег, а велел мне отдать их одному бедному Французу, который пришел к нему просить милостыни.22

Я имел удовольствие познакомиться сегодни с человеком весьма любезным — с Архидиаконом Тоблером, который мне известен был по своим сочинениям, а особливо по переводу Томсоновых времен года, изданному покойным Геснером, другом его. Он пришел ко мне ныне поутру с Господином Т*, и прельстил меня простотою своего обхождения. Вместе с ним и с двумя сестрами девицы Т* поехали мы в большой лодке гулять по озеру. Не льзя было выбрать лучшего дня: на небе не показывалось ни одного облачка и вода едва, едва струилась. На том и на другом берегу озера видны 23хорошо-выстроенныя23 деревни, сельские домики богатых Цирихских граждан, 24и виноградные сады, которые простираются беспрерывно.24 Ровно за сорок лет перед сим, любезные друзья мои, бессмертный Клопшток — с молодыми своими друзьями и с любезнейшими из Цирихских молодых девиц — катался по озеру. «Я как теперь смотрю на Клопштока (сказал Г. Тоблер). На нем был красный кафтан. В тот день отменно нравилась ему девица Шинц. Виртмиллер сделал из ея перчатки кокарду для Клопштоковой шляпы. Божественный певец Мессиады разливал радость вокруг себя.» Сию эфирную радость — радость, какую могут только чувствовать великия души — воспел Клопшток в прекрасной оде своей Züricher-See,*** которая осталась вечным памятником пребывания его в здешних местах — пребывания, лаврами и миртами увенчанного. Г. Тоблер — говоря о том, 25как уважен был здесь певец Мессиады25 — сказывал мне между прочим, что однажды из Кантона Гларуса пришли в Цирих две молодыя пастушки, единственно затем, чтобы видеть Клопштока. Одна из них взяла его за руку и сказала: Ach! wenn ich in der Clarissa lese und im Messias, so bin ich ausser mir! (ах! читая Клариссу и Мессиаду, я вне себя бываю!) Друзья мои! вообразите, что в эту райскую минуту чувствовало сердце Песнопевца! — Разговаривая таким образом с почтенным Архидиаконом, не видал я, как мы отплыли от города две мили или около пятнадцати верст. Тут надлежало нам вытти на берег близь небольшой деревеньки, в которой Г. Тоблер родился, и где отец его был Священником. Все крестьянские домики в сей деревне имеют очень хороший вид, 26и подле всякого26 есть садик, с плодовитыми деревьями и с грядами, на которых


* Не смейся над нуждой и средствами ее облегчения (нем.)

** Лафатер в печатном своем Физиогномическом сочинении бережется показывать в лицах21 те черты, которыя означают худое: в сем письменном (которое, по его словам, никогда не должно быть напечатано) говорит он вольнее. — Памятник для путешественников есть для меня одно из лучших его творений; он напечатан в Hand-Bibliothek für Freunde <«Справочной библиотеке для друзей» — нем.>

*** «Цюрихское озеро» (нем.)

119

растут благовонные цветы и поваренные травы. Во внутренности домов все чисто.27 Тут видел я семейный крестьянский обед. Когда все собрались к столу, хозяйка прочитала вслух молитву; после чего сели28 вокруг стола — муж подле жены, брат подле сестры — и принялись за суп, а потом за сыр и масло. Обед заключен был также молитвою: при чем мущины стояли без шляп, которых они впрочем почти никогда с головы не снимают. Даже и городские жители не редко обедают в шляпах, — что почитается у них знаком29 свободы и независимости.

Мы обедали в сельском трактире, и ели очень вкусную рыбу, ловимую в Цирихском озере. Говорят, будто в Швейцарии вообще больше едят, нежели в других землях, и приписывают это30 действию здешнего острого воздуха. Что принадлежит до меня, то хотя обедаю31 и ужинаю в Швейцарии с добрым аппетитом, однакожь не могу назвать его чрезмерным или отменным. После обеда переехали мы на другую сторону озера, где встретил нас свойственник Господина Т*, живущий почти на самом берегу в большом доме. Он показывал нам свое хозяйство, своих коров, своих лошадей и большой плодовитый сад. Когда32 мы пришли к нему в дом, 33он подчивал33 нас прекрасными абрикосами и хорошим красным вином, не купленным, а домашним; между тем дочь его играла приятно на клавесине. Часов в семь поплыли мы назад в Цирих, и я имел удовольствие видеть снежныя горы, позлащаемыя заходящим солнцем, и наконец помраченныя густыми тенями вечера. Огни городские представляли нам вдали прекрасную иллюминацию, и мы вышли на берег в исходе десятого часа. Мне оставалось только благодарить Архидиакона Тоблера, Господина Т* и дочерей его за все те удовольствия, которыми я наслаждался сегодни в их обществе. — —

В Цирихе есть так называемая девичья школа (Töchter-Schule), которая достойна внимания всех, приезжающих в сей город. В ней безденежно учатся 60 молодых девушек (от двенадцати до шестнадцати лет) читать, писать, арифметике, правилам нравственности34 и экономии: то есть, приготовляются быть хорошими хозяйками, супругами и матерьми. Приятно видеть вместе столько 35молодых, опрятно и чисто одетых красавиц, которыя занимаются35 своим делом в тишине и с великою прилежностию, под надзиранием 36благонравных учительниц, обходящихся с ними кротко и ласково.36 Тут дочь богатейшего Цирихского гражданина сидит подле дочери бедного соседа своего, и научается уважать37 достоинство, а не богатство. — Сия благодетельная школа учреждена в 1774 году Гм. Профессором Устери, который, к общему сожалению своих сограждан, умер в начале нынешнего лета.38

Может быть ни в каком другом Европейском городе не найдете вы, друзья мои, таких неиспорченных нравов и такого благочестия, как в Цирихе. Здесь-то еще строго наблюдаются законы супружеской верности — и жена, которая осмелилась бы явно нарушить их, сделалась бы предметом общего презрения.39 Здесь мать почитает воспитание детей главным

120

своим упражнением; а как и самые богатые из Цирихских жителей не держат более одной служанки, то всякая хозяйка находит для себя много дела в домашней жизни, не угнетается праздностию, матерью многих пороков, и редко ходит в гости. Театр, балы, маскарады, клубы, великолепные обеды и ужины! вы здесь неизвестны. Иногда сходятся две, три, четыре приятельницы — разговаривают дружески — вместе работают, или читают Геснера, Клопштока, Томсона и других Писателей и Поэтов, которые не приводят целомудрия в краску. Редко бывают оне вместе с посторонними мущинами, а при чужестранцах стыдятся говорить, думая, что Цирихской выговор противен их ушам. Все оне одеваются просто, не думая о Французских модах, и совсем не употребляют румян. — Мущины отправляют по утру дела свои: купец идет в контору или в лавку, Ученый садится читать или писать, художник берется за свою работу, и так далее. В полдень обедают, а ввечеру прогуливаются, или в приятельских беседах курят табак, пьют чай и кофе — купцы говорят о торговых, Ученые об ученых делах, и таким образом проводят время. Не знаю, продаются ли в Цирихе карты; по крайней мере в них здесь никогда не играют, и не знают сего прекрасного средства убивать время (простите мне этот40 Галлицизм), средства, которое в других землях сделалось почти необходимым.

Мудрые Цирихские законодатели знали, что роскошь бывает гробом 41вольности и добрых нравов,41 и постарались заградить ей вход в свою республику. Мущины не могут здесь носить ни шелкового, ни бархатного платья, а женщины ни брилиантов, ни кружев; и даже в самую холодную зиму никто не смеет надеть шубы, для того что меха здесь очень дороги. В городе запрещено ездить в каретах, и потому здоровыя ноги здесь гораздо более уважаются, нежели в других местах. Во внутренности домов не увидите вы никаких богатых уборов — все просто и хорошо. Хотя чужестранныя вина сюда привозятся, однакожь их позволено употреблять не иначе, как в лекарство. Только думаю, что сей закон не очень строго наблюдается. На прим. у Лафатера за столом пили мы Малагу; но он взял ее, может быть, из Аптеки, по предписанию своего Доктора Г*.42

Я слыхал прежде, будто в Швейцарии жить дешево; теперь могу сказать, что это неправда, и что здесь все гораздо дороже, нежели в Германии: на прим. хлеб, мясо, дрова, платье, обувь и прочия необходимости. Причина сей дороговизны есть богатство Швейцаров. Где богаты люди, там дешевы деньги; где дешевы деньги, там дороги вещи. Обед в трактире стоит здесь восемь гривен; то же самое платил я в Базеле и в Шафгаузене. Правда, что в Швейцарских трактирах никогда не подают на стол менее семи или осьми хорошо приготовленных блюд, и потом десерт на четырех или на пяти тарелках.

Я всякой день бываю у Лафатера, обедаю у него, и хожу с ним по вечерам прогуливаться. 43Он, кажется, любит меня; ласкает и расспрашивает43 иногда о подробностях жизни моей, дозволяя44 и мне

121

предлагать ему разные вопросы, а особливо на письме. В пример переведу вам ответ его на один из моих вопросов. Вопрос: «Какая есть всеобщая цель бытия нашего, равно достижимая* для мудрых и слабоумных?» — Ответ: «Бытие есть цель бытия. — Чувство и радость бытия (Daseynsfrohheit) 46есть цель всего, чего мы искать можем.46 Мудрый и слабоумный 47ищут только средств47 наслаждаться бытием своим, или чувствовать его — ищут того, через что они самих себя сильнее ощутить могут. — Всякое чувство и всякой предмет, постигаемый которым нибудь из наших чувств, суть прибавления (Beyträge) нашего самочувствования (Selbstgefühles); чем более самочувствования, тем более блаженства. — Как различны наши организации или образования, так же различны и наши потребности в средствах и предметах, которые новым образом дают нам чувствовать наше бытие, наши силы, нашу жизнь. — Мудрый отличается от слабоумного только средствами самочувствования. Чем простее, вездесущнее, всенасладительнее, постояннее и благодетельнее есть средство или предмет, в котором или через который мы сильнее существуем, тем существеннее (existenter) мы сами, тем вернее и радостнее бытие наше — тем мы мудрее, свободнее, любящее (liebender), любимее, живущее, оживляющее, блаженнее, человечнее, божественнее, с целию бытия нашего сообразнее. — Исследуйте точно, чрез что и в чем вы приятнее или тверже существуете? Что вам доставляет более наслаждения — разумеется такого, которое никогда не может причинить раскаяния — которое всегда с спокойствием и внутреннею свободою духа может и должно быть снова желаемо? Чем достойнее и существеннее избираемое вами средство, тем достойнее и существеннее вы сами; чем существеннее вы делаетесь, то есть, чем сильнее, вернее и радостнее существование ваше — тем более приближаетесь вы ко всеобщей и особливой цели бытия вашего. Отношение (Anwendung) и исследование сего положения (отношение и исследование есть одно) покажет вам истину, или (что опять все одно) всеотносимость оного. Цирих, в Четверток ввечеру, 20 Августа 1789. Иоанн Каспар Лафатер.» Каков вам кажется сей ответ, друзья мои? Вы конечно не подумаете, чтобы я в самом деле надеялся сведать от Лафатера цель бытия нашего; мне хотелось только узнать, что он может о том сказать. Таким образом всякое утро прихожу к нему с каким нибудь вопросом. Он прячет мою бумажку в карман, и ввечеру отдает мне ответ, на ней же написанный, — оставляя у себя копию. Я уверен, что все это48 будет напечатано в ежемесячном его сочинении, которое с нового года должно выходить в Берлине, под титулом: ответы на вопросы моих приятелей.**


* То есть, до которой достигнуть можно. Я осмелился по аналогии употребить это45 слово.

** Я угадал, — и первая пиеса, напечатанная в сем ежемесячном сочинении, есть ответ на мой вопрос о цели бытия. Берлинским Рецензентам показалось забавно: die constante, solideste, sytenabelste existenz — или: Daseyn ist der Zwek des Daseyns <Постоянное, прочнейшее, наиболее выносимое существование — или: Бытие есть цель бытия, — нем.>, — — и проч. «Г. К.*49 (говорит Рецензент во

122

Лафатер намерен еще издавать, также с будущего года, Библиотеку для друзей, где будут помещаемы такия пиесы, которых он, по каким нибудь причинам, не хочет 50сообщить публике.50 Только приятели его могут получать сию библиотеку; и хотя она будет печатная, однакожь они обязываются считать ее за манускрипт.

По сие время Лафатеровы сочинения составляют около пятидесяти томов; естьли он проживет еще лет двадцать, то это51 число может вдвое умножиться. За всем тем, по его словам, сочинение есть для него не работа, а отдых.

52Сверх того, что52 Лафатер пишет для публики и для приятелей, ведет он журнал жизни своей, который есть тайна и для самых друзей его, и который останется в наследство его сыну. Тут описывает он все свои важнейшие опыты, сокровенныя связи с некоторыми людьми, свои надежды, радости и печали. — Вероятно, что в сих записках много любопытного53 — и я почти уверен, что оне со временем будут напечатаны — естьли не для меня и не для вас, то по крайней мере для детей ваших, друзья мои. Девятый-надесять век! сколько в тебе откроется такого, что теперь считается54 тайною!

Раза три был я у почтенного старика Тоблера, и провел у него часов пять или шесть, весьма приятных. Он так много рассказывал мне о покойном Бодмере и Швейцарском Теокрите! «Геснер украсил весну жизни моей (говорит он) — и во всех приятных сценах моей юности, о которых теперь с удовольствием воспоминаю, вижу его перед собою. Часто проводили мы вместе длинные зимние вечера в чтении Поэтов; и почти всегда, когда я приходил к нему, встречал он меня с какою нибудь приятною новостию, им сочиненною. Дом его был Академиею изящной Литтературы и Искусства — Академиею, какой Государи основать не могут.» Вы знаете, что Геснер посвятил своего Дафниса одной девице; но не знаете, может быть, что эта девица была дочь Г. Гейдеггера, Цирихского Сенатора, и что творец Дафниса скоро после того женился на ней, и жил с нею всегда как любовник с любовницею. — По любви к человечеству прискорбно было мне слышать, что Геснер не мог терпеть Лафатера, и не смотря на все старания общих друзей их, никогда не хотел с ним помириться. Тем более чести Лафатеру,55 что он, по смерти Геснеровой, сочинил ему похвальные стихи! 56

С Профессором Мейстером, — братом того Мейстера, который написал на Французском языке известную книгу 57о́ естественном нравоучении,57 и который, будучи выгнан из Цириха за одно смелое сочинение, живет теперь в Париже — виделся я только один раз. Наружность его не очень привлекательна, однакожь обхождение его весьма приятно. Он говорит


Всеобщей Немецкой библиотеке) конечно больше нашего знаком с игрою Лафатеровых мыслей; ему оставляем мы разуметь сие изъяснение цели бытия нашего.» — Мне кажется, что мысли Лафатеровы (не смотря на насмешки остроумных Берлинцев) и понятны и справедливы, и даже весьма обыкновенны; здесь можно назвать новыми только одни выражения. Но Г. Аделунг конечно имеет причину жаловаться, что Лафатер не всегда думает о чистоте Немецкого слога.

123

почти так же хорошо, как пишет. Я с удовольствием читал некоторыя из его сочинений (Kleine Reisen и Characteristik Deutscher Dichter),* и поблагодарил его за это58 удовольствие.59

 

В нынешний вечер наслаждался я великолепным зрелищем. Около двух часов продолжалась ужасная гроза. Естьли бы вы видели, как пурпуровыя и золотыя молнии вились по хребтам гор, при страшной канонаде неба! Казалось, что небесный Громовержец хотел превратить в пепел сии гордыя вышины: но оне стояли, и рука Его утомилась — громы умолкли, и тихая луна сквозь облака проглянула.

В Цирихском Кантоне считается около 180 000 жителей, а в городе около 10 000; но60 только две тысячи имеют право гражданства,61 избирают судей, участвуют в правлении и производят торг; все прочие лишены сей выгоды. Из тридцати цехов, на которые разделены граждане, один называется главным или дворянским, имея перед другими то преимущество, что из него выбирается в члены Верховного Совета осьмнадцать человек, — из прочих же только по двенадцати. 62Сему Совету принадлежит законодательная власть;62 а гражданския и уголовныя дела судит так называемый Малый Совет, или Сенат (состоящий из 40 членов и двух Бургомистров), для которого63 избирается особенно из каждого цеха по шести человек; они называются Сенаторами, и всякой год сменяются. Кому двадцать лет от роду, тот имеет уже голос в Республике, то есть, может избирать в судьи; в тридцать лет можно быть Членом Верховного Совета, а в тридцать пять Сенатором, или Членом Малого Совета. Цирихской житель, имеющий право гражданства, так же гордится им, как Царь своею короною. Уже более 150 лет никто не получал сего права; однакожь его хотели дать Клопштоку, с тем условием, чтобы он навсегда остался в Цирихе. —

В Субботу ввечеру Лафатер затворяется в своем кабинете для сочинения проповеди — и чрез час бывает она готова. Правда, естьли он говорит все такия проповеди, какую я ныне слышал, то их сочинять не трудно. Спаситель снял с нас бремя грехов: и так будем благодарить Его — сии мысли, выраженныя различным образом, составляли содержание всего поучения. Одни восклицания, одна декламация, и более ничего! Признаюсь, что я ожидал чего нибудь лучшего. Вы скажете, что с народом так говорить надобно; но Лаврентий Стерн говорил с народом, говорил просто, и трогал сердце — мое и ваше. Вид, с каким проповедует Лафатер, мне полюбился.

Цирихские проповедники являются на кафедрах в каких-то странных черных шушунах, с большими белыми и жестко-накрухмаленными


* «Маленькие путешествия» и «Характеристика немецких поэтов» (нем.)

124

крагенами. Обыкновенно же ходят они в черных или темных кафтанах. Лафатер носит на голове черную бархатную скуфейку — но только он один. Не для того ли почли его тайным Католиком?

Когда в церкви поют псалмы, мужчины стоят без шляп; когда же начинается проповедь, все садятся, надевают шляпы, молчат и слушают. — —

Я познакомился на сих днях с двумя молодыми соотечественниками моего приятеля Б*: с Графом М* и Господином Баг*. Сей последний сочинил на Датском языке две большия Оперы, которыя отменно полюбились Коппенгагенской Публике, а наконец были причиною того, что Автор лишился спокойствия и здоровья. Вы удивитесь; но тут нет ничего чудного. Зависть вооружила против него многих Писателей; они вздумали уверять публику, что Оперы Господина Баг * ни к чему не годятся. Молодой Автор защищался с жаром; но он был один в толпе неприятелей. В газетах, в журналах, в комедиях — одним словом, везде его бранили. Несколько месяцов он отбранивался; наконец почувствовал истощение сил своих, с больною грудью оставил место боя, и уехал в Пирмонт к водам, откуда Доктор прислал его в Швейцарию лечиться горным воздухом. Молодой Граф М*, учившийся в Геттингене, согласился вместе с ним путешествовать. Оба они познакомились с Лафатером, и полюбились ему своею живостию. И тот и другой любит аханье и восклицания. Граф бьет себя по лбу и стучит ногами, а Поэт Баг* складывает руки крестом и смотрит на небо, когда Лафатер говорит о чем нибудь с жаром. Ныне или завтра уедут они в Луцерн; любезный мой приятель Б* едет с ними же.

<58>

Цирих, 26 Августа.

Наконец думаю ехать из Цириха, прожив здесь 16 дней. Ныне в последний раз обедал я у Лафатера, и в последний раз писал под его диктатурою 1(вы удивитесь; но учтивый Лафатер хотел уверить меня, будто я пишу по-Немецки не худо).1 В последний раз ходил по берегу Лимматы — и шумное течение сей реки никогда не приводило меня в такую маланхолию, как ныне. Я сел на лавке под высокою липою, против самого того места, где скоро поставлен будет монумент Геснеру. Том его сочинений был у меня в кармане 2(как приятно читать здесь все его несравненныя Идиллии и Поэмы, читать в тех местах, где он сочинял их!)2 — я вынул его, развернул, и следующия строки попались мне в глаза. «Потомство справедливо чтит урну с пеплом Песнопевца, которого Музы себе посвятили, да учит он смертных добродетели и невинности. Слава его, вечно юная, живет и тогда, когда трофеи завоевателя гниют во прахе, и великолепный памятник недостойного Владетеля среди пустыни

125

заростает диким терновым кустарником и седым мхом, на котором иногда отдыхает заблуждшийся странник. Хотя, по закону Натуры, не многие могут достигнуть до сего величия, однакожь похвально стремиться к оному. Уединенная прогулка моя и каждый уединенный час мой 3да будут посвящены3 сему стремлению!» Вообразите, друзья мои, с каким чувством я должен был читать сие, в двух шагах от того места, где Натура и Поэзия в вечном безмолвии будут лить слезы на урну незабвенного Геснера!* Не его ли посвятили Музы в учители невинности и добродетели? Не его ли слава, вечно юная, жить будет и тогда, когда трофеи завоевателей истлеют во прахе? Предчувствием бессмертия наполнялось сердце его, когда он магическим пером своим писал сии строки.

Рука времени, все разрушающая, разрушит некогда и город, в котором жил Песнопевец, и в течение столетий загладит развалины Цириха; но цветы Геснеровых творений не увянут до вечности, и благовоние их будет из века в век переливаться, услаждая всякое сердце.

Друзья мои! Писателям открыты многие пути ко славе, и бесчисленны венцы бессмертия; многих хвалит потомство — но всех ли с одинаким жаром?

О вы, одаренные от Природы творческим духом! пишите, и ваше имя будет незабвенно; но естьли хотите заслужить любовь потомства, то пишите так, как писал Геснер — да будет перо ваше посвящено добродетели и невинности!

<59>

Баден.

Ныне поутру выехал я из Цириха. Лафатер не хотел прощаться со мною навсегда, говоря, что я непременно должен в другой раз приехать на берег Лимматы. Он дал мне одиннадцать рекомендательных писем в разные города Швейцарии, и уверил меня в непременности своего дружелюбного ко мне расположения. Старик Тоблер простился со мною до радостного свидания в полях вечности, которая есть любимый предмет утренних и вечерних его размышлений. —

На каждой версте от Цириха до Бадена встречались мне коляски и кареты, из которых выглядывали Английския, Немецкия и Французския лица. От Июня до Октября месяца Швейцария бывает наполнена путешественниками, которые приезжают сюда наслаждаться Природою.1

Наконец видел я в Швейцарии нечто такое, что мне не полюбилось.2 Почти беспрестанно подбегали к коляске моей ребятишки и требовали подаяния. Не слушая отказа, бежали они за мною, кричали и разным


* На монументе Геснеровом изображены Поэзия и Натура в виде двух прекрасных женщин, плачущих над урною.

126

образом дурачились: один становился вверх ногами, другой кривлялся, третий 3играл на дудке,3 четвертый прыгал на одной ноге, пятый надевал на себя бумажную шапку, в аршин вышиною, и проч. и проч. Не нужда заставляет их просить милостыни; им нравится только сей легкой способ получать деньги. — Жаль, что отцы и матери не унимают их! Маленькие шалуны могут со временем сделаться большими — могут распространить в своем отечестве опасную нравственную4 болезнь, от которой рано или поздно умирает свобода в Республиках. Тогда, любезные Швейцары, не поможет вам бальзамический воздух гор и долин ваших — увянет красота нежной богини, и слезы ваши не оживят хладного трупа.5

В Бадене остановился мой кучер кормить лошадей. Сей городок, стесненный со всех сторон высокими горами, находится под начальством Цирихского, Бернского и Гларисского Кантонов, и славен своими целебными теплицами, которыя были известны Римлянам под именем Гельветских вод (Aquae Helveticae). От города будет до них не более 300 шагов, и я тотчас пошел туда. Два колодезя — самые ближайшие к главному источнику, и потому самые действительнейшие — бывают всегда открыты для бедных. В них сидело6 при мне человек двадцать, опустясь в воду по горло; бледныя и желтыя лица их показывали, что они не для забавы пользуются водами. В трактирах, которых тут очень много, сделаны разныя бани, где моются больные и здоровые, платя за то безделку. Вода сносно горяча, и пахнет7 серою. Она проведена с другой стороны Лимматы (которая течет здесь между гор с ужасною быстротой) и труба идет под рекою. — Мне сказывали, что иногда бывает у вод до осьми сот приезжих.

Женщины носят здесь на головах предлинные8 рога, от чего все оне кажутся 9похожими на Сатиров.9 — В Швейцарских городах (по крайней мере в тех, в которых я был) почти на всяком доме видите вы надписи, иногда отменно глупыя и смешныя. На прим. над домом одного Баденского горшечника написано: Dies Haus der liebe Gott behüt; hier ist Hafner Geschir aufs Feuer, und glüht (сей дом Господь да сохранит! здесь глиняная посуда на огне горит) — а над другим: Behüt uns Herr für Feuer und Brand, denn dies Haus wird zum geduldigen Schaaf genannt (сохрани нас Господь от пожара ночною порою: ибо сей дом называется терпеливою овцою). Но что скажете вы о следующих двух надписях, замеченных одним Немецким путешественником в Базеле и в Шафгаузене? Первая: ihr Menschen thut Buss, denn dies Haus heist zum Rindsfuss (о человеки! покайтеся душою, ибо сей дом называется бычачьею ногою) — а вторая: Auf Gott deine Hoffnung bau, denn dies Haus heist zur schwarzen Sau (на Бога уповай ты мыслию своею, ибо сей дом называется черною свиньею). Друзья мои! в вольной земле всякой волен дурачиться, и писать, что ему угодно. Всякой желает оставлять по себе памятники — и сочинители сих надписей, конечно ничего более в жизнь свою не сочинявшие, хотели в рифмах своих наслаждаться бессмертием. Внук чтит произведение дедушкина ума, и надпись из века в век переходит. — Поселяне Швейцарские любят расписывать свои домы разными красками и фигурами; по большой части изображаются тут древние

127

Герои Швейцарии и славные их подвиги; иногда же гербы Кантонов с сею надписью: Als Demuth weint’, und Hochmuth lacht’, da ward der Schweizer-Bund gemacht (т. е. когда смирение проливало слезы и гордость смеялась, тогда заключился союз Швейцаров).10

<60>

Арау, в 8 часов вечера.

Я проехал ныне мимо развалин Габсбурга. Вы знаете, 1любезные друзья,1 что в сем замке жили некогда Габсбургские Графы, от которых произошел Австрийский дом — и потому легко можете угадать, с какими мыслями смотрел я на почтенныя развалины2 древних башен, откуда храбрые Рудольфовы предки поражали врагов своих. — Тут живет ныне сторож, который в случае пожара дает3 сигнал окружным деревням, стреляя из ружья.4

Места и дороги в Бернском Кантоне лучше, нежели в Цирихском. Ничего не может быть прекраснее здешних лугов, обсаженных плодовитыми деревьями, и пересекаемых многими ручейками, которые то соединяются, то опять на разные рукава разделяются, и образуют водяный, запутанный лабиринт. Там видны алеи, самою Природою насажденныя; здесь густые лесочки, прохладу странникам обещающие. — В деревнях 5находите вы порядок и чистоту.5 Все крестьянские домы покрыты соломою, 6и разделяются6 обыкновенно на две половины: одна состоит из двух горниц и кухни, а другая из сенного магазина, житниц7 и хлевов.8 Не увидите вы здесь ничего гниющего, непочиненного;9 во всем соблюдена удобность, и все необходимое в изобилии и совершенстве. 10Сие, можно сказать, цветущее состояние Швейцарских земледельцев происходит наиболее от того, что они не платят почти никаких податей, и живут в совершенной свободе и независимости, отдавая Правлению только десятую часть из собираемых ими полевых плодов.10 Хотя между ими есть такие, которые имеют по пятидесяти тысяч рублей капиталу, однакожь все они одеваются очень просто, и летом ходят обыкновенно в камзолах из толстого полотна; а в праздники надевают суконные кафтаны, по большой части синие или дикие. Женщины носят желтыя соломенныя шляпы, 11красные стамедные корсеты с крючками и юбки темного цвета; а волосы заплетают в косы.11 Шею свою покрывают белою косынкою, перевязывая ее черною бархатною лентою.12

Я нанял кучера только до Арау, маленького, изрядно выстроенного городка в Бернском Кантоне. В ожидании Базельского дилижанса (в котором хочу ехать до Берна, и которого ожидают сюда к девяти часам) велел я приготовить себе ужин.

128

<61>

Берн, 28 Августа.

Ныне рано поутру приехал я в Берн, и с трудом мог найти для себя комнату в трактире Венца: так много здесь приезжих! Одевшись, пошел я к молодому Доктору Ренггеру, который, по Лафатеровой рекомендации, принял меня очень ласково; и как мне прежде всего хотелось побродить по городу, то он вызвался быть моим путеводителем.

Берн есть хотя старинный, однакожь красивый1 город. Улицы прямы, широки и хорошо вымощены; а в средине проведены глубокие каналы, в которых с шумом течет вода, уносящая с собою всю нечистоту из города, и сверх того весьма полезная в случае пожара. Домы почти все одинакие: 2из белого камня,2 в три этажа, и представляют глазам 3образ равенства в состоянии жителей, не так, как в иных больших городах Европы, где часто низкая хижина преклоняется к земле под тению колоссальных палат.3 Всего более полюбились мне в Берне аркады под домами, столь удобные для пешеходцев, которые в сих покрытых галлереях никакого ненастья не боятся.

Мы были в здешнем Сиротском доме, где нашел я удивительную чистоту и порядок. В самом деле тут не много сирот, а более пансионеров, которые за небольшую сумму денег учатся и хорошо содержатся в сем доме. Оттуда пошли мы в публичную библиотеку. 4 На прекрасном маленьком лужке, между домов,4 увидел я прикованного медведя, которому мимоходящие бросали хлеб и прочее, что он есть мог. Доктор Ренггер 5сказал мне,5 что в Берне всегда держат живого медведя, который есть герб сего Кантона; что имя Берн произошло от Немецкого слова Бер (то есть медведь); что Герцог Церингенской, начав строить этот город, поехал на ловлю, и положил назвать его именем первого затравленного зверя; что он затравил медведя, и потому назвал город Бером, имя, которое после превратилось в Берн. — В библиотеке видел я много хороших книг и несколько изрядных картин; но всего более занимал меня рельеф, представляющий часть Альпийских гор, и точно тех, на которых я дни через три быть надеюсь. Тут видны сии горы в подлинных своих фигурах, долины, озера, деревни, хижины, и даже маленькия дорожки. Но рельеф Генерала Пфиффера, Луцернского гражданина, должен быть еще гораздо превосходнее. Сей человек с удивительною неутомимостию странствовал по горам; срисовывал их — снимал меры — и все сие представил потом в малом виде с величайшею точностию. Два раза был он захвачен горными жителями как шпион, и наконец для безопасности своей мерил горы по ночам при лунном сиянии, скрываясь от людей и водя с собою двух коз, которых молоко составляло всю его пищу.

Из библиотеки прошел я на славную террасу, или гульбище подле кафедральной церкви, где, под тению древних каштановых дерев, в самый жаркой полдень можно наслаждаться прохладою, и откуда видна цепь высочайших снежных гор, которыя, будучи освещаемы солнцем, представляются в виде тонких, красноватых облаков. Сия терраса,

129

складенная человеческими руками, вышиною будет в шесть или в семь сот футов. Внизу течет Ара, и с великим шумом низвергается с высокой плотины. В стене, которою обведено это гульбище, нашел я на камне следующую надпись: В честь всемогущества и чудесного Божия провидения, и в память потомству, положен сей камень, на том месте, откуда Г. Теоболъд Веинцепфли, Студент, 25 Мая 1654 года упал с лошади, и потом, быв 30 лет Священником церкви в Керцерсе, в глубокой старости блаженно скончался 25 Ноября 1694 года. Хотя иному чудно покажется, что человек, упав с такой вышины, мог жив остаться; однакожь это происшествие, по уверению Бернских жителей, не подвержено никакому сомнению. Сказывают, что на Студенте был тогда широкой плащ, который, захватив под себя много воздуху, удерживал его в падении, и не дал ему сильно удариться об землю.

После обеда был я у Проповедника Штапфера, самого добродушного Швейцара, и ввечеру ходил с ним прогуливаться за город. Сидя в беседке на возвышенном месте, смотрели мы на горы, которых вершины пылали разноцветными огнями. Тут понял я Галлеров стих:

Und ein Gott ist’s, der Berge6 Spitzen röthet mit Blitzen!

(Бог красит молниями венцы гор). Между тем Штапфер начал говорить со мною, и мне должно было на несколько минут отвратить глаза свои от сего прекрасного зрелища. Когда же я опять взглянул на горы, увидел — вместо розовых и пурпуровых огней — ужасную бледность. Солнце закатилось. Я был поражен сею скорою переменою, и готов был воскликнуть: Так проходит слава мира сего! так увядает роза юности! так угасает светильник жизни! Мне стало грустно — и мы тихими шагами возвратились в город.

Ныне поутру был я у Проповедника Виттенбаха, ученого Натуралиста, который перевел на Немецкой язык Соссюрово путешествие по Швейцарии, выдал краткое наставление для путешествующих по Альпийским горам, и сочиняет теперь описание естественных произведений Швейцарии. Хотя он не одного вкуса со мною, и никогда, по словам его, не читает 7книг, наполненных7 мечтами воображения; и хотя в любимых его науках я совершенной профан: однакожь мы нашли 8материю для разговора, и для него и для меня занимательную8 — а именно, мы говорили о Галлере, который был ему очень знаком. Между прочим сказывал он, что покойник, за два дни до смерти, не смотря на свою болезнь и слабость, с великим любопытством читал описание некоторых новых физических опытов, и отчасти поверял их. Таким образом самые последние часы жизни своей посвящал Галлер успехам наук, которыя любил он страстно! — Виттенбах, путешествуя всякой год по самым отдаленнейшим горам, никогда еще не бывал в Цирихе! «Я успею быть в городах и тогда (говорит он), когда от старости не в состоянии буду ходить по Альпам.» 9

На террасе встретился я ныне с Графом д’Артуа, который там прогуливался со многими знатными Французами.10 Он не дурен собою, и

130

хочет показываться веселым; но в самых его улыбках видно стесненное сердце. Такия-то перемены бывают в жизни человеческой! — Прожив здесь недели две в загородном доме, едет он теперь в Италию, куда отправятся за ним и другие эмигранты. Щастливый путь! говорят Бернцы, которые никак не рады были сим незванным гостям.11

В трактире Венца, где я живу, не садится за стол менее тридцати человек, Французов и Англичан, между которыми бывают жаркие споры о теперешних обстоятельствах Франции. Сегодни за ужином бедный Италиянской музыкант играл на арфе и пел. Англичане набросали ему целую тарелку серебряных денег, и хотели, чтобы он рассказал нам свою историю. Слушайте, сказал он, и запел:

Я в бедности на свет родился,
И в бедности воспитан был;
Отца в младенчестве лишился,
И в свете сиротою жил.12

Но бог, искусный в песнопеньи,
Меня сиротку полюбил;
Явился мне во сновиденьи,
И арфу с ласкою вручил;

13Открыл за тайну, как струною
С сердцами можно говорить,
И томной, жалкою игрою
Всех добрых в жалость приводить.

Я арфу взял — ударил в струны;
Смотрю — и в сердце горя нет!…
Тому не надобно Фортуны,
Кто с Фебом в дружестве живет!13

«Вот вам моя история, государи мои! сказал он по-Французски:* я странствую по свету, и везде нахожу людей, умеющих ценить таланты». Браво! браво! закричали Англичане, и бросили ему еще несколько талеров. —

Завтра думаю отправиться к Альпийским горам. Чемодан свой оставлю здесь, а с собою возьму только теплой сертук, половину белья своего, записную книжку и карандаш.

<62>

Тун, в десять часов вечера.

В два часа по полудни выехал я из Берна, и в шесть часов приехал в городок Тун, лежащий на берегу большого озера. Дорогою видел я везде веселых поселян, собирающих плоды с богатых полей своих. Между ими заметил я много таких, у которых висели под бородою превеликие зобы.


* Песню пел он на Италиянском языке.

131

Здесь остановился я в трактире Фрейгофе; заказав ужин, бродил по городу, и всходил на здешнюю высокую колокольню, откуда видны многия цепи гор и все обширное Тунское озеро.

Завтра разбудят меня в четыре часа. В это время отходит отсюда почтовая лодка, на которой перееду1 через озеро.

<63>

Тунское озеро, 5 часов утра.

Темнота ночи мало по малу исчезает. Горы открываются минута от минуты яснее. Все дымится! Тонкия облака тумана носятся вокруг нашей лодки. Влага проницает сквозь мое платье, и сон смыкает глаза мои. Добродушный Швейцар подает мне черный мешок, который должен служить мне вместо пуховой подушки. Величественная Натура! прости слабому! на несколько часов отвращает он взор свой от твоего великолепия.

В семь часов. По обеим сторонам озера беспрерывно продолжаются горы. В иных местах покрыты оне виноградными садами, в других елями. Чистые ручьи ниспадают с камней. Внизу дымятся хижины, жилища бедности, невежества и — может быть — спокойствия. Вечная Премудрость! какое разнообразие в твоем физическом и нравственном1 мире! —

На северной стороне озера, в пещере высокой горы, где журчит маленькой ручеек, провождал дни свои Св. Беатус, первейший из Христиан в Швейцарии. Гора сия доныне называется его именем.

На южном берегу возвышается старый замок Шпиц, который принадлежал некогда Бубенбергской фамилии, древнейшей и знатнейшей в Бернской Республике. Многие из Бубенбергов оказали отечеству важныя услуги, и пролили кровь свою для славы2 его. Последними отраслями сего Дому были Леонард и Амалия, прекрасный юноша и прекрасная сестра его. Все благороднейшия фамилии в Берне искали их союза, и наконец, по нежной склонности сердца, Леонард женился на девице Эрлах, а сестра его вышла за брата ея. Бракосочетание их совершилось в одно время. Все праздновали день сей, в который два первые Дома соединялись тесным союзом родства; все радовались молодыми супругами, равно юными и равно прекрасными. Утехи3 свадебного торжества были бесчисленны. После роскошного4 обеда новобрачные и все гости гуляли в лодке по Тунскому озеру. Небо было ясно и чисто; легкий ветерок веянием своим прохлаждал веселых5 гребцов, 6и лобызал юных красавиц, играя их волосами; мелкия волны6 пенились под лодкою, и журчанием своим 7вливали томность в сердца супругов, которые с нежным трепетом друг ко другу прижимались.7 Уже наступал вечер, и

132

плаватели беспрестранно от берегов удалялись. Солнце село — и вдруг, как будто бы из глубины ада, заревела буря; озеро страшно взволновалось, и кормчий содрогнулся. Он хотел плыть к берегу, но берег во мраке скрывался от глаз его. Весла валились из рук обессилевших гребцов, и вал за валом грозил поглотить лодку. Вообразите себе состояние супругов! Сперва старались они ободрять гребцов и кормчего, и сами помогали им; но видя, что все усилия их остаются тщетными, и что гибель8 неизбежна, поручили9 судьбу свою Богу, обтерли последнюю слезу о жизни, обнялись и дожидались смерти. Скоро громада волн обрушилась на лодку — и все потонули, все, кроме одного гребца, который доплыл10 до берега, и принес весть о погибели нещастных. Таким образом пресекся древний род Бубенбергов, и замок их достался в наследство Дому Эрлахов, который по сие время считается11 знатнейшим в Бернском Кантоне. — С печальными мыслями рассматривал я сей замок; ветер веял от опустевших стен его.

Унтерзеен, в 10 часов. Пристав к берегу версты за две отсюда, шел я до Унтерзеена приятною долиною, между лугов и огородов. Снежныя горы кажутся здесь гораздо выше и ближе одна к другой; я не видал уже полей с хлебом, ни садов виноградных; крестьянския избы построены отменным образом, и самые люди имеют в лицах своих что-то особливое. — Я нанял теперь проводника, которому известен путь по Альпийским горам — и через час12 пойду в деревню Лаутербруннен, до которой считается отсюда около десяти верст.

Лаутербруннен. Дорога от Унтерзеена до Лаутербруннена идет долиною между гор подле речки Литшины, которая течет с ужасною быстротою, с пеною и с шумом, падая с камня на камень. Я прошел мимо развалин замка Уншпуннена, за которым долина становится час от часу уже, и наконец разделяется на двое: на лево идет дорога в Гриндельвальд, а на право в Лаутербруннен. Скоро открылась мне сия последняя деревенька, состоящая из рассеянных по долине и по горе маленьких домиков.

Версты за две не доходя до Лаутербруннена, увидел я так называемый Штауббах, или ручей, свергающийся с вершины каменной горы, в 900 футов вышиною. В сем отдалении кажется он неподвижным столбом млечной пены. Скорыми шагами приближился я к этому13 феномену, и рассматривал его со всех сторон. Вода прямо летит вниз, почти не дотрогиваясь до утеса горы, и разбиваясь, так сказать, в воздушном пространстве, падает на землю в виде пыли, или тончайшего серебряного дождя. Шагов на сто вокруг разносятся влажные брызги, которые в несколько минут промочили насквозь мое платье. — Потом ходил14 я к другому водопаду, называемому Триммербах, до которого будет отсюда около двух верст. Вода, прокопав огромную скалу, из внутренности ея

133

с шумом падает и стремится в долину, где мало по малу утишая свою ярость, образует чистую речку. Вид рассевшейся горы и шумное падение Триммербаха составляют дикую красоту, пленяющую любителей Натуры. Около часа пробыл я на сем месте, сидя на возвышенном камне — и наконец, в великой усталости, возвратился в Лаутербруннен, где теперь отдыхаю в трактире.

В восемь часов вечера. Светлый месяц взошел над долиною. Я сижу на мягкой мураве, и смотрю, как свет его разливается по горам, осребряет гранитныя скалы, возвышает густую зелень сосн, и блистает на вершине Юнгферы, одной из высочайших Альпийских гор, вечным льдом покрытой. Два снежные холма, девическим грудям подобные, составляют ея корону. Ничто смертное к ним не прикасалося, самыя бури не могут до них возноситься; одни солнечные и лунные лучи лобызают их нежную округлость; вечное безмолвие царствует вокруг их — здесь конец земного творения! — — Я смотрю, и не вижу выхода из сей узкой долины.

<64>

Пастушьи хижины на Альпийских горах,
в 9 часов утра.

В четыре часа разбудил меня проводник мой. Я вооружился Геркулесовскою палицею — пошел — с благоговением ступил первый шаг на Альпийскую гору, и с бодростию начал взбираться на крутизны. Утро было холодно; но скоро почувствовал я жар, и скинул с себя теплый сертук. Через четверть часа усталость подкосила ноги мои — и потом каждую минуту надлежало мне отдыхать. Кровь моя волновалась так сильно, что мне можно было слышать биение своего пульса. Я прошел мимо громады больших камней, которые за десять лет перед сим свалились с вершины горы, и могли бы превратить в пыль целый город. Почти беспрестанно слышал я глухой шум, происходящий от катящегося с гор снега. Горе тому нещастному страннику, который встретится сим падающим снежным кучам! Смерть его неизбежна. — Более четырех часов шел я все в гору, по узкой каменной дорожке, которая иногда совсем пропадала; наконец достиг до цели своих пламенных желаний, и ступил на вершину горы, где вдруг произошла во мне удивительная перемена. Чувство усталости исчезло; силы мои возобновились; дыхание мое стало легко и свободно; необыкновенное спокойствие и радость разлились в моем сердце. Я преклонил колена, устремил взор свой на небо, и принес жертву сердечного моления — Тому, Кто в сих гранитах и снегах напечатлел столь явственно Свое всемогущество, Свое величие, Свою

134

вечность! … Друзья мои! я стоял на высочайшей ступени, на которую смертные восходить могут для поклонения Всевышнему!… Язык мой не мог произнести ни одного слова; но я никогда так усердно не молился, как в сию минуту.

Таким образом на самом себе испытал я справедливость того, что Руссо1 говорит о действии горного воздуха. Все земныя попечения, все заботы, все мысли и чувства, унижающия благородное существо человека, остаются в долине — и с сожалением смотрел я вниз на жителей Лаутербруннена, не завидуя им в том, что они в самую сию минуту увеселялись зрелищем серебряного Штауббаха, освещаемого солнечными лучами. Здесь смертный чувствует свое высокое определение, забывает 2земное отечество2 и делается гражданином вселенной; здесь, смотря на хребты каменных твердынь, ледяными цепями скованных и осыпанных снегом, на котором столетия оставляют едва приметные следы,* забывает он время, и мыслию своею в вечность углубляется; здесь в благоговейном ужасе трепещет сердце его, когда он помышляет о той всемогущей Руке, которая вознесла к небесам сии громады, и повергнет их некогда в бездну морскую. —

С бодростию и с удовольствием продолжал я путь свой по горе, называемой Венгенальпом, мимо вершин Юнгферы и Эйгера, которыя возвышаются на хребте ея как на фундаменте. Тут нашел я несколько хижин, в которых пастухи живут только летом. Сии простодушные люди зазвали меня к себе в гости, и принесли мне сливок, тварогу и сыру. Хлеба у них нет; но проводник мой взял3 его с собою. Таким образом я обедал у них, сидя на бревне — потому что в их хижинах нет ни столов, ни стульев. Две молодыя веселыя пастушки, смотря на меня, беспрестанно смеялись. Я говорил им, что простая и беспечная жизнь их мне весьма нравится, и что я хочу остаться у них, и вместе с ними доить коров. Оне отвечали мне одним смехом. — Теперь лежу4 на хижине, на которую стоило мне только шагнуть, и пишу карандашом в своей дорожной5 книжке. Как в сию минуту низки передо мною все Великаны6 земного шара! — Через полчаса пойду далее.

<65>

Гриндельвальд, 7 часов вечера.

Шедши от хижин около часа по отлогому скату — мимо стад, пасущихся на цветной благовонной зелени — начали мы спускаться с горы. Гриндельвальд был уже виден. Долина, где лежит эта1 деревенька, состоящая из двух или трех сот рассеянных домиков, 2представляется


* Всякое лето тает на горах снег, и всякую зиму прибавляются на них новые снежные слои. Естьли бы можно было перечесть сии последние, то мы узнали бы тогда древность мира, или по крайней мере древность сих гор.

135

глазам в самом приятном виде.2 В то же самое время увидел я и верхний глетшер, или ледник; а нижний открылся гораздо уже после, будучи заслоняем горою, с которой мы спускались. Сии ледники суть магнит, влекущий3 путешественников в Гриндельвальд. Я пошел к нижнему, который был ко мне ближе. Вообразите себе между двух гор огромныя кучи льду, или множество высоких ледяных пирамид, в которых хотя и не видал я ничего подобного хрустальным волшебным замкам, примеченным тут одним Французским Писателем, но который в самом деле представляют для глаз нечто величественное. Не знаю, кто первый уподобил сии ледники бурному морю, которого валы от внезапного мороза в один миг 4превратились в лед;4 но могу сказать, что это5 сравнение прекрасно и справедливо, и что сей путешественник или Писатель имел пиитическое воображение. — Посмотрев на ледник с того места, где с страшным ревом вытекает из-под свода его мутная река Литшина, ворочая в волнах своих превеликие камни, решился я взойти выше. К нещастию, проводник мой не знал удобнейшего ко всходу места; но как мне не хотелось оставить своего намерения, то я прямо пошел вверх подле льду, по кучам маленьких камешков, которые рассыпались под моими ногами, так что я беспрестанно спотыкался и полз,6 7хватаясь руками7 за большие камни. Проводник мой кричал, что он предает меня судьбе моей; но я, смотря на него с презрением и не отвечая ему ни слова, взбирался выше и выше, и храбро преодолевал все трудности. Наконец открылась мне почти вся ледяная долина, усеянная в разных местах весьма высокими пирамидами; но далее к Валлиским горам пирамиды8 уменьшаются и почти все исчезают. Тут отдыхал я около часа, и лежал на камне, висящем над пропастью; спустился9 опять вниз, и пришел в Гриндельвальд, естьли не совсем без ног, то по крайней мере без башмаков. Хорошо, что я взял из Берна 10в запас новую пару!10

У прекрасной девушки купил я корзинку черной вишни, хотя мелкой, однакожь отменно сладкой и вкусной, которая прохладила внутренний жар мой. Теперь, сидя в трактире за большим столом, дожидаюсь ужина.

<66>

Гора Шейдек, 10 часов утра.

В пять часов утра1 пошел я из Гриндельвальда, мимо верхнего ледника, который показался мне еще лучше нижнего, потому что цвет пирамид его гораздо чище и голубее. Более четырех часов взбирался я на гору Шейдек, и с такою же трудностию, как вчера на Венгенальп. Горныя ласточки порхали надо мною, и пели печальныя свои песни; а вдали слышно было блеяние стад. Цветы и травы курились ароматами вокруг меня, и освежали увядающие силы мои. Я прошел мимо

136

пирамидальной вершины Шрекгорна, высочайшей Альпийской горы, которая, по измерению Г. Пфиффера, вышиною будет в 2400 сажен; а теперь возвышается передо мною грозный Веттергорн, который часто привлекает к себе громоносныя облака, и препоясывается их молниями. За два часа перед сим скатились с венца его две лавины, или кучи снегу, размягченного солнцем. Сперва услышал я великой треск, (который заставил меня вздрогнуть) — а потом увидел две снежныя массы, валящиеся с одного уступа горы на другой, и наконец упавшия на землю с глухим шумом, подобным отдаленному грому, — при чем на несколько сажен вверх поднялась снежная пыль.

На горе Шейдек нашел я пастухов, которые также подчивали меня тварогом, сыром и 2густыми, ароматическими2 сливками. После такого3 легкого и здорового обеда, сижу теперь на бугре горы, и смотрю на скопище вечных снегов. Здесь вижу4 источник рек, орошающих наши долины; здесь запасная храмина Натуры, 5храмина, из которой5 она во время засухи черпает воду для освежения жаждущей земли. И естьли бы сии снега могли вдруг растопиться, то второй потоп поглотил бы все живущее в нашем мире.

Нельзя взирать без некоторого ужаса на сии концы земного творения, где нет никаких следов жизни — нет ни дерев, ни трав — где меланхолическая пустота искони царствует. 6Иногда, над дикими, мертвыми утесами является здесь величайшая из птиц, Альпийской орел,6 которому бедныя7 дикия козы служат пищею. Тщетно сии последния стараются спастись от него легкостию ног своих, прыгая с одной высоты на другую! Лютый враг гонится повсюду за своею добычею и наконец пригоняет ее на край бездны, где нещастная уже не находит для себя никакого пути. Тут сильным ударом крыла сшибает он ее в пропасть, 8и бедная коза, не смотря на все свое искусство в прыганий, неизбежно погибает. Орел8 извлекает ее оттуда в острых когтях своих.9

Но не одна птица сия умерщвляет безоружных коз: Альпийские охотники еще для них страшнее. Презирая10 все опасности, с удивительным проворством 11взбираются они11 на крутизны; однакожь многие погибают, падая в пропасти, или утопая в море снегов. Страшные анекдоты об них рассказывают. На прим. один Гриндельвальдской охотник, гонясь на Шрекгорне за козою, перебирался с камня на камень, и вдруг на ужасной высоте поскользнулся. Уже бездна разверзла под ним зев свой — уже острые граниты готовы были растерзать нещастного — но он зацепился ногою за камень и повис над пропастию. Представьте себе весь ужас его положения! Никто из товарищей не мог помочь ему; никто не отваживался лезть на вершину утеса. Долго висел он между небом и землею, между жизни и смерти; наконец удалось ему схватиться руками за камень, стать на ноги и спуститься вниз.

137

<67>

Долина Гасли.

Пробыв у пастухов два часа, пошел я далее, беспрестанно1 спускаясь с горы. Первый примечания достойный предмет, который встретился глазам моим на сем пути, был так называемый Розенлавинглетшер, самый прекраснейший из Швейцарских ледников, состоящий из чистых сафирных пирамид, гордо возвышающих острыя свои вершины. — Мрак древних высоких елей укрывал меня от жара солнечнаго; нигде не видал я следов человеческих: дичь и пустота представлялись везде глазам моим. С седых, мшистых скал упадали кипящие ручьи, и шум падения их раздавался по лесу. Но далее, спускаясь в долину, находил я прекрасные благовонные луга, каких лучше вообразить не льзя — и, к удивлению моему, не видал на них пасущегося скота. 2Не можете вообразить,2 как приятен вид зелени после голых камней и снежных громад, утомивших мое зрение! На всяком лужке отдыхал я по нескольку минут, и естьли не руками,3 то по крайней мере глазами своими ласкал4 каждую травку вокруг себя. — Я пришел в маленькую горную деревеньку, которой жители ведут пастушью жизнь во всей простоте ея, не зная ничего, кроме скотоводства, и питаясь одним молоком. Они делают большие сыры, и через Валисцов отправляют их в Италию. Сырные анбары построены из тонких бревен на высоких столбах или подпорах, для того, чтобы воздух мог отвсюду проходить в них.5

Жажда меня томила. Я остановился подле одной хижины, на берегу6 чистого ручья, и видя молодого пастуха, у дверей сидящего, попросил у него стакана. Он не скоро понял меня; но поняв, тотчас бросился в свой домик и вынес чашку. Она чиста, сказал он худым Немецким языком, показывая мне дно ея; побежал к ручью, зачерпнул7 воды, и опять вылил ее назад — посмотрел на меня и улыбнулся — 8зачерпнул в другой раз, и опять вылил — взглянул на меня и засмеялся — почерпнул в третий раз, и принес мне,8 говоря: пей, добрый человек, пей нашу воду! Я взял чашку, — и естьли бы не побоялся пролить воды, то конечно бы обнял добродушного пастуха, с таким чувством, с каким обнимает брат брата: столь любезен казался он мне в эту минуту! — Для чего9 не родились мы в те времена, когда все люди были пастухами и братьями!*10 Я с радостию отказался бы от многих удобностей жизни (которыми обязаны мы просвещению дней наших), чтобы возвратиться в первобытное состояние человека. Всеми истинными удовольствиями — теми, в которых участвует сердце, и которыя нас подлинно щастливыми делают — наслаждались люди и тогда, и еще более, нежели ныне — более наслаждались они любовию (ибо тогда ничто не запрещало им говорить друг другу: 11люблю тебя,11 и дарам Природы не предпочитались дары слепого случая, не придающие человеку никакой существенной цены), —


* Когда же?

138

более наслаждались дружбою, более красотами Природы. Теперь жилище и одежда наша покойнее: но покойнее ли сердца?12 Ах, нет! тысячи забот, тысячи беспокойств, которых не знал человек в прежнем 13 своем состоянии, терзают ныне внутренность нашу, и всякая приятность в жизни ведет за собою тьму неприятностей. — С сими мыслями пошел я от пастуха; несколько раз оборачивался назад, и приметил, что он провожает меня взорами своими, в которых написано было желание: поди, и будь щастлив! Бог видел, что и я от всего сердца желал ему щастия; но он уже нашел его!14

Сильный шум прервал нить моих размышлений. Что это значит? спросил я у проводника моего, остановись и слушая. «Мы приближаемся к Рейхенбаху, отвечал он, славнейшему Альпийскому водопаду.» — Хотя путешествующий по Швейцарским горам беспрестанно видит каскады, беспрестанно орошается их брызгами, и наконец смотрит на них равнодушно; однакожь мне очень хотелось видеть первый из Альпийских водопадов. Отдаленный шум обещал мне нечто величественное: воображение мое стремилось к причине его; но тут вдруг открылось мне другое великолепие, которое заставило меня на время забыть Рейхенбах. Ах! для чего я не живописец! для чего не мог 15в ту же минуту15 изобразить на бумаге плодоносную, зеленую долину Гасли, которая в виде прекраснейшего цветущего сада представилась глазам моим, между диких, каменных, небеса подпирающих гор! Плодовитые лесочки, и между ими маленькие деревянные домики, составляющие местечко Мейринген — река Ара, стремящаяся вдоль по долине — множество ручьев, ниспадающих с крутых утесов, и с серебряною пеною текущих по бархатной мураве: все сие вместе образовало нечто романическое, пленительное — нечто такое, чего я от роду не видывал. Ах, друзья мои! не должно ли мне благодарить Судьбу за все великое и прекрасное, виденное глазами моими в Швейцарии? Я благодарю ее — от всего сердца! — Наконец проводник напомнил мне Рейхенбах, и чтобы посмотреть на него вблизи, я должен был, не взирая на свою усталость, взойти опять на высокой пригорок и спуститься с него, но только уже не по камням, а по зеленой траве, увлажненной водяною пылью, летящею от каскада. Еще шагов за пятьдесят от падения облака сей пыли меня почти совсем ослепили. Однакожь я подошел к самому кипящему водоему, или той яростию воды ископанной яме, в которую Рейхенбах падает с высоты своей, с ужасным шумом, ревом, громом, срывая превеликие камни и целыя дерева, 16им на пути встречаемый. Трудно представить себе16 ту ужасную быстроту, с которою волна за волною несется в неизмеримую глубину сего водоема, и опять вверх подымается, будучи отвержена 17его вечнокипящею пучиною,17 и распространяя вокруг себя белыя облака влажного дыму! 18Тщетно воображение мое ищет сравнения, подобия, образа!… Рейн18 и Рейхенбах, великолепныя явления, величественныя чудеса Природы! в молчании удивляться будет вам 19всякой, имеющий чувство;19 но кто может изобразить вас кистию или словами? — Я почти совсем чувств лишился, будучи оглушен гремящим громом падения, и упал на землю. Моря водяных частиц лились на

139

меня, и притом с такими порывами вихря (производимого в воздухе силою падающей воды), что, боясь смертельной простуды, я должен был через несколько минут удалиться от сего места. Всякой, взглянув на меня, подумал бы, что я вышел из реки; ни одной сухой нитки на мне не осталось, и вода текла с меня ручьями, подобно как с какой нибудь Альпийской горы.

До Мейрингена оставалось мне не более трех верст, и дорога была уже не так трудна, как на сходе с вершины Шейдека; но сии три версты довели усталость мою до высочайшей степени, потому что жар в долинах бывает несносен. Лучи солнечные отпрыгивают от голых скал, и согревая воздух, производят духоту, весьма редко ветерком прохлаждаемую. Женщины, встречавшияся мне, смотрели на меня с сожалением, и говорили: как жарко, молодой путешественник!

Местечко или деревня Мейринген состоит из маленьких деревянных домиков, рассеянных по долине в великом расстоянии один от другого; в Альпийских селениях совсем нет каменного строения.

Обитатели долины Гасли живут в беспрестанном шуме, происходящем как от Рейхенбаха, так и от других каскадов. Иногда сии ручьи, будучи наполнены снежною водою, низвергаются в долину с такою яростию, что заливают домы поселян, сады и луга их. За несколько лет перед сим причинили они страшное опустошение, и всю прекрасную долину покрыли песком и камнями; но жители не могли оставить милой своей родины, где предки их и они сами пользовались бесчисленными благодеяниями Природы — скоро земля была очищена и снова покрылась цветами и зеленью.

Сколь прекрасна здесь Натура, столь прекрасны и люди, а особливо женщины, из которых редкая не красавица. Все они свежи, как горныя розы — и почти всякая могла бы представлять нежную Флору. Удивитесь ли вы, естьли я пробуду здесь несколько дней? Может быть в целом свете нет другого Мейрингена. Но жаль, что здешния красавицы немного безобразят себя одеждою; на прим. 20подвязывают юбку под самыми плечами, и20 кажется, будто оне в мешках зашиты. — Здесь нашел я очень хороший трактир.

В 11 часов ночи. Вечер проведен мною приятно.21 Я гулял по долине, в рощицах, по лугам, и возвращаясь в деревню, нашел подле одного домика множество молодых мущин и девушек, которыя между собою играли, прыгали и резвились. Тут праздновали сговор. Мне не трудно было узнать жениха с невестою: самая прекраснейшая чета, какую только вы себе вообразить можете! Румянец беспрестанно играл на их щеках; они22 хотели резвиться вместе с другими, но нежная томность, видимая во всех их движениях, отличала их от прочих пастухов и пастушек. 23Я подошел к жениху, взял его за руку,23 и сказал ему: «ты щастлив,24 мой друг!» Невеста взглянула на меня,25 и с выразительною благодарностию за мое приветствие.25 Как нежно чувство в Альпийских пастушках! как хорошо понимают оне язык сердца! Пастух с улыбкою посмотрел на свою любезную — 26взоры их встретились.26 Тут странная мысль пришла в мою голову: мне захотелось

140

оставить будущим супругам какой нибудь памятник, который бы, в течение благополучных дней любви их, мог напоминать им, что один путешественник, из отдаленнейшей страны Севера, был при их сговоре и брал участие в радости невинных сердец. Подумав, я вынул из кармана медаль, не золотую, а медную; но у меня не было ничего более — медаль, на которой изображена 27 голова Греческого юноши, и которую подарил мне приятель мой Б*. «Возьми ее — сказал я невесте — в знак моего доброжелательства.» Она с удивлением взглянула на медаль, на меня и на жениха своего, и не знала, что делать. «Родясь в такой земле, продолжал я, где обыкновенно дарят невест, прошу тебя принять от меня эту безделку, которую предлагаю тебе от доброго сердца.» — А в какой земле родились вы? спросил старик, сидевший на бревне. — «В России.»—В России!… Да, я слыхал об этой земле от стариков наших. Да где-бишъ она? — Далеко, мой друг — там, за горами, прямо к Северу.» — Точно, я это помню. — Между тем жених с невестою перешептывались; последняя взяла медаль, сказала спасибо! и отдала первому, который повертел ее в руках и опять возвратил ей. Я радовался щастливою четою, и в мыслях своих читал Галлеровы стихи (из его Поэмы: Die Alpen, т. е. Альпийския горы):

Die Liebe brennt hier frey, und scheut kein Donner-Wetter.
Man liebet für sich selbst, und nicht für seine Vätter.
So bald ein junger Hirt die sanfte Glut empfunden,
Die leicht ein schmachtend Aug in muntern Geistern schürt.
So wird des Schäfers Mund von keiner Furcht gebunden;
Ein ungeheuchelt Wort bekennet, was ihn rührt;
Sie hört ihn, und, verdient sein Brand ihr Herz zum Lohne,
So sagt sie, was sie fühlt, und thut, wornach sie strebt,
Denn zarte Regung dient den Schönen nicht zum Hohne,
Die aus der Anmuth fliest, und durch die Tugend lebt.
Die Sehnsucht wird hier nicht mit eitler Pracht belästigt;
Er liebet sie, sie ihn, dies macht den Heuraths-Schluss,
Die Eh wird oft durch nichts, als beyder Treu befestigt,
Für Schwüre dient ein Ja, das Siegel ist ein Kuss.
Die holde Nachtigall grüsst sie von nahen Zweigen;
Die Wollust deckt ihr Bett auf sanft geschwollnes Mooss,
Zum Vorhang dient ein Baum, die Einsamkeit zum Zeugen;
Die Liebe führt die Braut in ihres Hirten Schooss,
О dreymahl seligs Paar! Euch muss ein Fürst beneiden.*28

* «Здесь любовь пылает свободно, никакой грозы не страшася; здесь любят для себя, а не для отцов своих. Когда молодой пастух почувствует нежную страсть, которую прекрасные глаза29 легко воспаляют в веселом сердце, то уста его не таят ее.30 Пастушка внимает ему, сказывает свои чувства, и следует движению своей склонности, естьли он достоин ея сердца; ибо сие движение, раждаемое приятностию и питаемое добродетелию, не постыдно для красавицы. Суетная пышность не тяготит страстных желаний; он любит ее, она его любит — сим заключается брак, который часто одною взаимною верностию утверждается; согласие служит вместо клятв, поцелуй вместо печати. Любезный соловей поздравляет их с ближних ветьвей; мягкая трава есть брачное ложе их, дерево занавес,31 уединение свидетель, и любовь приводит невесту в объятия молодого пастуха. 32Блаженная чета! Цари должны завидовать вам.»32

Иллюстрация к немецкому изданию «Писем русского путешественника».

Иллюстрация к немецкому изданию «Писем русского путешественника».

142

Между тем солнце село, пастухи и пастушки начали расходиться по домам. Я простился с женихом, с невестою — и естьли бы Альпийския красавицы были не так стыдливы, то, может быть, пришло бы мне на мысль потребовать от нее… невинного поцелуя!

<68>

Деревня Трахт, на берегу Бринцского озера,
в 8 часов вечера.

Вот конец моего пешеходства! Ноги у меня очень болят, и лице мое от солнечного жара покраснело и почернело; впрочем я в духе своем бодр и весел.

Дорога от Мейрингена до Трахта идет долиною, и хотя очень приятна, однакожь не могу сказать об ней ничего примечания достойного. Здесь нашел я шумной праздник. Все поселяне собрались на лугу, пьют и поют песни. Некоторые молодые люди борются; и когда один другого повалит, зрители кричат: браво! Между тем я сижу под окном,1 посматриваю на веселящихся и на небо, которое начинает покрываться облаками. Хорошо, что я теперь не на горах! — Между тем трактирщица готовит мне для ужина блюдо рыбы, только что теперь в озере пойманной. Завтра поплыву на лодке в Унтерзеен, а оттуда назад в Тун.

Где вы, мои любезные? Как проводите время? Верно не так, как странствующий друг ваш, который на горах и в долинах об вас думает! — Будьте здоровы и благополучны.

<69>

Унтерзеен.

Сей час пришел я в здешний трактир. Почтовая лодка, в которой плыл я из Трахта, пристала к берегу в двух верстах отсюда. Сильный дождь промочил меня насквозь; однакожь, плывя по озеру, я с удовольствием смотрел на горы, которыя, будучи покрыты облаками, дымились как Этны или Везувии. Теперь, в ожидании обеда, сушусь и приготовляюсь опять к путешествию. Дождь все еще не перестал.

143

<70>

Тун, в 8 часов вечера.

Я благополучно доплыл до Туна, не смотря на сильное волнение озера. Валы играли нашею лодкою как шариком: Три женщины, бывшия со мною, беспрестанно кричали; одна из них упала в обморок, и мы с трудом могли привести ее в память. Что принадлежит до меня, то я ни мало не боялся, а еще веселился волнами, которыя разбивались о каменные берега. Наконец дождь перестал, и благодетельное солнце высушило мое платье. Приехав сюда, чувствовал я озноб; но выпив чашек пять хорошего чаю, стал опять совершенно здоров. — Завтра в четыре часа отправлюсь в Берн, где остались мои пожитки.

<71>

Берн, 10 Сентября 1789.

Возвратясь с Альпийских гор, прожил я в Берне семь дней и притом не скучно:1 то посещал своих знакомцев, которые обходились со мною очень дружелюбно: то прогуливался за городом — читал — писал. Третьего дня водил меня Пастор Штапфер к Господину Шпренгли, имеющему полное собрание Швейцарских птиц, множество древних медалей и других редкостей. Сам он, по жизни своей, достоин примечания не менее своего кабинета. Домик у него прекрасный, за городом, на высоком месте, откуда видны окрестныя селения и снежныя горы. 2Ему теперь около семидесяти лет. В доме,2 кроме его самого, мы никого не видали; пожилая служанка отправляет должность приворотника. Комнаты прибраны со вкусом, и все отменно чисто. Сей старик богат — наслаждается Натурою, изобилием, спокойствием. За несколько лет пред сим он был беден, и разбогател от наследства, полученного им нечаянно после одного дальнего свойственника. — Учася Орнитологии в молодых своих летах, покупал он разных птиц, анатомировал их и отдавал делать из них чучелы: вот основание того полного собрания, которое ныне привлекает к нему в дом почти всех путешественников, и которого не отдаст он ни за пятьдесят тысяч рублей! — Ему очень знаком наш Доктор Оз*.3

Вчера ходил я пешком в деревню Гиндельбанк, находящуюся в двух Французских милях отсюда. В тамошней церкви сооружен монумент так называемой прекрасной жене. Думаю, что вы читали или слыхали о сем памятнике, которого история достойна примечания. Господин Эрлах, знатный Бернской гражданин и помещик деревни Гиндельбанк,

144

призвал Немецкаго художника Наля, и подрядил его сделать мраморный монумент отцу своему. Наль, занимаяся сею работою, жил в доме у Проповедника той деревни, Г. Ланганса. Когда работа совершилась, пышный Эрлах вздумал прибегнуть к золоту, чтобы придать памятнику более великолепия. Наль говорил, что золото все испортит; но его не слушали, и гордый художник, сжав сердце, должен был повиноваться. В сие время умерла родами жена Лангансова, молодая прекрасная женщина, которую Наль любил сердечно за милыя свойства ея. Он плакал вместе с неутешным супругом; но вдруг, подобно молнии, блеснула в голове его мысль: искусство мое да сохранит память ея в течение времен! Обняв Ланганса, сказал он: «Слезы наши текут, и в прахе исчезают; изящныя произведения художеств живут вовеки — рука моя, повинуясь сердцу, изобразит на камне твою любезную; жители отдаленных земель захотят видеть сие изображение и в сравнении с ним будут презирать Эрлахской памятник.» — Сказал, и сделал.

Он представил мать (прекрасная Греческая фигура!), воскресающую вместе с младенцем. Камень гробный распался. Она поднимает голову; одною рукою держит сына, а другою хочет отвалить камень, и между тем с великим вниманием слушает небесную музыку, пробуждающую мертвых. Сия мысль прекрасна, и доказывает пиитической дух Художника; работа отвечает ей. Галлер сочинил к памятнику следующую надпись 4(заставляя говорить воскресающую):4 «Се трубный глас! он проницает в могилу. Пробудись, сын мой, и сложи с себя тленность! Спеши во сретение твоему Искупителю, от Которого бежит смерть и время! В вечное благо превращается все страдание.» Надпись хороша; но для первого мгновения, в котором представлена воскресающая, слишком плодовита. Лучше, естьли бы она сказала только: Трубный глас!… Пробудись, сын мой! се Спаситель! — Некоторые думают, что Художник не искусственно представил распадшийся камень, а в самом деле разломил его, вырезав прежде на нем надпись; но ревностные защитники искусства смеются над сею мыслию. Повыше Галлеровой надписи вырезан стих из Св. Писания: Се аз и чадо мое, еже дал ми ecu Ты. Жаль только, что сей прекрасный монумент стоит5 очень дурно! Он скрыт6 под полом, и чтобы видеть его, то надобно поднять две доски. Об Эрлахском пышном памятнике не скажу ни слова: Художник не хотел, чтобы об нем говорили. — Нынешний Гиндельбанкской Проповедник не мог бы подружиться с Налем; в физиогномии его не приметил я 7ничего пастырского.7 Как он учит своих поселян, не знаю. — В Гиндельбанке есть бедный трактир, в котором я едва мог утолить свой голод; отобедав там, возвратился к вечеру в город.

Кажется, я еще не писал к вам о здешнем славном Цейггаузе. Там видите вы множество всякого оружия и всех воинских потребностей; но более внимания заслуживают латы древних Бернских Героев, славных храбростию и делами своими. Самыя большия из них принадлежали основателю Берна, Герцогу Церингенскому. Надобно, чтобы он был Гигант — и естьли не хотел взять приступом неба, то по крайней

145

мере ужас был его предтечею, когда он шел против неприятелей. Не знаю, любезные друзья мои, какой хлад разливается по моим жилам при виде памятников рыцарского времени, когда люди всего более верили руке своей и — Провидению; когда число побед бывало числом достоинств человека, и когда в храбрости вмещалось понятие всех добродетелей. — Пистолеты Карла Смелого, Герцога Бургундского, украшенные серебром и слонового костью, показались мне также примечания достойными; я смотрел на них несколько минут, и воображал руку, их некогда державшую. —

Здесь нравы не так уже строги, как в Цирихе. Женщины и мущины сходятся вместе — обыкновенно после обеда, часа в четыре — и первыя говорят свободно, шутят и бывают душею общества. Некоторыя девицы играют на клавесине, поют, и восхищают слушателей. Знакомцы мои два раза водили меня в сии собрания, которыя были довольно многочисленны. 8Но в карты здесь также не играют.8 С иностранцами говорят всегда по-Французски, и притом гораздо лучше, нежели в других городах Швейцарии; что же принадлежит до здешнего Немецкого языка, то он весьма испорчен и неприятен слуху.

Бернской Аристократизм почитается самым строжайшим в Швейцарии. Некоторыя фамилии присвоили себе всю власть в Республике; из них составляется Большой Совет и Сенат (из которых первый имеет законодательную, а последний исполнительную власть); из них выбираются судьи, так называемые Ландфохты или правители в округах, на которые разделен Бернской Кантон; все прочие жители не имеют участия в правлении. Число сих аристократических или господствующих фамилий беспрестанно уменьшается; оне могут сообщать свои права другим фамилиям, но это9 редко бывает. —

По вечерам обыкновенно выходил я на террассу, и гулял при свете лунном под ветьвями каштановых дерев, будучи углублен в приятную задумчивость. Ах, любезные друзья мои! только на горах сердце мое не было сиротою! Там казалось мне, что я к вам ближе.

Завтра поеду в Лозану, и простился уже со всеми своими знакомыми, кроме Проповедника Штапфера. 10Сей добрый Швейцар10 полюбил меня и мне полюбился. Всякой день проводил я в его кабинете несколько приятных часов. Все семейство его очень мило. Он запретил мне сказывать, когда я выеду11 из Берна, и не хочет прощаться со мною. Чувствительный человек!

Здесь расстаюсь с Немецким языком, и не без сожаления.

Простите, мои друзья! Пакет свой 12отнесу я12 на почту. Естьли бы вы с таким удовольствием читали мои письма, с каким я пишу их!

146

<72>

Лозана.

От Берна до Лозаны ехал я садом, 1и прекраснейшим садом.1 Дерева вокруг дороги гнулись под сочными, тяжелыми плодами, и златая осень являлась везде в самом блистательнейшем виде. День был Воскресный; нарядные поселяне веселились в кругах и пили пенистое вино, с восклицанием: да здравствует Швейцария!

Проехав городок Муртен, кучер мой остановился, и сказал мне: хотите ли видеть остатки наших неприятелей? — «Где?» — Здесь, на правой стороне дороги. — Я выскочил из кареты, и увидел за железною решеткою огромную кучу — костей человеческих.

Карл Дерзостный, Герцог Бургундский, один из сильнейших Европейских Государей своего времени, бичь человечества, ужас2 соседственных народов, но воин храбрый, вознамерился в 1476 году покорить жителей Гельвеции, и гордость независимых смирить железным скипетром тиранства. Двинулось его воинство; разноцветныя знамена возвеялись, и земля застонала под тяжестию его огнестрельных орудий. Уже полки Бургундские во многочисленных рядах расположились на берегах Муртенского озера, и Карл, завистливым оком взирая на тихия долины Гельвеции, именовал их своими. В один час* разнесся по всей Швейцарии слух о близости врагов, и миролюбивые пастухи, оставив хижины и стада свои, вооружились мгновенно секирами и копьями, соединились, и при гласе труб, при гласе любви к отечеству, громко раздавшемся в сердцах их, с высоты холмов устремились на многочисленных неприятелей, подобно шумным рекам, с гор падающим. Громы Карловы загремели; но храбрые, непобедимые Швейцары сквозь дым и мрак ворвались в ряды его воинства, и громы умолкли, и ряды исчезли под сокрушительною их рукою. Сам Герцог в отчаянии бросился в озеро, и сильный конь вынес его на другой берег. Один верный служитель вместе с ним спасся; но Карл, обратив взор на поле сражения, и видя гибель всех своих воинов, в исступлении бешенства застрелил его из пистолета, сказав: тебе ли одному оставаться? — Победители собрали кости мертвых врагов, и положили их близь дороги, где лежат оне и поныне.

Я затрепетал, друзья мои, при сем плачевном виде нашей тленности. Швейцары! не уже ли можете вы веселиться таким печальным трофеем? Бургундцы по человечеству были вам братья. Ах! естьли3 бы, омочив слезами сии остатки тридцати тысячь нещастных, 4вы с благословением4 предали их земле, и на месте победы своей соорудили черный монумент, вырезав на нем сии слова: Здесь Швейцары сражались за свое отечество, победили, 5но сожалели о побежденных5 — тогда бы я похвалил вас в сердце своем. Сокройте, сокройте сей памятник


* Посредством сигналов.

147

варварства! Гордясь именем Швейцара, не забывайте благороднейшего своего имени — имени человека!

Множество надписей читал я на стенах, которыми обведен сей открытый гроб. Вы знаете одну из них, сочиненную Галлером:

Steh still, Helvetier! hier liegt das kühne Heer,
Vor welchem Lüttich fiel, und Frankreichs Thron erbebte.
Nicht unsrer Ahnen Zahl, nicht künstlichers Gewehr,
Die Eintracht schlug den Feind, die ihren Arm belebte.
Kennt, Brüder, eure Macht: sie liegt in unsrer Treu.
О würde sie noch heut in jedem Leser neu!*

Сверх того написаны тут тысячи имен и примечаний. Где не обнаруживается склонность человека к распространению бытия своего, 6или слуха об нем?6 Для сего открывают новыя земли; для сего путешественник пишет имя свое на гробе Бургундцев. Многие, в память того, что они посещали этот гроб, берут из него кости: 7я не хотел следовать их примеру.7

Далее за Муртеном представились мне развалины Авентикума, древнего Римского города, — развалины, состоящия в остатке колонад, стен, водяных труб, и проч. Где великолепие сего города, который был некогда первым в Гельвеции? где его жители? Исчезают царства, города и народы — исчезнем и мы, любезные друзья мои!… где будут стоять гробы наши? — Настала ночь, взошла луна и осветила могилу тех, которые некогда ликовали при ея свете.

<73>

Лозана.

Я приехал в Лозану ночью. Город спал, и все молчало, кроме так называемого ночного караульщика, который, ходя по улицам, кричал: ударило час, граждане! Мне хотелось остановиться в трактире Золотого льва; но на стук мой отвечали так: tout est plein, Monsieur! tout est plein! (все занято, государь мой, все занято!) Я постучался в другом трактире, à la Couronne; но и там отвечали мне: tout est plein, Monsieur! — Вообразите мое положение! Ночью на улице, в неизвестном для меня городе, без пристанища, без знакомых! Ночной караульщик сжалился надо мною, и подошедши к запертым дверям трактира, уверял сонливого отвечателя, что Monsieur est un voyageur de qualité (что приехавший господин не из


* «Остановись, сын Гельвеции! здесь лежит дерзостное воинство, пред которым пал Литтих и трепетал престол Франции. Не число наших предков, не искуснейшее оружие, но согласие, оживлявшее руку их, победило врага. Познайте, братья, силу свою: она состоит в нашей верности — ах! да обновится и ныне верность сия в сердцах ваших».

148

простых путешественников); но нам тем же голосом отвечали: все занято: желаю доброй ночи Господину Путешественнику! — C’est impertinent ça (это бесстыдно!) сказал 1мой заступник:1 «подите за мною в трактир Оленя, где вас верно примут.» — Там в самом деле меня приняли, и отвели мне изрядную комнату. Добродушный караульщик с улыбкою сердечного удовольствия пожелал мне приятного сна, отказался от двадцати копеек, предложенных ему от меня, — пошел и закричал: ударило час, любезные граждане! Я развернул карманную книжку свою и записал: такого-то числа, в Лозане, нашел доброго человека, который бескорыстно услуживает ближним.

На другой день поутру исходил я весь город, и могу сказать, что он очень не хорош; лежит отчасти в яме, отчасти на косогоре, и куда ни поди, везде надобно спускаться с горы или всходить на гору. Улицы узки, нечисты и худо вымощены. Но на всяком возвышенном месте открываются живописные виды. Чистое обширное Женевское озеро; цепь Савойских гор, за ним белеющихся,2 и рассеянныя по берегу его деревни и городки — Морж, Роль, Нион — составляют прелестную, разнообразную картину. Друзья мои! когда Судьба велит вам быть в Лозане, то взойдите на террасу кафедральной церкви, и вспомните, что несколько часов моей жизни протекло тут в удовольствии и тихой радости! Естьли бы теперь спросили меня: чем не льзя никогда насытиться? то я отвечал бы: хорошими видами. Сколько я видел прекрасных мест! и при всем том смотрю на новыя 3с самым живейшим удовольствием.3

У меня было письмо к Г. Леваду (Натуралисту и Автору разных пиес, напечатанных в сочинениях Лозанского Ученого Общества). Дом и сад его мне очень полюбились; в последнем встречаются глазам Латинския, Французския и Английския надписи, выбранныя из разных Поэтов. Между прочими нашел я строфу из Аддиссоновой Оды, в которой Поэт благодарит Бога за все дары, приятые им от руки Его — за сердце, чувствительное и способное к наслаждению — и за друга, верного, любезного друга! Щастлив Г. Левад, естьли в Аддиссоновых стихах находит он собственныя свои чувства! — Сия Ода напечатана в Английском Зрителе. Некогда просидел я целую летнюю ночь за переводом ея, и в самую ту минуту, когда написал последние два стиха:

И в самой вечности не можно
Воспеть всей славы Твоея!

восходящее солнце осветило меня первыми лучами своими. Это утро было одно из лучших в моей жизни!

Вместе с Гм. Левадом был я в Café littéraire,* где можно читать4 Французские, Английские и Немецкие Журналы. Я намерен часто посещать этот5 кофейный дом, пока буду в Лозане. Теперь же, к нещастию, не льзя прогуливаться; почти с самого утра идет пресильный дождь.

Лозана бывает всегда наполнена молодыми Англичанами, которые


* Литературное кафе (франц.)

149

приезжают сюда учиться по-Французски и — делать разныя глупости и проказы. Иногда и наши любезные соотечественники присоединяются к ним, и вместо того, чтобы успевать в науках, успевают в шалостях. По крайней мере я никому бы не советовал посылать детей своих в Лозану, где разве только одному Французскому языку можно хорошо выучиться. Все прочия науки преподаются в Немецких Университетах гораздо лучше, нежели здесь: чему доказательством служит и то, что самые Швейцары, желающие посвятить себя учености, ездят в Лейпциг, а особливо в Геттинген. Нигде способы учения не доведены до такого совершенства, как ныне в Германии; и кого Платнер, кого Гейне не заставит полюбить науки, тот конечно не имеет уже в себе никакой способности. — Молодые чужестранцы живут и учатся здесь в Пансионах, платя за то шесть или семь луидоров в месяц: что составит на наши деньги около пятидесяти рублей.

Здесь поселился наш соотечественник, Граф Григорий Кириловичь Разумовский, 6ученый Натуралист.6 По любви к наукам отказался он от чинов, на которые знатный род его давал ему право — удалился в такую землю, где Натура столь великолепна, и где склонность его находит для себя более пищи — живет в тишине, трудится над умножением знаний человеческих в царствах Природы, и делает честь своему отечеству.7 Сочинения его все на Французском языке. — За несколько недель перед сим уехал он в Россию, но с тем, чтобы опять возвратиться в Лозану.

Сию минуту пришел я из кафедральной церкви. Там из черного мрамора сооружен памятник Княгине Орловой, которая в цветущей молодости скончала дни свои в Лозане, в объятиях нежного, неутешного супруга. Сказывают, что она была прекрасна — прекрасна и чувствительна!… Я благословил память ея. — Белая мраморная урна стоит на том месте, где погребена Герцогиня Курляндская, которая была предметом почтения и любви всех здешних жителей. Она любила Натуру и Поэзию; Натура и Музы Британнии, вместе с Музами Германскими, образовали дух и сердце ея.

В пять часов по утру вышел я из Лозаны, с весельем в сердце — и с Руссовою Элоизою в руках. Вы конечно угадаете цель сего путешествия. Так, друзья мои! я хотел видеть собственными глазами те прекрасныя места, в которых бессмертный Руссо поселил своих романических любовников. Дорога от Лозаны идет между виноградных садов, обведенных высокою каменною стеною которая на обеих сторонах была границею моего зрения. Но где только стена перерывается, там видны с левой стороны разнообразные уступы и возвышения горы Юры, на которых представляются глазам или прекраснейшие виноградные сады, или маленькие домики, или башни с развалинами древних замков; а на правой зеленые луга, обсаженные плодовитыми деревьями, и гладкое Женевское

150

озеро, с грозными скалами Савойского берега. — В девять часов был я уже в Веве (до которого от Лозаны четыре Франц. мили), и остановясь под тению каштановых дерев гульбища,8 смотрел на каменные утесы Мельери, с которых отчаянный Сен-Прё хотел низвергнуться в озеро, и откуда писал он к Юлии следующий строки:

«В ужасных исступлениях и в волнении души моей не могу я быть на одном месте; брожу, с усилием взбираюсь на высоты, устремляюсь на вершины скал; скорыми шагами обхожу все окрестности, и вижу во всех предметах тот самый ужас, который царствует в моей внутренности. Нигде уже нет зелени; трава поблекла и пожелтела, дерева стоят без листьев, холодный ветер надувает сугробы, и вся Натура мертва в глазах моих, 9как мертва надежда в моем сердце.9 — Между скалами сего берега нашел я, в уединенном убежище, маленькую равнину, откуда виден щастливый город, в котором ты обитаешь. Вообрази, с какою жадностию устремился взор мой к сему любезному месту! В первый день я всячески старался найти глазами дом твой; но от чрезмерной отдаленности все мои усилия оставались тщетными; и я, приметив, что воображение обманывает глаза мои, пошел к Священнику и взял у него телескоп, посредством которого увидел 10жилище твое…10

 

«С того времени целые дни провожу в сем убежище, и смотрю на блаженныя стены, 11заключающия в себе11 источник жизни моей. 12Не взирая на дурную погоду,12 прихожу туда по утру, и возвращаюсь оттуда ночью. Листья, сухия ветьви, мною зажигаемый, и беспрестанное движение охраняют13 меня от чрезвычайного холода. Сие дикое место мне так полюбилось, что я приношу туда бумагу с чернилицею, и теперь пишу там письмо, на камне, отвалившемся от ближней скалы.»14

 

Вы можете иметь понятие о чувствах, произведенных во мне сими предметами, зная, как я люблю Руссо, и с каким удовольствием читал с вами его Элоизу! Хотя в сем романе много неестественного, много увеличенного — одним словом, много романического — однакожь на Французском языке никто не описывал любви такими яркими, живыми красками, какими она в Элоизе описана — в Элоизе, без которой не существовал бы и Немецкой Beртер.* — Надобно, чтобы красота здешних мест сделала глубокое впечатление в Руссовой душе; все описания его так живы, и притом так верны! Мне казалось, что я нашел глазами и ту равнину (ésplanade), которая была столь привлекательна для нещастного Сен-Прё.14а Ах, друзья мои! для чего в самом деле не было Юлии! для чего Руссо не велит искать здесь следов ея! Жестокой! ты описал нам такое прекрасное существо, и после говоришь: его нет! Вы помните это место в его Confessions: «Я скажу всем имеющим вкус, всем чувствительным: поезжайте в Веве, осмотрите его окрестности, гуляйте по озеру — и вы согласитесь,


* Основание романа то же, и многия положения (situations) в Вертере взяты из Элоизы; но в нем более Натуры.

151
Ж.-Ж. Руссо.

Ж.-Ж. Руссо.

что сии прекрасныя места достойны Юлии, Клеры и Сен-Прё;14б но не ищите их там.» — Кокс, известный Английский Путешественник, пишет, что Руссо сочинял Элоизу, живучи15 в деревне Мельери; но это несправедливо. Господин де Л*, о котором вы слыхали, знал Руссо и уверял меня, что он писал сей роман в то время, когда жил в Эрмитаже, в трех или четырех милях от Парижа.*


* Тогда я не читал еще продолжения Руссовых Признаний или Confessions, которое вышло в свет в бытность мою в Женеве, и в котором описано

152

Отдохнув в трактире и напившись чаю, пошел я далее по берегу озера, чтобы видеть главную сцену романа, селение Кларан. Высокия густыя дерева скрывают29 его от нетерпеливых взоров. Подошел, и увидел — бедную маленькую деревеньку, лежащую у подошвы гор, покрытых елями. Вместо жилища Юлиина, столь прекрасно описанного, представился мне старый замок с башнями; суровая наружность его показывает суровость тех времен, в которыя он построен. Многие из тамошних жителей знают Новую Элоизу, и весьма довольны тем, что великой Руссо прославил их родину, сделав ее сценою своего романа. Работающий поселянин, видя там любопытного пришельца, говорит ему с усмешкою: барин конечно читал Новую Элоизу? Один старик показывал мне и тот лесок, в котором,


происхождение всех его сочинений по порядку. Я приведу здесь места, касающийся до Элоизы. Руссо, прославясь в Париже своею Оперою Devin du Village <(Деревенский колдун», — франц.> и другими сочинениями, приехал в Женеву, и был принят там 16отменно ласково;16 все уверяли его в своей любви, в почтении к его дарованиям, и чувствительный, растроганный Руссо обещал своим согражданам навсегда к ним переселиться, и только на короткое время съездить в Париж, чтобы учредить там дела свои. 17 «После того17 (говорит он) я оставил все важныя упражнения, чтобы веселиться с друзьями 18до моего отъезда.18 Всего более полюбилась мне тогда прогулка с семейством 19доброго Делюка.19 В самое прекрасное время наняли мы лодку, и в семь дней объехали 20кругом Женевского озера.20 Места на другом конце его21 впечатлелись в моей памяти, и через несколько лет после того я описал их в Новой Элоизе.» — Господин де Л* сказал мне правду: Руссо сочинял22 свою Элоизу в то время, когда жил в Эрмитаже подле Парижа. Вот что говорит он о происхождении своего романа: «Я представлял себе любовь и дружбу (двух идолов моего сердца) в самых восхитительнейших образах; украсил их всеми прелестями нежного пола, всегда мною любимого; воображал себе сих друзей не мущинами, а женщинами (естьли23 такой пример и реже, то по крайней мере он еще любезнее). Я дал им два характера сходные, но не одинакие; два образа, не совершенные, но по моему вкусу; доброта и чувствительность одушевляли их. Одна была черноволосая, другая белокурая; одна рассудительна, другая слаба, но в самой слабости своей любезная и добродетельная. 24Одна из них имела любовника,24 которому другая была нежным другом, и еще более, нежели другом; но только без всякого совместничества, без ревности и ссоры: ибо душе моей трудно воображать противныя чувства, и притом мне не хотелось помрачить сей картины ничем, унижающим Натуру.25 Будучи восхищен сими двумя прекрасными образцами, я всячески сближал себя с любовником и другом; однакожь представил его молодым и прекрасным, дав ему мои добродетели и пороки. Чтобы поселить моих любовников в пристойной для них стране, я проходил в памяти своей все лучшия места, виденныя мною в путешествиях; но не мог найти ни одного совершенно хорошего. Долины Фессалийския могли бы меня удовольствовать, естьли бы я видел их; но воображение мое, 26утомленное выдумками,26 хотело какого нибудь существенного места, которое могло бы служить ему основанием. Наконец я выбрал берега того озера, вокруг которого сердце мое не переставало носиться» — и проч. С неописанным удовольствием читал я в Женеве сии Confessions, в которых так живо изображается душа и сердце Руссо.27 Несколько времени после того воображение мое только им занималось, и даже во сне. Дух его парил надо мною. — Один молодой знакомый мне живописец, прочитав Confessions, так полюбил Руссо, что несколько раз принимался писать его в разных положениях, хотя (сколько мне известно) не кончил ни одной из сих картин. Я помню, что он между прочим изобразил его целующего фланелевую юбку, присланную ему на жилет 28от Госпожи Депине.28 Молодому живописцу казалось это очень трогательным. Люди имеют разные глаза и разныя чувства!

153

по Руссову описанию, Юлия поцеловала в первый раз страстного Сен-Прё, и сим магическим прикосновением потрясла в нем всю нервную систему его. — За деревенькою30 волны озера омывают стены укрепленного замка Шильйона; унылый шум их склоняет душу к меланхолической дремоте. Еще далее, при конце озера (где впадает в него Рона) лежит Вильнёв, маленькой городок; но я посмотрел на него издали, и возвратился в Веве.31

О сем городе скажу вам, что положение его — на берегу прекраснейшего в свете озера, против диких Савойских утесов, и подле 32гор плодоносных32 — очень приятно. Он несравненно лучше Лозаны; 33улицы ровны;33 есть хорошие домы и прекрасная площадь. Здесь живут почти все дворяне Французской Швейцарии, или Pays-de-Vaud;* за всем тем Веве не кажется многолюдным34 городом.

В здешний трактир вместе со мною вошли четыре человека в дорожных платьях, и вместе со мною потребовали обеда. В несколько минут мы познакомились, и я узнал, что трое из них Вестфальские Бароны, а четвертый Польский Князь. Последний возвращается из Франции в свое отечество, и заехал в Швейцарию для того,35 чтобы взглянуть на Мельери и Кларан. Бароны по доверенности сказали мне (когда Поляк вышел из комнаты), что они весьма недовольны его товариществом; что он навязался на них в городке Морже, и с того времени не дает покою ушам их, беспрестанно бранясь или с кучером, или с гребцами, или с трактирщиками; и что он, по их примечанию, есть великой лжец. Скоро я имел случай увериться в справедливости сказанного ими. Лишь только мы сели за стол, Польский Князь начал бранить хозяина за кушанье; все было для него дурно, всего мало. Трактирщик напомнил ему, что он не в Варшаве; но Поляк не унялся до последнего блюда. Потом вздумал он рассказывать мне о Бастильском штурме, на котором будто бы 36прострелили ему36 шляпу и кафтан. Я не мог его долго слушать, чувствуя нужду в отдохновении, и ушел в отведенную мне комнату.

Всякой, кто читал примечания Коксова Переводчика, Рамона, взойдет конечно на террасу здешней церкви, чтобы, сидя между гробами, под мрачною тению столетних дерев, проводить глазами заходящее солнце, наслаждаться37 тишиною вечернею, и видеть сгущение ночных теней на романической картине Вевейских окрестностей. Я был там, и погрузясь в самого себя, не чувствовал, как черная, величественная ночь окинула покровом своим и небо и землю. — Простите.


* Кантон Во (франц.)

154

<74>

Лозана.

Вчера1 возвратился я из Веве, и насилу дошел до Лозаны, будучи измучен зноем и жаром.

От сильного волнения в крови провел я ночь беспокойно,2 и видел сны, из которых один показался мне 3достойным замечания.3 Мне привиделось, что я в большой зале стою на кафедре, и при множестве слушателей говорю речь о темпераментах. Проснувшись, 4схватил я4 перо и написал, что осталось 5у меня в памяти:5 из чего, к моему удивлению, вышло нечто порядочное. Судите сами — вот сей отрывок:

«Темперамент есть основание нравственного существа нашего, а характер случайная форма его.6 Мы родимся с темпераментом, но без характера, который образуется мало по малу от внешних впечатлений. Характер зависит конечно от темперамента, но только отчасти, завися впрочем от рода действующих на нас предметов. Особливая способность принимать впечатления есть темперамент; форма, которую дают сии впечатления нравственному существу, есть характер. Один предмет производит разныя действия в людях7 — от чего? от разности8 темпераментов, или от разного свойства нравственной9 массы, которая есть младенец.»

Вы мне поверите, что я не прибавил и не убавил, а10 написал слова точно так, как сновидение впечатлело их в моей памяти. Кто изъяснит связь идей, во сне нам представляющихся?11 и каким образом оне возбуждаются? Я совсем не думал наяву о темпераментах и характерах: от чего же мечтал об них?

Я завтракал ныне у Г. Левада с двумя Французскими Маркизами, приехавшими из Парижа. Они сообщили мне весьма худое понятие о Парижских дамах, сказав, что некоторыя из них, видя нагой труп нещастного дю-Фулона, 12терзаемый на улице12 бешеным народом, восклицали: как же он был нежен и бел! И Маркизы рассказывали об этом с таким чистосердечным смехом!! У меня сердце поворотилось.

Лозанския общества отличаются от Бернских вопервых тем, что в них всегда играют в карты, а во вторых и большею свободою в обращении. Мне кажется, что здешние жители переняли не только язык, но и самые нравы у Французов, по крайней мере отчасти, то есть, удержав в себе некоторую жесткость и холодность, свойственную Швейцарам. Сие смешение для меня противно. Целость, оригинальность! вы во всем драгоценны; вы занимаете, питаете мою душу — всякое подражание мне неприятно.13

Я слышал14 ныне проповедь в кафедральной церкви. Проповедник был распудрен и разряжен; в телодвижениях и в голосе актерствовал до крайности. Все поучение состояло в высокопарном пустословии, а комплимент начальникам и всему красному городу Лозане был

155
А.-Л. Жироде-Триозон. Зарисовка уличных сцен в июне 1789 г. Голова Фулона на пике (в центре и справа).

А.-Л. Жироде-Триозон. Зарисовка уличных сцен в июне 1789 г.
Голова Фулона на пике (в центре и справа).

заключением. Я посматривал то на проповедника, то на слушателей; вообразил себе нашего П*, Знам. Священника, Лафатера — пожал плечами, и вышел вон. Кстати или не кстати скажу вам, что из всех церковных Риторов, которых мне удалось читать или слышать, нравится мне более15Йорик.

На здешнем загородном гульбище, называемом Mont-Benon, нашел я ныне ввечеру множество людей. Какое смешение наций! Швейцары, Французы, Англичане, Немцы, Италиянцы, толпились вместе. Я сел на уединенной лавке, и дождался захождения солнца, которое, спускаясь к озеру, освещало на стороне Савойи дичь, пустоту, бедность, а на берегу Лозанском плодоносные сады, изобилие и богатство; мне казалось, что в ветерке, несущемся с противоположного берега, слышу я вздохи бедных поселян Савойских.

156

<75>

Женева, Октября 2, 1789.

Вдруг три письма от вас, милые! Естьли бы вы видели, как я обрадовался! По крайней мере вы живы и здоровы! Благодарю Судьбу! Естьли щастие ваше несовершенно; естьли — —* Друзья мои! более ничего не скажу; но я хотел бы отдать вам все свои приятныя минуты, чтобы сделать жизнь вашу цепию минут, часов и дней приятных. Когда нибудь — мы будем щастливы! верно, верно будем!

От Лозаны до Женевы ехал я по берегу озера, между виноградных садов и полей, которыя впрочем не так хорошо обработаны, как в Немецкой Швейцарии, и поселяне в Pays-de-Vaud гораздо беднее, нежели в Бернском и Цирихском Кантонах. — Из городков, лежащих на берегу озера, лучше всех полюбился мне Морж.

Вы конечно удивитесь, когда скажу вам, что я в Женеве намерен прожить почти всю зиму. Окрестности Женевския прекрасны, город хорош. По рекомендательным письмам отворен мне вход в первые домы. Образ жизни Женевцов свободен и приятен — чего же лучше? Ведь мне надобно пожить на одном месте! Душа моя утомилась от множества любопытных и беспрестанно новых предметов, которые привлекали к себе ея внимание; ей нужно отдохновение — нужен тонкой, сладостный, питательный сон на персях любезной Природы.

Трактирная жизнь моя кончилась. За десять рублей в месяц я нанял себе большую, светлую, изрядно прибранную комнату в доме;1 завел свой чай и кофе; а обедаю в Пансионе, платя за то рубли четыре в неделю. Вы не можете вообразить себе, как приятен мне теперь новый образ жизни и маленькое заведенное мною хозяйство! Встав2 рано поутру, и надев свой походный сертук,3 выхожу из города, гуляю по берегу гладкого озера или шумящей Роны, между садов и прекрасных сельских домиков, в которых богатые Женевские граждане проводят лето; отдыхаю 4 и пью чай в каком нибудь трактире, или во Франции, или в Швейцарии, или в Савойи (вы знаете, что Женева лежит на границе сих земель) — 5еще гуляю,5 возвращаюсь домой, пью с густыми сливками кофе, который варит мне хозяйка моя, Мадам Лажье — читаю книгу или пишу, — в двенадцать часов одеваюсь, в час обедаю; после обеда бываю в кофейных домах, где всегда множество людей, и где рассказываются вести; где рассуждают о Французских делах, о декретах Национального Собрания, о Неккере, о Графе Мирабо, и проч. В шесть часов иду или в театр, или в собрание — и таким образом кончится вечер.

В рассуждении здешних обществ скажу вам, что Женевцы обыкновенно зовут гостей на вечер пить чай. В шесть часов сходятся, пьют кофе, чай и едят бисквиты; садятся играть в карты, по большой части в Вист, и проигрывают или выигрывают рубли два, три; в десятом часу все расходятся, кроме трех или четырех коротких хозяину приятелей, которые


* Здесь выпущено несколько строк, писанных не для Публики.

157

остаются у него ужинать. На сих вечеринках сбирается человек по шестидесяти; тут видите вы знатных Французов, оставивших свое отечество — Немецких Принцов, Англичан, и всего менее Женевцов. Обедать или ужинать зовут редко. Г. Кела, один из Начальников или Синдиков здешней Республики, пригласил меня однажды к обеду в загородный дом свой. Стол был очень хорош. Тут познакомился я с Гишпанцом, который десять лет жил в Петербурге, отправляя должность Советника при Гишпанском Посольстве, и который, по некоторым обстоятельствам, должен был оставить свое отечество; зиму проводит он в Лионе, а лето в Швейцарии. — Барон де Лю, Лафатеров приятель, познакомил меня с Готскими молодыми Принцами, которые учатся здесь светской науке, или приятному обхождению. Я у них обедал; меньшой гораздо живее и остроумнее большого, Наследника высокого Готского трона. Вы наслышались о Бароне Г*: я улыбнулся, вспомнив, что имею честь сидеть подле его будущего 6повелителя, который может без всякого суда — от чего Боже сохрани! — снять с него шляпу… и голову. — Вчера6 позвал меня ужинать Г. Конклер. Я пришел в девять часов, но хозяин совсем еще неготов был принимать гостей, и сидел в своем кабинете. Через полчаса вошла хозяйка, и начали7 сбираться гости. Между прочими был тут один глухой Барон, над которым Женевския Дамы весьма забавлялись. Оне загадывали ему загадки: Барон брался все отгадывать, но к нещастию не отгадал ни одной. На пример: для чего Генрих IV, враг всякой пышности, имел золотыя шпоры? Барон пять раз улыбался; пять раз отвечал, но все не в попад. Наконец вывели его из недоумения, сказав: pour piquer son cheval (чтобы шпорить8 свою лошадь). О! я это думал! закричал Барон: c’est tout clair! ничто не может быть яснее! — Еще: что находится au milieu de Paris (в середине Парижа)? Барон, 9который недавно приехал из Парижа,9 отвечал: городлюди камни грязь. Над каждым ответом смеялись, и наконец объявили, что au milieu de Paris находится r. Я только лишь хотел это сказать! закричал Барон, и все захохотали. Хозяйка, которая почитается одною из разумнейших женщин Женевской Республики, расспрашивала меня о Московских дамах. Вопрос: хороши ли оне? Ответ: прекрасны. Вопрос: умны ли оне? Ответ: беспримерно. Вопрос: сочиняют ли оне стихи? Ответ: бесподобные. Вопрос: какого роду? Ответ: молитвы. — Vous badinez, Monsieur! Вы шутите! — «Извините, сударыня; я говорю точную правду.» — Да разве оне очень много грешат? — Нет, сударыня; оне молятся о том, чтобы не грешить.» — А! это другое дело! — Госпожа Конклер подала мне руку, и мы пошли ужинать. —

В полночь. Ныне ввечеру чувствовал я в душе своей великую тягость и скуку: каждая мысль, которая приходила ко мне в голову, давила мозг мой; мне не ловко было ни стоять, ни ходить. Я пошел в Бастион, здешнее гульбище — лег на углу вала, и дал глазам своим волю перебегать от предмета к предмету. Мало помалу голова моя облегчалась вместе с моим сердцем. Вечер был самый теплый и приятный. На обеих сторонах

158

представились мне горы, окруженный облаками, которыя носились выше и ниже их вершин: вид величественный и грозный! Прямо передо мною простиралась большая равнина, усеянная рощицами, деревеньками и уединенными домиками. Все было тихо. От времени до времени — по большой дороге, идущей вдоль равнины — мчались в колясках молодые Англичане, которые, боясь следствия скоплявшихся облаков, погоняли кургузых коней своих, чтобы скорее возвратиться в город. Ветерок как птичка прилетел от Юры и шептал мне на ухо — не знаю, что. Тут вдруг ударили в барабан. Боясь, чтобы меня не заперли в Бастионе, я вскочил и вышел оттуда; но не желая расстаться с вечером, пошел на Трель, другое гульбище подле Ратуши, и сел на лавке под ореховыми деревьями, где представились мне те же виды, которыми веселился я в Бастионе. Темнота сгущалась; ветер усиливался, и шумел ужасно между деревами; облака неслись быстро, натекли на город, и пошел дождь. Обратив глаза на долину, вдруг увидел я множество огней, которые в темноте представляли романическое зрелище. Мне казалось, что я вижу там замки благодетельных Фей — и все сказки, которыя воспаляли младенческое мое воображение, и делали меня в ребячестве маленьким Дон-Кишотом, оживились в моей памяти. Между прочими тогдашними подвигами моими вспомнил я один вечер, сумрачный и бурный, в который, ощутив вдохновение божественных Фей, укрылся я от своего, впрочем весьма бдительного дядьки, забрался в ту горницу, где хранились разныя оружия, покрытыя почтенною ржавчиною — схватил саблю, которая пришлась мне по руке, и заткнув ее за кушак тулупа своего, отправился на гумно* искать приключений и противиться силе злых волшебников; но чувствуя в себе на каждом шагу 11умножение страха,11 махнул саблею несколько раз по черному воздуху, и благополучно возвратился в свою комнату, думая, что подвиг мой был довольно важен. Лета младенчества! кто по-помышляет об вас без удовольствия? И чем старее мы становимся, тем приятнее вы нам кажетесь.

Кто будучи в Женевской Республике, не почтет за приятную должность быть в Фернее, где жил славнейший из Писателей нашего века?

Я ходил туда пешком с одним молодым Немцом. Бывший Вольтеров замок построен на возвышенном месте, в некотором расстоянии от деревни Ферней, откуда идет к нему прекрасная алея. Перед домом, на левой стороне, увидели мы маленькую церковь, с надписью: Вольтер Богу.

«Вольтер был один из ревностных почитателей Божества (говорит Лагарп12 в похвальном Слове Фернейскому мудрецу). Si Dieu n’exitait pas, il faudrait l’inventer (естьли бы не существовал Бог, то надлежало бы Его выдумать) — сей прекрасный стих написан им в старости, и показывает его Философию.» —


* Я жил тогда в деревне.

159

Человек, вышедший к нам навстречу, не хотел-было вести нас в дом, говоря, что господин его, которому известная наследница Вольтерова продала сей замок, не велел никого пускать туда; но мы уверили его в нашей благодарности, и в минуту отворилась нам дверь во святилище, в те комнаты, где жил Вольтер, и где все осталось так, как при нем было. Комнатные приборы хороши и довольно богаты. В той горнице, где стоит Вольтерова кровать, было погребено его сердце, которое Госпожа Денис13 увезла с собою в Париж. Остался один черный монумент, с надписью:14 son ésprit est partout, et son coeur est ici (дух его везде, сердце его здесь), а выше:15 mes manes sont consolés, puisque mon coeur est au milieu de vous (тень моя утешена, ибо сердце мое посреди вас). На стенах висят портреты: первый нашей Императрицы (шитый на шелковой материи, с надписью:16 presenté à Mr. Voltaire par l’Auteur,* — и на сей портрет смотрел я с большим примечанием и с большим удовольствием, нежели на другие); — второй покойного Прусского Короля; третий Лекеня, славного Парижского Актера; четвертый самого Вольтера, и (пятый) Маркизы де Шатле, которая была ему другом, и более нежели другом. Между гравированными изображениями заметил я портрет Невтона, Буало, Мармонтеля, д’Аламберта, Франклина, Гельвеция, Климента XIV, Дидрота и Делиля. Прочие эстампы и картины не важны. — Спальня Вольтерова служила ему и кабинетом, из которого он научал, трогал и смешил Европу. Так, друзья мои! должно признаться, что никто из Авторов осьмагонадесять века не действовал так сильно на своих современников, как Вольтер. К чести его можно сказать, что он распространил сию взаимную терпимость в Верах, которая сделалась характером наших времен, и наиболее посрамил гнусное лжеверие, которому еще в начале осьмагонадесять века приносились кровавыя жертвы в нашей Европе.** — Вольтер писал для читателей всякого рода, для ученых и неученых; все понимали его, и все пленялись им. 18Никто не умел столь искусно18 показывать смешного во всех вещах, и никакая Философия не могла устоять против Вольтеровой19 иронии. Публика всегда была на его стороне, потому что он доставлял ей 20удовольствие смеяться!20 — Вообще в сочинениях Вольтеровых21 не найдем мы тех великих идей, которыя Гений Натуры, так сказать, непосредственно вдыхает в избранных смертных; но сии идеи и понятны бывают только немногим людям, и потому самому круг действия их весьма ограничен. Всякой любуется парением весеннего жаворонка; но чей взор дерзнет за орлом к солнцу? Кто не чувствует красот Заиры? но многие ли удивляются Отеллу? ***22

Положение Фернейского замка так прекрасно, что я позавидовал Вольтеру. Он 23мог23 из окон24 своих видеть Белую Савойскую гору, высочайшую в Европе, и прочия снежныя громады вместе с зелеными


* подарок г. Вольтеру от автора (франц.)

** Но я не могу одобрить Вольтера, когда он от суеверия не отличал истинной Христианской Религии, которая, по словам одного из его соотечественников, находится к первому17 в таком же отношении, в каком находится правосудие к ябеде.

*** Тогда я так думал!

160

равнинами, садами и другими приятными предметами. Фернейской сад разведен им самим, и показывает его вкус. Всего более полюбилась мне длинная алея; при входе в нее кажется, что она примыкает к самым горам. — Большой, чистый пруд служит зеркалом для высоких дерев, осеняющих берега его.

Имя Вольтерово твердят все жители Фернея. Там, сев под ветьвями каштанового дерева, прочитал я с чувством сие место в Лагарповом похвальном Слове:

«Подданные, лишенные отца и господина своего, и дети их, наследники его благодеяний, скажут страннику, который 25уклонится от пути своего,25 чтобы видеть Ферней: Вот домы, им построенные — убежище, которое дал он полезным искусствам* — поля, которыя обагатил он плодами. Сие многолюдное и цветущее селение родилось под его смотрением, родилось среди пустыни. Вот рощи, дороги и тропинки, где мы столь часто его видали. Здесь горестное Каласово семейство окружило своего покровителя; здесь сии нещастные обнимали колена его. Сие дерево посвящено благодарностию, и секира никогда не отделит его от корня. Он сидел под его тению, когда разоренные поселяне пришли требовать его помощи; тут проливал он слезы сожаления, и скорбь бедных превратил в радость. В сем месте видели мы его в последний раз — — и внимающий странник, который при чтении Заиры не мог удержать слез своих, прольет, может быть, еще приятнейшия в память благотворителя.»

Мы обедали в Фернейском трактире с двумя молодыми Англичанами, и пили очень хорошее Французское вино, желая блаженства душе Вольтеровой.

От Женевы до Фернея не более шести верст, и я в семь часов вечера был уже дома.

Некоторые из здешних граждан ввели меня в свои так называемые Серкли, которых здесь очень много, и в которых Женевцы после обеда пьют кофе и курят табак. Тут не бывает женщин; говорят же более всего о Парижских новостях. Здешние богачи поверили Франции милионы, и до сего времени получали с них большие проценты; но теперь боятся, чтобы Французы не сказались банкрутами: от чего могут разориться в Женеве первые домы. Но тебя, бедный Север, тебя не удостаивает Женевец своего внимания! Тот, кто знает все подробности Парижских происшествий, едва ли знает, что у России со Швециею война. Визирь два раза разбит, Белград взят — никто об этом не говорит, никто не радуется. Любезная Германия! в недрах твоих звучат рюмки и стаканы, когда Слава протрубит щастливый подвиг сынов твоих; Рейнвейн и вино Токайское пенятся в кубках; раздаются торжественныя песни вдохновенных Бардов. Германия! для чего я оставил тебя так скоро?

На сих днях обедал я за городом в сельском домике, вместе со многими Женевцами и чужестранными. Обед был самый веселый; все мы сидели в шляпах и пели песни. После стола одни катались в лодке по


* Известно, что Вольтер принял к себе в Ферней многих художников, которые принуждены были оставить Женеву.

161

озеру, другие играли в шары, или, сидя на крыльце, спокойно курили свои трубки. — Пробыв там до вечера, пошел я назад в город — и мог ли думать, чтобы на сем пути ожидала меня опасность? Вы конечно не угадаете, какая? Я шел задумавшись; наступил на змею, и увидел ее только тогда, как она начинала уже обвиваться вокруг ноги моей, и подымала вверх голову, чтобы сквозь чулок ужалить меня…. Но не бойтесь! я сбросил ее с ноги, прежде нежели она могла влить в нее яд свой. Злобная тварь! думал я, смотря, как она ползла от меня по желтому песку: злобная тварь! жизнь твоя теперь в моих руках; но естъли Натура терпит тебя в своем царстве, то я не хочу прекращать бедного бытия твоего пресмыкайся!26

Не помню, писал ли я к вам, чтобы вы адресовали письма свои à la grande rue, No 17. На сей раз простите!

<76>

Женева, Ноября 1, 1789.

После письма, пересланного через Лафатера, не получал я от вас ни одной строки. Не совестно ли вам так долго молчать? Вы знаете, что я только посредством вас сообщаюсь с любезным моим отечеством.

Здешняя жизнь моя довольно единообразна. Прогуливаюсь и читаю Французских Авторов, и старых и новых, чтобы иметь полное понятие о Французской Литтературе; бываю на Женевских вечеринках и в Опере. Строгий, любезный Руссо! соотечественники твои не послушались тебя, построили Театр и любят его страстно.* Здесь играют две Дижонския Трупы: одна летом и осенью, а другая зимою и весною; первая оперы, а вторая комедии и трагедии. Две или три актрисы, два или три актера, играют и поют очень изрядно. Недавно представляли Атиса, большую оперу, которой музыку сочинял славный Пичини. В композиции есть нечто великое, возвышающее душу. Ария: Vivre ou mourir,** которую поют нещастные любовники, гонимые судьбою и ревностию жестокой Цибеллы, прекрасна, несравненна. Из маленьких Французских опереток полюбилась мне более всех les petits Savoyards (маленькие Савояры); есть трогательныя места, и почти все голоса очень хороши.

В Пансионе вместе со мною обедает человек двенадцать. Датский Барон, Французский Маркиз, недавно приехавший из Парижа, и Капитан Женевского полку, играют за столом первыя роли. Барон путешествовал в Германии, Франции и Англии, говорит хорошо по-Немецки, и уверяет всех Французов, что он лучше их знает Французский язык, хотя


* Руссо с великим жаром утверждал, что Театр вреден для нравов.

** Жить или умереть (франц.)

162

не все ему в том верят. По крайней мере он бранится по-Французски не хуже площадных Парижских рыцарей. Г. Барон не терпит никаких противоречий, и готов драться всякую минуту; с презрением говорит о Женевцах, и весьма строго судит бедных здешних актеров. — Маркиз сказывает, что он приехал в Женеву отдыхать, и никак не хочет заводить знакомств, находя в уединении несказанное удовольствие. Дает чувствовать, что он Автор; хвалит Ж. Жака, и уверяет, что он писал электрическим пером; а Корнель, по его мнению, есть величайший из мужей, когда-либо произведенных Натурою. Вольтер, говорит он, был человек умный, но рассуждал очень худо. Однакожь Г. Маркиз собирается ехать в Ферней, думая, что в Вольтеровом кабинете крылатое вдохновение спустится на его голову — Женевский Капитан,1 служивший несколько лет Королю Прусскому, говорит весьма охотно, и по временам осмеливается противоречить Барону; но всегда принужден бывает ретироваться, когда загремят громы из уст Баронских. Все пиесы, играемыя на здешнем театре, хвалит он одинаким образом. Эдип, по его словам, est rempli de sentiment (исполнен чувства) и опера Кузнец est rempli de sentiment (исполнен чувства). Простосердечие и невежество его часто заставляют нас смеяться. — Между прочими есть еще один примечания достойный человек, родом Женевец, который объездил все четыре части света, присвоил себе право лгать немилосердо, и хотел уверить меня, что многие из жителей Патагонии бывают ростом в четыре аршина.

Доктор Беккер приехал в Женеву. Мы встретились на улице и бросились обнимать друг друга, как старинные друзья обнимаются после долгой разлуки. С того времени мы всякой день видимся, иногда вместе гуляем и пьем чай перед камином; он нанял себе комнату в той же улице, где я живу. Единоземцы его, Граф Молтке и Поэт Багзен, остались в Берне. Последний скоро женится, и самым романическим образом. Я писал к вам, что Беккер поехал с ними в Луцерн. Оттуда пробрались они через горы в Унтерзеен, и пришедши в великом изнеможении на берег озера, сели в лодку, чтобы плыть в город Тун. В самую ту минуту, как лодошник хотел уже отвалить от берега, явилась молодая девушка с пожилым мущиною, — девушка лет в двадцать, приятная, миловидная, в зеленой шляпке, в белом платье, с тростью в руках, — приближилась к лодке, порхнула в нее как птичка, и с улыбкою сказала нашим путешественникам (которые, как рыцари печального образа, сидели повеся головы): Bonjour, Messieurs!* Они изумились от сего нечаянного явления, пристально посмотрели на девушку, взглянули друг на друга, и насилу вспомнили, что им надлежало отвечать на приветствие миловидной незнакомки. Доктор Беккер уверяет меня — а он человек правдивой — Беккер уверяет, что они отвечали ей весьма хорошо, хотя Граф на втором слове заикнулся, а Багзен и он Доктор ничего не сказали. Уже волны Тунского озера помчали лодку на влажных хребтах своих — или, просто сказать, они плыли, и начинали мало по малу разговаривать. Девушка сказала Датчанам, что она с дядею своим посещала в


* Добрый день, господа! (франц.)

163

Унтерзеене больную, добрую свою кормилицу, и возвращается в Берн. Как же вы оставили ее? спросили чувствительные путешественники с видом заботливости. «Славу Богу! ей стало гораздо легче» — отвечала незнакомка. Потом она захотела знать отечество и фамилию своих сопутников; узнав же, что Граф есть внук бывшего Датского Министра, начала говорить о сем почтенном муже, об истории его времени, и показала, что ей известны Европейския происшествия. В Туне пристали к берегу. Граф подал ей руку, и вместе с товарищами своими проводил ее до трактира, где и для них нашлась комната. Тут сведали они от трактирщика, что прелестная сопутница их есть девица Галлер, внука великого Философа и Поэта сего имени. Багзен вспрыгнул от радости, и побежал к ней снова представляться,2 и уверять ее в своем неограниченном почтении к творениям покойного ея дедушки. «Ах! естьли бы вы знали его лично!» сказала она с чувством: «в самой старости пленял он любезностию своею и больших и малых. Я не могу удержаться от слез, воображая, как он в свободные часы, — после важных, для человечества полезных трудов — беспечно и весело игрывал с нами, малыми детьми; брал меня на колени, целовал и называл своею милою Софьею.» — — Тут милая София белым платком обтерла слезы свои. Багзен плакал вместе с нею, и в восторге чувствительности осмелился поцеловать ея руку. — Наши путешественники забыли свою усталость, просидели весь вечер с девицею Галлер, и ужинали вместе с нею. На другой день им надлежало рано ехать в Берн; а София и дядя ея оставались еще в Туне. «Не ужели мы на всегда простимся?» сказал молодой Граф, смотря в глаза Софии. Багзен также смотрел ей в глаза, и еще с живейшим выражением нежности. Доктор Беккер протянул голову вперед, в ожидании ответа ея. Она улыбнулась, и подала Графу карточку: вот адрес нашей фамилии, которая почтет за великое удовольствие угостить любезных путешественников. Датчане изъявили ей благодарность свою, и пошли в отведенную им комнату. — На другой день по приезде своем в Берн сочли они за приятную должность явиться с почтением к девице Галлер. Ее не было дома; однакожь дядя и тетка ея приняли их очень ласково. Скоро ли будет домой девица Галлер? скоро ли возвратится девица София? скоро ли увидим мы приятную нашу сопутницу? вот вопросы, на которые 3этот дядя и эта тетка3 принуждены были отвечать всякую минуту. Наконец пришла девица Галлер, возвратилась девица София; Датчане увидели свою приятную сопутницу, и не могли удержаться от радостного восклицания при ея входе. Она обошлась с ними как с знакомыми, и показалась им еще прелестнее, еще милее. Граф, Багзен, Беккер, хотели говорить с нею вдруг, и вдруг делали ей вопросы. Одному отвечала она словами, другому улыбкою, третьему движением руки — и все были довольны. Ввечеру предложили гулянье; собрались приятели и приятельницы — но Датчане никого не видали, никого не слыхали, кроме Софии. Расстались с тем, чтобы на другой день опять видеться. Другой, третий и четвертый день были проведены почти так же. В сие время Беккер приметил, что он не может быть первым для Софии, умерил жар свой в обхождении с нею, и оставил все требования на отличную благосклонность ея. Граф приметил,

164

может быть, то же, сделался пасмурен, скоро совсем перестал ходить к Софии, и начал искать рассеяния в Бернских обществах. Что принадлежит до Багзена, то едва ли Лезбийская Песнопевица могла так страстно любить своего Фаона, как он полюбил Софию; и никогда жрица Аполлонова, сидя на златом треножнике, не трепетала так сильно в святых восторгах своих, как трепетал наш молодой Поэт, прикасаясь устами к Софииной руке. Всякое слово его одушевлялось чувством, когда он говорил с нею, и чувства его были — пламя. Он не осмеливался сказать ей: я люблю тебя! но нежная София понимала его, и не могла быть равнодушна к такому любовнику. Она стала не так жива и весела, как прежде — иногда задумывалась, и глаза ея блистали как молнии. Часто по вечерам гуляли они двое в алеях Бернской террасы; густыя тени каштановых дерев и лучи светлого месяца были свидетелями их непорочного обхождения, до самого того времени, как платонической любовник, в один из сих приятных вечеров упав на колени перед Софиею и схватив ея руку, сказал: она моя! твое сердце образовано для моего сердца! мы будем щастливы!… «Она твоя» — отвечала София, посмотрев на него с нежностию: «она твоя! и я надеюсь быть с тобою щастлива!» — Пусть другой, а не я, опишет сию минуту! — В тот же самый вечер все родственники девицы Галлер обняли Багзена как ея жениха и своего друга, и через несколько недель положили быть свадьбе. — Теперь Поэт наш наслаждается прекрасною зарею того щастия, которое ожидает его в объятиях милой супруги, и в восторге своем прославляет берег Тунского озера, где глаза его увидели, и где душа его полюбила Софию. — Между тем Граф Молтке совершенно успокоился и радуется щастию своего друга; Беккер также радуется4 — и рассказал мне все то, что вы теперь читали.

Осень делает меня меланхоликом. Вершина Юры покрылась снегом; дерева желтеют, и трава сохнет. Брожу sur la Treille,* с унынием смотрю на развалины лета; слушаю, как шумит ветер — и горесть мешается в сердце моем с каким-то сладким удовольствием. Ах! никогда еще не чувствовал я столь живо, что течение Натуры есть образ нашего жизненного течения!… Где ты, весна жизни моей? Скоро, скоро проходит лето — и в сию минуту сердце мое чувствует холод осенний. Простите, друзья мои!

<77>

Гора Юра, 8 Ноября 1789.

Тавернье, который объездил большую часть света, — Тавернье говорил, что он, кроме одного места в Армении, нигде не находил такого прекрасного вида, как в Обоне. Сей городок лежит на скате высокой Юры,


* по Виноградным Шпалерам (франц.)

165

недалеко от Моржа, верстах в тридцати от Женевы: и так, взяв в руки Диогенской посох, отправился я в путь, чтобы собственными глазами видеть ту картину, которою восхищался славный Французской путешественник.

Теперь, любезные друзья мои, сижу я на голубой Юре, повыше городка Обоня — смотрю, и взор мой теряется в бесчисленных красотах видимой мною страны, освещаемой вечерним солнцем.

Все Женевское светлое озеро как зеркало представляется глазам моим — по сю сторону множество городов, деревень, сельских домиков, лугов, лесочков и дорог, которыя одна другую пересекают, расходятся и опять соединяются, и на которых движутся люди как деятельные муравьи — а по ту сторону, на Савойском берегу, страшныя скалы, несколько хижин, и наконец гордая Белая гора в снежной своей мантии, в алоцветной короне, красимой солнечными лучами, — как царица среди прочих окружающих ее гор, высоких и гордых, но перед нею низких и смиренных…. Вознося к небесам главу свою, она вопрошает Европу: что выше меня? и Европа ответствует ей почтительным молчанием.

Насыщайся, мое зрение! я должен оставить сию землю…. Для чего же, когда она столь прекрасна? Построю хижину на голубой Юре, и жизнь моя протечет как восхитительный сон! … Но ах! здесь нет друзей моих!

Величественный рельеф Натуры! впечатлейся в моей памяти! Увижу ли тебя еще раз в жизни моей, не знаю; но естьли огнедышущие Вулканы не превратят в пепел красот твоих — естьли земля не расступится под тобою, не осушит сего светлого озера, и не поглотит берегов его — ты будешь всегда удивлением смертных! Может быть, дети друзей моих придут на сие место: да чувствуют они, что я теперь чувствую, и Юра будет для них незабвенна! —

Солнце закатилось; но горы блистают. Темнеет синяя твердь — еще сияют три холма Белой горы. Шумит ветер — облака показываются на западе, разливаются по небу, и мрачная завеса скрывает от глаз моих великолепную картину.

<78>

Обонь, 11 часов вечера.

Тавернье, возвратясь из Индии с великим богатством, купил Обонское Баронство, и хотел здесь провести остаток дней своих. Но страсть к путешествиям снова пробудилась в душе его — будучи осьмидесяти четырех лет от роду, поехал он на край севера, и скончал многотрудную жизнь свою в столице нашего государства, в 1689 году. Возвратясь в Москву, я постараюсь найти гроб сего достопамятного1 человека,

166

который объездил всю Европу и Азию, шесть раз был в Туреции, Персии, Индии, и все еще не насытился путешествиями. — Отец его торговал географическими картами; сын любил их рассматривать, и часто говорил отцу: Ах, батюшка! как бы хорошо было видеть все те земли, которыя изображены здесь на бумаге! Вот начало его страсти!2

Какое различие в судьбе человеческой! Один родится и умирает в отцевской своей хижине, не зная, что делается за полями его; другой хочет все знать, все видеть — и необозримые Океаны не могут ограничить его любопытства.

В человеческой натуре есть две противныя склонности: одна влечет сердце наше всегда к новым предметам, а другая привязывает нас к старым; одну называют непостоянством, любовию к новостям, а другую привычкою. Мы скучаем единообразием и желаем перемен; однакожь, расставаясь с тем, к чему душа наша привыкла, чувствуем горесть и сожаление. Щастлив тот, в ком сии две склонности равносильны! но в ком одна другую перевесит, тот будет или вечным бродягою, ветренным, беспокойным, мелким в духе; или холодным, ленивым, нечувствительным. Один, перебегая беспрестанно от предмета к предмету, не может ни во что углубиться, делается рассеянным, 3и слабеет сердцем;3 другой, видя и слыша всегда то же да то же, грубеет в чувствах, и наконец засыпает душею. Таким образом сии две крайности сближаются, потому что и та и другая ослабляет в нас душевныя действия. — Читайте Тавернье, Павла Люкаса, Шарденя и прочих славных путешественников, которые почти всю жизнь свою провели в странствиях: найдете ли в них нежное, чувствительное сердце? Тронут ли они душу вашу? — Ах, друзья мои! человек, который десять, двадцать лет может пробыть в чужих землях, между чужими людьми, не тоскуя о тех, с которыми он родился под одним небом, питался одним воздухом, учился произносить первые звуки, играл в младенчестве на одном поле, вместе плакал и улыбался — сей человек никогда не будет мне другом! —

Простите! Перо выпадает из рук моих, и мягкая постеля манит меня в свои объятия.

<79>

Женева, 26 Ноября 1789.

Долго я не писал к вам, друзья мои, для того что не мог писать. Около двух недель мучила меня такая жестокая головная боль, какой я от роду не чувствовал, и которая не только не давала мне за перо приняться, но даже и спать мешала. Опершись на стол, просиживал я дни и ночи, почти без всякого движения, и закрыв глаза. Добродушная хозяйка моя, Мадам Лажье, приводила ко мне Доктора; но лекарства его не помогали.

167

Наконец благодетельная Натура сжалилась над бедным страдальцом, и сняла с головы моей свинцовую тягость. Вчера я в первый раз вздохнул свободно, и первый раз, вышедши на чистый воздух, поднял на небо глаза свои. Мне казалось, что вся Природа радовалась со мною — я плакал как младенец, и узнал, что болезнь не ожесточила моего сердца — оно не разучилось наслаждаться, — чувствует так же, как и прежде, и любезный образ друзей моих снова сияет в нем во всей своей ясности. Ах, милые! в сию минуту исчезло разделяющее нас пространство — я обнимал вас вместе с Натурою, вместе с целою вселенною!

Исчезни воспоминание о прошедшей болезни! Я не хочу быть злопамятен против матери моей, Природы, и забуду все, кроме того, чем она услаждает чашу дней моих!1

<80>

Женева, Декабря 1, 1789.

Ныне минуло мне 1двадцать три1 года! В шесть часов утра вышел я на берег Женевского озера, и устремив глаза на голубую воду его, думал о жизни человеческой.

Друзья мои! дайте мне руку, и пусть вихрь времени мчит нас, куда хочет! — Доверенность к Провидению — доверенность к той невидимой Руке, которая движет и миры и атомы; которая бережет и червя и человека — должна быть основанием нашего спокойствия.

Этот день хотел бы я провести с вами: но как быть! — Стану хотя в мыслях вами радоваться. И вы конечно вспомните ныне своего друга.

Вместе с Беккером намерен я обедать у Барона де-Лю, а ужинать в трактире Золотых весов, где у нас будет веселый концерт.

<81>

Женева.1

Вы может быть удивляетесь, друзья мои, что я по сие время ничего не говорил вам о великом Боннете, который живет верстах в четырех от Женевы, в деревне Жанту. Мне сказали, что он весьма нездоров, глух и слеп, и никого кроме ближних родственников не принимает; почему я не имел надежды видеть сего славного Философа и Натуралиста. Но третьяго-дни Г. Кела, свойственник его, вызвался сам ехать к нему со мною, уверив меня, что посещение мое не будет ему в тягость. Мы приехали к нему поутру, но не застали его дома: он прогуливался. Г. Кела

168

велел ему сказать, что один Руской путешественник желает быть у него — и на другой день Боннет прислал звать меня. В назначенное время постучался я у дверей сельского его домика, был введен в кабинет Философа, увидел Боннета, и удивился. Я думал найти слабого старца, угнетенного бременем лет — обветшалую скинию, которой временный обитатель, небесный гражданин, утомленный беспокойством телесной жизни, ежедневно сбирается лететь обратно в свою отчизну — одним словом, развалины великаго Боннета. Что же нашел? хотя старца, но весьма бодрого — старца, в глазах которого блистает огонь жизни — старца, которого голос еще тверд и приятен — одним словом, Боннета, от которого можно ожидать второй Палингенезии.* Он встретил меня почти у самых дверей, и с ласковым взором подал мне руку.2 «Вы видите перед собою такого человека, сказал я, который с великим удовольствием и с пользою читал ваши сочинения, и который любит и почитает вас сердечно.» Я всегда радуюсь, отвечал он, когда слышу, что сочинения мои приносят пользу или удовольствие благородным душам.

Мы сели перед камином, Боннет на больших своих креслах, а я на стуле подле него. Подвиньтесь ближе, сказал он, приставляя к уху длинную медную трубку, чтобы лучше слышать: чувства мои тупеют. Я не могу от слова до слова описать вам разговора нашего, который продолжался около трех часов. Довольствуйтесь некоторыми отрывками.

Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною как с равным себе; и всякой комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, 3что все учтивыя слова кажутся ему языком сердца: он3 не сомневается в их искренности. Ах! какая розница между Немецким ученым и Боннетом! Первый с гордою улыбкою принимает всякую похвалу как должную дань, и мало думает о том человеке, который хвалит его; но Боннет за всякую учтивость старается платить учтивостию. Правда, что бой между нами не мог быть равен: я говорил с Философом, всему свету известным, и всеми превозносимым; а он говорил с молодым, обыкновенным, неизвестным ему человеком.

Боннет позволил мне переводить его сочинения на Руской язык. «С чего же вы думаете начать?» спросил он. 4С Созерцания Природы4 (Contemplation de la Nature) отвечал я, которое по справедливости может быть названо магазином любопытнейших5 знаний для человека. — «Никогда не приходило мне на мысль, сказал он, чтобы это сочинение было так благосклонно принято публикою и переведено на столько языков. Вы знаете (из предисловия к Contemplation), что я хотел бросить его в камин. Но переведя Палингенезию, вы переведете лучшее и полезнейшее мое сочинение. Ах, государь мой! в нашем веке много неверующих!»— Ему неприятно, что на Английской и Немецкой язык переведено 6Созерцание Натуры6 без его ведома. Когда автор еще жив, сказал


* Титул одного из его сочинений.

169

он, то надлежало бы у него спроситься. 7Боннет хвалит один Спаланцаниев перевод,7 а Немецким Переводчиком, Профессором Тициусом, весьма не доволен потому, что сей ученый Германец думал поправлять его, и собственныя свои мнения сообщал за мнения Сочинителевы. Я сказал Боннету, что Тициус, не смотря на свою ученость, во многих местах не понимал его. На пример начало:8 je m’éleve à la Raison Eternelle,* перевел он: ich erhebe mich zu der ewigen Vernunft: грубая ошибка! Вместо Vernunft надлежало бы сказать Ursache; под словом raison разумел Автор причину, а не разум. Боннет пожал плечами, услышав от меня о сей ошибке.

Он любит Лафатера, хвалит его сердце и таланты, но не советует никому учиться у него Философии. — Лафатер, будучи не давно в гостях у Боннета, вдруг схватил с него парик и сказал сыну своему, который приехал вместе с ним: смотри, Генрих! где ты увидишь такую голову, там учись мудрости.

Говоря о честолюбии Авторском, Боннет сказал: «Пусть Сочинители ищут славы! Трудяся для собственной своей выгоды, они приносят пользу человечеству; ибо премудрый Творец неразрывным союзом соединил частное благо с общим.»

Жан-Жака называет он великим Ритором, слог его музыкою, а Философию — воздушным замком. Будучи усердным патриотом, Боннет не может простить согражданину своему, что он в Lettres écrites de la Montagne** не пощадил Женевского правительства.

«В целой Европе, говорит Боннет, не найдете вы такого просвещенного города, как Женева; наши художники, ремесленники, купцы, женщины и девушки, имеют свои библиотеки, и читают не только романы и стихи, но и философическия книги.» — И я могу сказать, что Женевские парикмахеры твердят наизусть целыя тирады из Вольтера, и что Женевския Дамы, в доме у Господина К*, слушают с великим вниманием одного молодого Графа, Мартенева друга, когда он изъясняет им тайну творения.9

Боннет вызвался словесно или письменно объяснить для меня те места в своих сочинениях, которыя покажутся мне темными; но я избавлю его от сего труда.

Почтенный старец проводил меня до крыльца. — Знаете ли, как в просвещенной Женеве обыкновенно зовут его? Инсектом — для того, что оп писал о насекомых!


* Возможен двойной перевод: «Я возношусь к Вечному Разуму» в «…к Вечной Причине» (франц.)

** «Письма с Горы» (франц.)

170

<82>

Женева, Января 23, 1790.

В здешней маленькой Республике начинаются несогласия. Странные люди! живут в спокойствии, в довольстве, и все еще хотят чего-то. Ныне слышал я пышную1 проповедь, на текст: естьли забуду тебя, о Иерусалим! то да забудет себя рука моя, и да прилипнет язык2 к гортани моей, естьли ты не будешь главным предметом моей радости!* Разумеется, что Иерусалим значил Женеву. Проповедник говорил о любви к отечеству; доказывал, что Республика их щастлива со всех сторон; что для соблюдения сего благополучия всем гражданам должно жить в согласии, и что на сем общем согласии основывается личная безопасность каждого. В церкви было множество людей, а особливо женщин, хотя Ритор обращался всегда к братьям, а не к сестрам. Все вокруг меня вздыхали, все плакали — я сам несказанно был тронут, видя слезы красавиц, матерей и супруг.

Вот письмо к Боннету, писанное мною вчера поутру:

Monsieur,

Je prends la liberté de Vous écrire, parce que je crois qu’une petite lettre, quoique écrite en mauvais françois, Vous importunera moins qu’une visite qui pourroit interrompre Vos occupations quelques moments de plus.

J’ai relu encore une fois Votre Contemplation avec toute l’attention possible. Oui, Monsieur, je puis dire sans ostentation, que je me sens capable de traduire cet excellent ouvrage sans le défigurer, ni même affoiblir beaucoup l’énergie de Votre style; mais pour conserver toute la fraîcheur de beautés, qui se trouvent dans l’original, il faudroit être un second Bonnet, ou doué de son génie. D’ailleurs notre langue, quoique fort riche, n’est pas assez cultivée, et nous avons encore très peu de livres de philosophie et de physique écrits ou traduits en russe. Il faudra faire de nouvelles compositions, et même créer de nouveaux noms, ce que les Allemands ont été obligés de faire,.quands ils ont commencé à écrire en leur langue; mais sans être injuste envers cette dernière, dont je connois toute l’énergie et la richesse, je dirai que la notre a plus de souplesse et d’harmonie. Le sentiment de l’utilité de mon travail me donnera la force nécessaire pour en surmonter les difficultés.

Vous êtes toujours si clair, et Vos expressions sont si précises, que pour aprèsent je n’ai qu’à Vous remercier de la permission, que Vous avec bien voulu me donner, de m’adresser à Vous, en cas que quelque chose dans Votre ouvrage m’embarassât. Si j’aide la peine, ce sera de rendre clairement en russe ce qui est très clair en françois, pour peu que l’on sache ce dernier.


* По Французскому переводу.

171

Je me propose aussi de traduire Votre Palingénésie. J’ai un ami (Mr. N. N. à Moscou), qui s’estime heureux, ainsi que moi, d’avoir lu et médité Vos ouvrages, et qui m’aidera dans mon agréable travail; et peut être que dans l’instant même où j’ai l’honneur de Vous écrire, il s’occupe à traduire un chapitre de Votre Contemplation ou de Votre Palingénésie, pour en faire un present à son ami, à son retour dans sa patrie.

En présentant au Public ma traduction, je dirai: je l’ai vu lui-même, et le lecteur m’enviera dans son coeur.

Daignez agréer mies remercimens de l’accueil favorable que Vous avez eu la bonté de me faire, et le respect profond, avec lequel je suis,*

Monsieur,
Votre très-humble
et très-obeissant serviteur

N. N.

Вот ответ:

Genthod, Vendredi au soir, 22 Janvier, 1790

Si je n’avois pas su, Monsieur, que vous êtes Russe de naissance, je ne m’en serois pas douté à la lecture de votre obligeante lettre. Vous maniez notre langue comme un François qui Га cultivée, et je ne puis trop me


* Я осмеливаюсь писать к вам, думая, что письмо мое обеспокоит вас менее, нежели 3посещение, которое могло бы3 на несколько минут перервать ваши упражнения.

С величайшим вниманием читал я снова ваше 4Созерцание Природы,4 и могу сказать без тщеславия, что надеюсь перевести его5 с довольною точностию; надеюсь, что не совсем ослаблю слог ваш. Но для того, чтобы сохранить всю свежесть красот, находящихся в подлиннике, мне надлежало бы иметь Боннетов дух. Сверх того язык наш хотя и богат, однакожь не так обработан, как другие, и по сие время еще весьма немногия философическия и физическия книги переведены на Руской. Надобно будет составлять или выдумывать новыя слова, подобно как составляли и выдумывали их Немцы, начав писать на собственном языке своем, но отдавая всю справедливость сему последнему, которого богатство и сила мне известны, скажу, что наш язык сам по себе гораздо приятнее. Перевод мой может быть полезен — и сия мысль послужит мне ободрением к преодолению всех трудностей.

Вы пишете 6так ясно,6 что на сей раз я должен только благодарить вас за данное мне позволение требовать у вас изъяснения в таком случае, естьли бы что нибудь показалось для меня непонятным в Созерцании.7 Может быть, трудно будет мне выражать ясно на Руском языке то, что на Французском весьма понятно для всякого, кто хотя немного знает сей язык.

Я намерен переводить и вашу Палингенезию. Один приятель мой, живущий в Москве, так же как и я любит читать ваши сочинения и будет моим сотрудником; может быть в самую сию минуту, когда имею честь писать к вам, он переводит главу из Созерцания8 или Палингенезии.

Предлагая публике перевод мой, скажу: я видел его самого, и читатель позавидует мне в сердце своем.

Изъявляя признательность мою за благосклонный прием,9 с глубочайшим почтением имею честь быть — и проч.

172

féliciter d’avoir rencontré un Traducteur aussi capable que vous l’êtes de rendre bien son original. Vous ne rendrez sûrement pas moins bien la Palingénésie que la Contemplation, et ces deux ouvrages vous devront un honneur auquel l’Auteur sera extrêmement sensible, celui d’être connu d’une Nation que votre patriotisme désire d’éclairer, et qui est très susceptible d’instruction.

J’ai, Monsieur, un plaisir à vous demander; ce seroit d’accepter pour lundi prochain, 25 du courant, un petit diner philosophique dans ma retraite champêtre. Si ce jour peut vous convenir, je vous attendrais sur le midi, et nous nous entretiendrions ensemble d’un travail dont je vous suis si redevable. Veuilles me donner un mot de réponse.

Je suis charmé d’apprendre que vous ayez à Moscow un Ami inspiré par les mêmes vues qui vous animent, et la satisfaction qu’il goûte à me lire et à me méditer, m’en donne beaucoup à moi-même.

Agréez les assurances bien vraies des sentimens pleins d’estime et de considération avec lesquels j’ai l’honneur d’être,

Monsieur,
Votre très-humble
et très obéissant serviteur,
Le Contemplateur d. l. Nature.*

<83>

Женева, 26 Января, 1790.

День вчера был очень хорош, и я отправился в Жанту пешком; но скоро небо помрачилось, и сильный дождь принудил меня искать убежища. Я зашел в крестьянской домик, где многочисленное семейство сидело за обедом. Хозяин, узнав причину нечаянного посещения моего, принес мне стул из другой горницы, и просил меня отведать


* Начало письма есть не что иное, как одна Французская учтивость. — «Я радуюсь, нашедши такого 10переводчика: вы10 конечно хорошо переведете и Палингенезию и Созерцание.11 Автор будет вам весьма благодарен за то, что вы познакомите с его сочинениями такую нацию, которую он уважает.

Не можно ли12 вам в Понедельник, то есть 25 числа сего месяца, отобедать со мною по-философски в сельском моем уединении? Естьли можно, то около двенадцати часов буду ожидать вас, и мы поговорим о том труде, которым вы намерены обязать меня. Прошу об ответе.

Мне приятно слышать, что у вас есть приятель, который вместе с вами любит просвещение, и находит удовольствие в чтении моих сочинений.

Уверяя вас в моем уважении, имею честь быть,

Государь мой,
Ваш покорный слуга,
13Созерцатель Природы.13

173

картофелей, сваренных его женою. Я отведал, похвалил, и положил вилку. — «Что же вы не едите?» — Я иду обедать в Жанту, к Г. Боннету.— «К Господину Боннету? И так вы с ним знакомы?» — Знаком, хотя очень недавно. — «Какой добрый человек! Все поселяне любят его сердечно, а бедные называют отцом и благодетелем.» — 1Он помогает им?1 — «Конечно; никто еще не уходил от него с печальным лицем.» — И так он много раздает денег? — «Очень много; и сверх того говорит всегда так ласково, так умно, так хорошо, что у всякого слезы на глазах навертываются, и всякому хочется схватить и поцеловать руку его.» — Правда, правда, батюшка! сказал большой сын моего хозяина. Правда, повторила молодая жена его, взглянув на мужа и на меня. — — Дождь перестал, и я пошел, изъявив благодарность мою гостеприимному и добросердечному поселянину. И так Женевский мудрец не только по сочинениям, но и по делам своим есть друг человечества!2

Я нашел его в саду; но он тотчас повел меня в дом, приметив на кафтане моем следы дождевых капель, — посадил в кабинете своем перед камином, и велел мне греть ноги, боясь, чтобы я не простудился. Судите по сему об искусстве его пленять людей! Но душа его родилась с сим искусством — и естьли, по словам Виландовым, сочинения Боннетовы заставляют читателей любить Автора, то милое обхождение его еще увеличивает эту3 любовь. — Ни с кем не говорю я так смело, так охотно, как с ним. И слова и взоры его ободряют меня. Он все выслушивает до конца, во все входит, на все отвечает. Какой человек!4

«Вы решились переводить 5Созерцание Природы,5 сказал он: начните же переводить его в глазах Автора, и на том столе, на котором оно было сочиняемо. Вот книга, бумага, чернилица, перо.» — С радостию исполнил я волю его; с некоторым благоговением приближился к письменному столу великого Философа, сел на его кресла, взял перо его — и рука моя не дрожала, хотя он стоял за мною. Я перевел титул — первый параграф — и прочитал вслух. Слышу и не понимаю, сказал любезный Боннет с усмешкою: но соотечественники ваши будут конечно умнее меня. Эта бумага останется здесь в память нашего знакомства.

Он хотел знать, во сколько времени могу перевести Contemplation, в какой формат буду печатать эту6 книгу, и сам ли стану читать корректуру? Мне очень приятно было, что великой Боннет входил в такия подробности; 7но еще приятнее то,7 что он обещал мне дать новыя, и самой Французской Публике неизвестныя примечания к Созерцанию,8 которыя написаны у него на карточках, и в которых сообщает он известия о новых открытиях в науках, дополняет, объясняет, поправляет некоторыя неверности, и проч. и проч. «Я человек (сказал он), и потому ошибался; не мог сам делать всех опытов, верил другим наблюдателям, и после узнавал их заблуждения. Стараясь о возможном совершенстве моих сочинений, поправляю всякую ошибку, которую нахожу в них.» — Он хочет, чтобы я прислал к нему два экземпляра перевода моего: один для его собственной, а другой для Женевской публичной библиотеки.

Почтенный старец бережет слабые свои глаза, и почти ничего сам не пишет, а все диктует Секретарю.9

174

На вопрос, чью Философию преподают у нас в Московском Университете? отвечал я: Вольфову — отвечал наугад, не зная того верно. Вольф есть хороший Философ, сказал Боннет: но только он слишком любит демонстрацию; я предпочел его методе аналитическую, которая гораздо вернее и безопаснее.

В час мы сошли в залу нижнего этажа, где готов был обед, и где ждала нас Госпожа Боннет, которая летами моложе своего мужа, но здоровьем гораздо его слабее. Она также обласкала меня; и между тем, как Боннет ел суп, хвалила мне тихонько доброту его сердца. «О его разуме, о его знаниях пусть судит публика; но я знаю то, что любовь его, добронравие и нежныя попечения составляют мое щастие. Мне кажется, что без него я давно бы лишилась жизни, будучи так слаба и не здорова; видя же его подле себя, терпеливо переношу все припадки, всякую болезнь, и вместо роптания изъявляю Небу благодарность мою за такого супруга.» — О чем вы говорите? спросил Боннет, переменив тарелку. О хорошей погоде, отвечала Госпожа Боннет, и утерла платком глаза свои.

Я сидел между ими, как между Филемоном и Бавкидою. Обед был очень хорош, и так изобилен, как Природа, описанная хозяином. — Когда мы пили кофе, пришел тот Датчанин, живописец, о котором говорит Боннет в Contemplation, и который живет у него в доме. Он начал рассказывать о болезни Гжи. Соссюр, племянницы Боннетовой, и говоря по-Французски не очень хорошо, на третьем слове остановился, и несколько времени не мог сыскать выражения. Почтенный старец сидел, приставя к уху 10 медную трубку,10 и с величайшим терпением дожидался, пока живописец мог изъясниться. Эта11 черта для меня характерна, и показывает кротость Боннетовой души, которая никого и ничем оскорбить не хочет.12

Он вздумал проводить меня до Женевы, призвал кучера и велел: ему закладывать карету. Естьли бы вы видели, какими глазами смотрел на него этот13 кучер! и каким голосом отвечал ему: слышу, добрый, любезный господин мой, слышу! Все домашние любят его как отца.14

Жалеть ли о том, что он не имеет детей, которыя могли бы развеселить мрачную осень дней его? Но мудрец, дружелюбно беседующий с Гением Натуры — мудрец, почитающий весь род человеческой одним семейством, и трудами своими споспешествующий его просвещению и благополучию — может быть щастлив и без сего удовольствия.15

Гжа. Боннет любит и держит у себя птиц всякого рода: попугаев, чижей, горлиц, и проч. «Не удивляюсь вашему вкусу, сказал я: кто не любит того, что описано вашим супругом?» Боннет вслушался, и пожал руку мою. — «Однакожь знаете ли, сказал он, что я часто ссорюсь с моею женою за книги? Вчера, на пример, был у нас великой спор о Письмах дю-Пати; * слог их кажется ей прекрасным, а мне фигурным и принужденным; она находит в них сердечное красноречие, а я — одне антитезы.» — Гжа. Боннет смеялась, и говорила, что Сочинитель


* Lettres sur l’Italie <«Письма об Италии», — франц.>.

175

16Аналитического Опыта*16 не всегда чувствует красоты пиитическия. — Они довезли меня в своей карете до самых городских ворот. —

По сие время здесь нет зимы, и дни бывают так ясны и теплы, как у нас в исходе Августа или в начале Сентября, хотя во всей Женеве беспрестанно пылает огонь в каминах. Только один раз шел снег, и через несколько часов растаял; но все вершины гор им покрыты. Вид странный! Вверху седая зима со всеми своими ужасами, а внизу ясная осень.

На сих днях познакомился я с Господином Ульрихом, Цирихским уроженцом, который природно-глухих и немых учит говорить, читать и писать. Он живет здесь в доме одного богатого человека, у которого есть немая дочь, девушка лет тринадцати, прекрасная собою. Посредством его искусства и стараний начинает она уже изъясняться и разуметь других. Сперва — показывая ей, как для всякого слова надобно растворять рот, двигать язык и губы — научает он ее произношению тонов, а потом знаками изъясняет ей смысл их.17 Когда другие люди говорят не скоро и произносят известныя ей слова, то она по движению губ понимает их. Все это чудно.18 Сколько есть отвлеченных идей, которых, кажется, никак не льзя изъяснить знаками! Третьего-дни был я в гостях у сего Ульриха. При мне говорил он с своею ученицею, и так свободно, как со всяким другим. Она разумела и некоторыя из моих слов, и отвечала мне довольно хорошо; только в голосе ея есть нечто дикое и неприятное, чего уже никак нельзя поправить. Она пишет чисто,19 и с наблюдением орфографии. Мать ея велит ей записывать, что с нею всякой день случается. Ульрих показывал мне этот20 журнал, писанный складно, но только слишком отрывисто. Она чрезвычайно любит своего учителя, и ласкается к нему более, нежели к отцу и к матери. В журнале ея между прочим заметил я следующее: Госпожа N.N. звала меня к себе в гости я не пошла к ней она не звала моего учителя. — Ульрих ездил в Париж за тем только, чтобы видеться с Аббатом л’Епе, который завел там особливое училище для немых. Чему дивиться более: разуму ли учителя, или понятию учеников? Конечно сему последнему; но все вместе заставляет меня удивляться способностям души человеческой.21

На сих же днях узнал я и молодого Верна. Вам известны его Франсиада и Voyageur sentimental,** в которых много хорошего и трогательного. Он обедает иногда в нашем пансионе.22


* Essai analytique sur l’ame <«Аналитический опыт о душе», — франц.>.

** «Чувствительный путешественник» (франц.)

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

<84>

Женева.

Приятель мой Б* уехал1 в Лозану. Сию минуту получил я от него письмо. Вот оно:2

«Ах мой друг! жалей о нещастном! Простуда, кашель, боль в груди, едвали3 позволяют мне за перо взяться; но я непременно должен известить тебя о моем меланхолическом приключении.

Ты помнишь молодую Ивердонскую красавицу, с которою мы ужинали в Базеле, в трактире Аиста;* помнишь, может быть, и то, что я сидел рядом с нею; что она говорила со мною ласково, и смотрела на меня с нежностию — ах! какая гранитная гора могла защитить мое сердце от ея пронзительных взоров? Какия снежныя громады могли погасить огонь, воспаленный сими взорами в источнике жизни моей? Так, мой друг! я учился Анатомии, Медицине, и знаю, что сердце есть точно источник жизни, хотя почтенный Доктор Мегадидактос, вместе с уважения достойным Микрологосом, искал души и жизненного начала в чудесном,4 от глаз наших укрывающемся сплетении нерв…. Но я боюсь удалиться от моего предмета, и потому, оставляя на сей раз почтеннаго Мегадидактоса и уважения достойнаго Микрологоса, скажу тебе откровенно, что Ивердонская красавица возбудила во мне такия чувства, которых — теперь описать не умею. Не знаю, что бы из меня вышло, и что бы я сделал, естьли бы она — о жестокой удар! — не уехала из трактира в самую ту ночь, в которую душа моя занималась ею с величайшим жаром, и в которую утешительный сон не смыкал глаз моих. Ты вывез меня из Базеля; путешествие, приятныя места, встреча с Француженкою, маленькой Пьер, белка, злая белка,** новыя5 знакомства, водопады, горы, девица Г** — все сие не могло совершенно затереть образа прекрасной Ивердонки в сердце моем. Долго старался я преодолевать себя; но тщетно! Быстрая река рано или поздно разрывает все оплоты: так и любовь! Наняв в Лозане лошадь, поехал я верхом в Ивердон: 6скакал, летел,6 и в 10 часов утра был уже на


* Письма Руского Путеш. Ч. II стр. <101—102 наст. изд.>.

** Письма Руск. Путеш. Ч. II стр. <104—105 наст. изд.>.

177

месте — остановился в трактире, напудрился, снял с себя кортик, шпоры, и пошел, куда стремилось мое сердце. Там с пасмурным видом встретил меня шестидесятилетний старик, отец моей красавицы. Милостивый государь! сказал я: почтение, которым душа моя преисполнена к вашей любезной дочери; великое, сильное желание видеть ее — — В самую сию минуту она вошла. Юлия! знаешь ли ты этого господина? спросил у нее старик. Юлия посмотрела на меня, и учтивым образом отвечала, что она не имеет сей чести. Вообрази мое удивление!7 Я весь затрепетал — затрепетал вслух, как говорит Клопшток. Мне казалось, что все Швейцарския и Савойския горы обрушились на мою голову. Насилу мог я собраться с духом, и не говоря ни слова, подал беспамятной Юлии записную книжку мою, где увидела она имя свое, 8ея собственною рукою написанное.*8 Краска выступила на лице жестокой; она стала передо мною извиняться, и сказала отцу: я имела честь вместе с ним ужинать в Базеле. Он просил меня сесть. Кровь моя все еще не могла успокоиться, и я не имел духа смотреть на Юлию, которая также была в замешательстве. Старик, услышав от меня, что я Доктор Медицины, очень обрадовался, и начал говорить со мною о своих болезнях. Увы! (думал я) за тем ли Судьба привела меня в Ивердон, чтобы рассуждать о гемороидальных припадках дряхлого старика? Между тем дочь его сидела, нюхала табак, и взглядывала на меня, но совсем уже не так, как в Базеле. Взоры ея были так холодны, так холодны, как Северный Полюс. Наконец самолюбие мое, жестоко уязвленное, заставило меня — встать со стула и откланяться. Долго ли вы пробудете в Ивердоне! спросила Юлия приятным своим голосом (и с такою усмешкою, которая весьма ясно говорила: надеюсь, что ты уже не придешь к нам в другой раз). Несколько часов, отвечал я. — В таком случае желаю вам щастливого пути. — И щастливой практики — примолвил старик, сняв свой колпак. Мы расстались; и когда я вышел на улицу, наемный слуга, провожатый мой, сказал мне, что девица Юлия скоро выйдет за муж за Господина N.N. А! теперь знаю причину холодного приема! думал я, и удвоил шаги свои, чтобы скорее удалиться от дому будущей супруги Господина N.N. — Город Ивердон стал мне противен. Я с великим нетерпением дожидался обеда, и сев за стол, велел слуге оседлать мою лошадь. Вместе со мною обедало9 четверо Англичан, которые вздумали пить мое здоровье всеми винами, какия были у трактирщика. Я сам велел подать бутылки две Бургонского, чтобы отблагодарить их — и таким образом прошло неприметно 10около трех часов.10 Сердце мое забыло все земное горе, и простило неверную Юлию. Англичане, по своему обыкновению, выдумывали11 разныя сен-тиментальныя или чувствителъныя здоровья. Мне также в свою очередь надлежало предложить три или четыре. При последнем я налил полную рюмку, поднял ее высоко и сказал громко: кто любит красоту и нежность, тот пей со мною за здоровье Юлии, и желай красавице щастливого супружества! Рюмки застучали, вино запенилось, и все Англичане


* Письма Руского Путеш. Ч. II стран. <102 наст. изд.>

178

в один голос воскликнули: мы пьем за здоровье Юлии, и желаем красавице щастливого супружества! — Между тем я раз десять спрашивал, готова ли моя лошадь? и десять раз отвечали мне, что она давно стоит у крыльца. Наконец слуга пришел сказать, что мне не льзя ехать. — Не льзя? для чего же? — Становится поздно, и находят облака. — «Вздор! я поеду! лошадь!» — Через полчаса опять пришел слуга. Вам не лъзя ехать. — «Не льзя? для чего же?» — Стало поздно; облака сгустились, и пошел снег. — «Вздор! я поеду! лошадь!» — Через несколько минут слуга опять подошел ко мне. Вам не льзя ехать!— «Не льзя? для чего же?» — Ночь на дворе; снег валится хлопками, и скоро сильный ветер надует везде сугробы. — «Вздор! поеду, сию минуту поеду! лошадь!» — Сказал, встал со стула, пожал у Англичан руки, подпоясал кортик, расплатился с хозяином, вскочил на коня своего, и пустился во всю прыть по Лозанской дороге. Ветер со снегом дул мне в лице; но я протирал глаза, и беспрестанно шпорил свою лошадь. Скоро сделалась страшная вьюга, и белая тьма совсем лишила меня зрения. Я чувствовал, что еду не по дороге; но делать было нечего. Вперед, вперед, на волю Божию — и таким образом странствовал до половины ночи. Наконец добрый конь, верный товарищ мой, совсем из сил выбился, и стал. Я сошел с него, и повел его за узду; но скоро и мои силы истощились. Уже нещастный приятель твой готов был упасть на пушистую снежную постелю, покрыться снежным одеялом, и поручить участь свою Богу; хладная смерть со всеми своими ужасами вилась надо мною! Увы! я прощался уже с моим отечеством, с друзьями, с химическими лекциями,* и со всеми моими лестными надеждами! Но судьба изрекла мне помилование и вдруг увидел я перед собою крестьянской домик. Ты легко можешь представить себе радость мою, и для того не буду ее описывать. Довольно, что меня там приняли, отогрели, накормили, успокоили. На другой день поутру я принудил хозяина взять у меня шесть франков, и в десять часов утра возвратился в Лозану, — с жестокою простудою. Вот конец моего романа! Vale!** В. — P. S. Как скоро уймется мой кашель, возвращусь на старое свое жилище, в Женевскую Республику, под надежный покров великолепных*** Синдиков. У вас, сказывают, много шуму!» Так, или почти так пишет мой Б.

Женевская кафедральная 11а церковь напоминает мне давно-прошедшия времена. Тут был некогда храм Аполлонов; но огонь пылал в стенах его12 и разрушил отчасти величественное здание древнего искусства — воцарилась новая Религия, и развалины языческого храма послужили основанием Християнской церкви.13

Вхожу во внутренность — огромно и пусто! Ищу глазами какого нибудь предмета, который мог бы занять душу мою. Мне представляется


* Приятель мой говаривал всегда с восхищением о будущих своих химических лекциях, которыми он хотел удивить всю ученую Данию.

** Будь здоров (латин.)

*** Их называли всегда magnifiques

179

громада черного мрамора, держимая львами — это гроб Герцога Рогана, которого Генрих IV14 любил как друга, которого Людовик XIII страшился как грозного неприятеля, который жил и умер с мечем в руках и в лаврах победителя.

Avec tous les talens le Ciel l’avoit fait naitre.
Il agit en héros, en sage il écrivit;*
Il fut même grand homme en combattant son maitre,
Et plus grand lorsqu’il le servit.
**

Вольтер.

Роган был главою Протестантов во Франции и предводителем их армии; но по заключении мира он лишился их доверенности. Многие из них называли его изменником, предателем, и готовы были обагрить руки свои кровию Героя, чистого в своем сердце. Безоружен и спокоен явился он среди мятущегося народа — обнажил грудь свою, и твердым голосом сказал озлобленным своим единоверцам: разите! для вас жертвовал я моею жизнию; теперь хочу умереть от руки вашей — сказал, и народ, устыдясь своей несправедливости, пал перед ним на колена. Так торжествует добродетель, и друг человечества проливает радостныя слезы! — Подобныя черты великодушия суть блестящия перлы в мрачной 15Истории веков.15

Вместе с отцом своим покоится и нещастный Танкред. Судьба сего Принца достойна примечания и слез чувствительного человека. Роган хотел до времени таить рождение своего сына, боясь, чтобы Кардинал Ришелье15а не отнял его и не воспитал в Католической религии. Корыстолюбивая Танкредова сестра, желая одна владеть имением отца своего, воспользовалась сим обстоятельством, и некоторым преданным ей людям велела похитить младенца, увезти из Франции и отдать на воспитание какому нибудь человеку низкого состояния. Все сие сделалось, как она хотела, — и Танкред отдан был в Голландии одному небогатому мещанину; а Герцога и супругу его, дочь великаго Сюлли, уверили, что сын их15б умер. Юный Принц рос в деревне, бегал по лугам, работал в саду, и называл воспитателя своим16 отцом, его жену матерью, а детей братьями и сестрами. Он был 17прекрасный, умный мальчик,17 и. заслужил любовь всех тех, которые его знали. — Между тем Герцог умер. Супруга его давно уже перестала проливать слезы о любезном сыне, как вдруг, к нечаянной радости своей, получила достоверное известие,*** что он жив. В ту же минуту она послала за ним в Голландию. Танкред услышал о своем роде, и казался равнодушным; услышал о смерти отца своего, и пролил слезы; услышал о матери, об ея


* Он сочинил Les Intérêts des Princes, Le parfait Capitaine, <«Выгоды государей», «Превосходный полководец», — франц.> и другия книги.

** Небо произвело его на свет, одарив всеми талантами: он сражался как герой, как мудрец он писал. Даже сражаясь со своим государем, он был великим человекам, но еще более велик был он служа ему (франц.)

*** От одного из тех, которые отвезли его в Голландию.

180

нетерпении видеть милого сына, и схватив присланного за руку, сказал ему: поедем к ней! увидел горесть воспитателя своего, горесть его жены и детей, и бросился обнимать их. Никогда, никогда вас не забуду! сказал он с нежностию: никогда не перестану называть тебя отцом моим, 18тебя матерью,18 вас братьями и сестрами! Теперь простите: естьли мне хорошо будет в Париже, то я отпишу к вам, чтобы и вы туда приехали. — Танкред поехал, и всякую минуту спрашивал: скоро ли19 увижу мать мою? Он увидел ее, и нежная родительница едва не лишилась жизни от радостного восторга….20 Герцогиня немедленно объявила Танкреда сыном и наследником Герцога Рогана; однакожь дочь ея не хотела признать его своим братом. Началось дело, и до решения запрещено было молодому Рогану называться Герцогом. — Франция была тогда театром междоусобной войны. Герцог Орлеанской и Принц Конде хотели овладеть Парижем, и уничтожить Парламент; но многие дворяне, держа21 сторону сего последнего, защищали22 город. Осьмнадцатилетний Танкред пристал к ним, и в разных случаях оказал удивительную смелость и мужество. — Самая сия геройская пылкость погубила его. В одном сражении 23он был оставлен23 своими и со всех сторон окружен неприятелями, которые, щадя юного Героя, требовали, чтобы он сдался; но храбрый Танкред махал мечем вокруг головы своей и кричал: point de quartier!* il faut vaincre ou mourir! (победить или умереть!). Свинцовая пуля пролетела сквозь его 24сердце, и Герой24 умер Героем. — Сия безвременная смерть сократила жизнь нещастной Герцогини. Она велела написать над гробом его: Здесь лежит Танкред, сын Герцога Рогана, истинный наследник добродетели и великого имени отца своего. Он умер на девятнадцатом году от рождения, сражаясь за своих сограждан. Небо показало — и скрыло его, к горести всех родственников и всех истинных сынов отечества. Маргарита Бетюн, Герцогиня де Роган, печальная вдова, неутешная мать, соорудила сей памятник, да будет оный вечным свидетельством ея скорби и любви к милому сыну. Но злобная Танкредова сестра, по смерти матери своей, (которая также погребена в Женеве, подле супруга и сына) — злобная сестра, питая ненависть даже и к мертвому брату своему, заставила Короля писать к начальникам Женевской Республики, чтобы сия эпитафия была уничтожена. Они исполнили его приказание и стерли трогательную надпись; но я нашел ее в Histoire de Tancrede.** — Известный Скюдери сочинил тогда следующие стихи (поднесенные им самой сестре Танкредовой):

Olimpe, le pourrai-je dire,
Sans exciter votre courroux?
Le grand coeur que la France admire,
Semble déposer contre vous.
L’invincible Rohan, plus craint que le tonnerre,
Vit finir ses jours à la guerre,***

* никакой пощады! (франц.)

** История Танкреда (франц.)

*** Сей стих можно поставить в пример слабых и непиитических стихов.

181
Et Tancrede a le même sort.
Cette conformité qui le couvre de gloire,
Force presque chacun à croire,
Que la belle Olimpe avoit tort,
Et que ce jeune Mars, si digne de mémoire,
Eut la naissance illustre, aussi bien que la mort. — *

В сей же церкви погребен дед Госпожи Ментенон, Теодор Агриппа Обинье, который некоторое время пользовался благосклонностию Генриха IV; но после должен был удалиться от Двора, и даже выехать из Франции.25

Прекрасное время продолжается. Я стараюсь им пользоваться, и часто, взяв в карман луидора три и записную книжку, странствую по Савоии, Швейцарии, или Pays de Gex, и дни через четыре возвращаюсь в Женеву.

Не давно был я на острове Св. Петра, где величайший из писателей осьмого-надесять века укрывался от злобы и предрассуждений человеческих, которыя, как Фурии, гнали его из места в место. День был очень хорош. В несколько часов исходил я весь остров, и везде искал следов Женевского гражданина и Философа: под ветьвями древних буков и каштановых дерев, в прекрасных аллеях мрачного леса, на лугах поблекших и на кремнистых свесах берега. «Здесь, думал я, здесь, забыв жестоких и неблагодарных людей…. неблагодарных и жестоких! Боже мой! 26как горестно это чувствовать и писать!…26 здесь, забыв все бури мирския, наслаждался он уединением и тихим вечером жизни; здесь отдыхала душа его после великих трудов своих; здесь в тихой, сладостной дремоте покоились его чувства! Где он? Все осталось, как при нем было; но его нет — нет!» Тут послышалось мне, что и лес и луга вздохнули, или повторили глубокой вздох моего сердца. Я смотрел вокруг себя — и весь остров показался мне в трауре. Печальный флер зимы лежал на Природе. — Ноги мои устали. Я сел на краю острова. Бильское озеро светлело и покоилось во всем пространстве своем; на берегах его дымились деревни; вдали видны были городки Биль и Нидау. Воображение мое представило плывущую по зеркальным водам лодку; зефир веял вокруг ее, и правил ею вместо кормчего. В лодке лежал старец почтенного вида, в Азиатской одежде; взоры его, 27устремленные на небеса,27 показывали великую душу, глубокомыслие, приятную задумчивость. Это он, он, — тот, кого выгнали из Франции, Женевы, Нешателя 28— как будто бы за то,28 что Небо одарило его отменным разумом; что он был добр, нежен и человеколюбив!


* Олимпия, могу ли я сказать это, не возбуждая вашего гнева? Великое сердце, которым восхищается Франция, кажется, свидетельствует против вас. Непобедимый Роган, внушавший больший ужас, чем гром, кончил свои дни на войне. Такова же участь и Танкреда. Это сходство, покрывшее его славой, заставляет почти каждого верить, что прекрасная Олимпия ошиблась и юный Марс, достойный того, чтобы о нем не забыли, имел столь же блистательное рождение, как и смерть (франц.)

182

Какими живыми красками описывает Руссо* приятную жизнь свою на острове Св. Петра, — жизнь, совершенно бездейственную! Кто никогда не истощал душевных сил своих в ночных размышлениях, тот конечно не может понять блаженства сего роду — блаженства сей Субботы, которою наслаждаются одни великие Духи при конце земного странствования, и которая приготовляет их к новой деятельности, начинающейся за прагом смерти.

Но кратко было успокоение твое! Новый удар грома перервал его, и сердце великого мужа облилось кровию. «Дайте мне умереть, — говорил он в горести души своей, — дайте мне умереть покойно! Пусть железные замки и тяжелые запоры гремят на дверях моей хижины! Заключите, заключите меня на сем острове, естьли вы думаете, что дыхание мое для вас ядовито! Но перестаньте гнать нещастного! Лишите меня дневного света, и только в ночное время позвольте мне бедному вздохнуть на свежем воздухе!» Нет, слабый старец должен проститься с любезным своим островом — и после того говорят, что Руссо был мизантроп! Скажите, кто бы не сделался таким29 на его месте? Разве тот, кто никогда не любил человечества!

Я сидел в задумчивости, и вдруг увидел молодого человека, который, нахлучив себе на глаза круглую шляпу, тихими шагами ко мне приближался; в правой руке была у него книга. Он остановился, взглянул на меня, и сказав: Vous pensez à lui (вы об нем думаете), пошел прочь такими же тихими шагами. Я не успел ему отвечать и хорошенько посмотреть на него; но выговор его и зеленый фрак с золотыми пуговицами уверили меня, что он Англичанин.

На острове только один дом, в котором живет Управитель с семейством своим; тут жил и Руссо. — Сей остров, принадлежащий Берну, называется ныне по большой части Руссовым. —

Я был еще в Ивердоне, Нёшателе и в других городках Швейцарии. В Ивердонской публичной библиотеке показывают скелеты, найденные в земле лет за двадцать перед сим, близь одной мельницы. Лицами лежали они к востоку; в ногах у них стояли глиняныя урны и маленькия блюда с костями разных птиц. Тут же нашли еще несколько серебряных и медных медалей Константинова времени. — Во всей Швейцарии видно изобилие и богатство; но как скоро переступишь в Савойскую землю, увидишь бедность, людей в раздранных рубищах, множество нищих, — вообще неопрятность и нечистоту. Народ ленив, земля необработана, деревни пусты. Многие из поселян оставляют свои жилища, ездят по свету с учеными сурками и забавляют ребят. В Каруше, первом Савойском городке, стоит полк; но какие солдаты! какие Офицеры! Нещастная земля! Нещастлив и путешественник, который должен в Савойских трактирах искать обеда, или убежища на время ночи! Надобно закрыть глаза и зажать нос, естьли хочешь утолить голод; постели так чисты, что я никогда на них не ложился.


* В Promenades solitaires «(Прогулках уединенного мечтателя» — франц.>

183

Наконец мир и тишина царствуют в Женеве. Перемена, происшедшая за несколько месяцев перед сим в правлении Республики, утверждена союзными державами: Франциею, Кантоном Берном, Савоиею; и те из граждан, которые прежде были выгнаны из Женевы, могут теперь возвратиться. Не давно выбирали новых Синдиков. Все Женевцы, собравшиеся в церкви Св. Петра, подтверждали сей выбор, кладя руку на Библию. 30Первый Синдик30 говорил речь, и давал гражданству отчет 31в делах своих.31 Потом новые Синдики,32 держа в руках жезлы правления, присягали и обещались наблюдать пользу Республики. Все было тихо и торжественно. Иностранцев впускали по билетам на галлерею.33

Не давно случился здесь следующий комико-печальный анекдот. Я писал к вам о Женевском гульбище sur la Treille, где (а особливо в праздники) собирается множество людей, мущин и женщин, Женевцов и чужестранных. В последнее воскресенье один молодой Англичанин, — но не тот, которого видел я на острове Св. Петра, — к удивлению всех явился там на кургузом коне своем, пустился в галоп по алее и едва не передавил гуляющих. Здешний Полицейской судья схватил лошадь его за узду и сказал ему, что по Трели ходят, а не ездят. А я хочу ехать, отвечал Англичанин. — «Вам не позволят.» — Кто, кто мне не позволит? — «Я, именем закона.» — Англичанин высунул язык, дал шпоры своей лошади и поскакал. Бунт! мятеж! закричали Женевцы и через несколько минут явился на Трели отряд здешней Гвардии. Вы думаете, может быть, что Англичанин скрылся? Никак — он ездил по алеям, свистал, махал своим хлыстиком, дразнил тех, которых физиогномия ему не нравилась, и хотел передавить солдат, когда они окружили его; но дерского Британца, не смотря на его храброе сопротивление, стащили с лошади и отвели в караульню. Через полчаса прибежала к нему молодая женщина, и со слезами бросилась обнимать его. Он начал говорить с нею по-Английски, и оборотившись34 к караульному Офицеру, сказал ему: вся ваша Республика не стоит слезы ея. Уверяют, что Синдики за такое Женевохуление продержали его лишний день под стражею. Вчера он получил свободу и уехал из Женевы.

Граф Молтке и Поет Багзен теперь в Женеве. Они ездили на несколько дней в Париж и возвращаются опять в Берн. Багзен еще не женился, и спешит к своей невесте. Граф с восхищением говорит о своем путешествии, о Париже, Лионе, и проч; но Поэт говорит мало, потому что он весь свой жар истощает в письмах к Софии. Ныне ввечеру ходили мы прогуливаться, и я показывал им лучшия места и виды вокруг Женевы. Молтке, смотря на Белую гору, подымал руки, — громкими восклицаниями изъявлял восторг свой, — уверял, что он хотел бы жить и умереть на снежной вершине ея, и дивился тому, что никто из земных владык, для бессмертия славы своей, не вздумал намостить большой дороги от низу до верху сей горы, так, чтобы туда можно было ездить в каретах. Вы видите, что Граф любит исполинския35 мысли!36

Датчане Молтке, Багзен, Беккер и я были ныне поутру в Фернее, — осмотрели все, поговорили о Вольтере, и проехали обедать в Жанту,

184

к 37Созерцателю Натуры,37 который принял нас с обыкновенною своею приветливостию. «Теперь вы окружены севером» — сказал я, когда мы сели вокруг его. Мы многим обязаны вашему краю, отвечал он: там взошла новая заря наук; я говорю об Англии, которая есть также северная земля; а Линней был ваш сосед. — Каждого из нас по очереди сажал Боннет подле себя, и со всяким находил особливую материю для разговора: с Графом, которого дедушка был Министром, говорил37а он о политическом состоянии Дании, с Багзеном о невесте его, с Беккером о Химии и Минералогии, со мною о Руской Литтературе и характере Женевцов. Потом разговор сделался 38общим: Галлер38 был предметом его. С каким жаром великой Боннет превозносил достоинства великого Галлера! Тридцать лет любили они друг друга. Слезы несколько раз показывались в глазах нашего почтенного старца. Он сыскал письма покойного друга своего, и отдал Багзену читать их; последнее, писанное Галлером за несколько дней перед его смертию, всех нас заставило плакать. Некоторыя строки остались в моей памяти; вот оне: «Скоро, любезный и почтенный друг мой! скоро не будет меня в сем мире. Обращаю глаза на прошедшую жизнь мою, и полагаясь на благость Провидения, спокойно ожидаю смерти. В сию минуту более, нежели когда нибудь, благодарю Бога за то, что я воспитан был в Християнской Религии, и что спасительныя истины ея всегда жили в моем сердце. Благодарю Его и за вашу драгоценную дружбу, которая служила мне утешением в жизни, и питала в душе моей любовь к мудрости и добродетели…. Простите, дражайший друг мой! Живите еще многия лета, и просвещайте человечество; живите и распространяйте царство добродетели!… Простите! В сию минуту душа моя к вам 39стремится: — я39 хотел бы обнять вас в последний раз; хотел бы в последний раз слышать из уст ваших сладостное наименование друга; хотел бы словесно изъявить вам всю признательность всю чувствительность моего сердца…. Я оставляю детей: будьте им вторым отцом, наставником, покровителем, другом!… Простите! Где и как мы увидимся, не знаю; но знаю то, что Бог премудр, благ и всесилен:40 мы бессмертны! дружба наша бессмертна!… Скоро зашумит и подымется передо мною непроницаемая41 завеса — слава Всевышнему!… Простите в последний раз — рука моя слабеет — в последний раз называюсь здесь вашим верным, нежным, признательным, благодарным, умирающим, но вечным другом!» — С такими чувствами, любезные друзья мои, кончил42 жизнь свою сей великий муж — и да будет конец наш подобен его концу! — Боннет взял за руку Багзена, и сказал ему голосом растроганного сердца: Вы женитесь на внуке его: обнимите меня!43

Тут слуга пришел сказать, что Госпожа Боннет дожидается нас к обеду. Почтенный хозяин рекомендовал ей моих товарищей, и указывая на Багзена, сказал: он любим тою, которая нам столь любезна!44

За обедом Багзен должен был рассказать хозяйке, каким образом он познакомился с девицею Галлер. Я хотел бы, чтобы вы послушали его.45 По-Французски изъясняется он с трудом; но живость его слов и движений трогает душу. — В жару своем Поэт наш заговорил-было

185

с Боннетом, но любезный старец, взяв его за руку, сказал ему весьма покойно: мой друг! я Пифагореец, и обедаю в молчании. Багзен замешался и замолчал; но Госпожа Боннет просила его досказать.46

После обеда ходили мы прогуливаться. «В этой беседке, говорит Боннет, сочинял я предисловие к Палингенезии; здесь, на берегу озера, первыя главы ея; тут, под высоким каштановым деревом, заключение 47Созерцания Природы.47 На чистом воздухе мысли мои бывают свежее.» — Часы или минуты сочинения — те минуты, в которыя душа его, божественным огнем согретая, предается быстрому стремлению мыслей и чувств своих — называет он щастливейшими, сладкими, небесными минутами.48

Разговор зашел о стихотворстве. Багзен уверял, что он никогда уже не будет писать стихами,* потому что сей род сочинений есть совсем неестественный, и мешает чувствам изливаться во всей их полноте и свободе. «Я отчасти согласен с вами, сказал Боннет, и признаюсь, что хорошая проза мне лучше нравится; но может быть для того, что я не Поэт.» — Тот, кто в заключении Палингенезии написал: notre Pere!… notre Pere!… nous…** есть величайший из Поэтов, сказал Багзен, и сею искреннею похвалою тронул чувствительного старца.49

Боннет называет Галлерову Поэму о происхождении зла самою лучшею из философических стихотворений; хвалит также и Essay on Man.*** Он любит и уважает Клопштока, хотя никогда с ним не видался.

Мы пробыли в Жанту до пяти часов.

<85>

Февраля 2, 1790.

Аббат Н*, раздаватель милостыни при Французском Посольстве, играл важную ролю в Женевских обществах. Он был довольно учен, знаком со всеми Французскими славными и полуславными стихотворцами и прозаистами, остроумен, весел, забавен. От шести часов до осьми — время, в которое обыкновенно в вечерних Женевских собраниях все без исключения садятся за карточные столы — бывал1 он душею дамской беседы, загадывал загадки, шарады; рассказывал смешные и трогательные Парижские анекдоты и тому подобное. 2Любезный, милый Аббат!2 говорили Дамы, садясь за карты.

В мире все подвержено перемене3 — и вдруг веселый, забавный Аббат стал задумчив, печален, молчалив. В собраниях являлся он так же часто,


* Однакожь не давно выдал он многия пиесы в стихах.

** Отец наш!… Отец наш!… мы… (франц.)

*** «Опыт о человеке» (англ.)

186

как и прежде, но ролю играл совсем иную. Напрасно Дамы хотели ввести его в разговор: ответы его были коротки, улыбки принужденны. Что сделалось с нашим Аббатом? 4говорили все знакомые с удивлением.4

Некоторыя из приятельниц5 старались проникнуть в тайну; однакожь 6все опыты6 были безуспешны. На пример: «С некоторого времени вы печальны, Г. Аббат.» — Я, сударыня? Может быть. — «Друзья ваши берут участие в вашей горести, хотя и не знают 7причины ея».78Мне им сказать нечего.8 — «Позвольте в этом сомневаться.» — Как вам угодно. — — Одним словом, Аббат молчал, и Дамы наконец его оставили. Другой Аббат, приехавший из Парижа, 9занял их своею любезностию.9

В сие время я узнал Н*.10 Ему было за сорок лет; однакожь по свежести лица,11 которая и от самой печали не увяла, всякой бы почел его тридцатипятилетним человеком. Вид12 был сумрачен и важен; глаза томны, — но в них блистали еще 13искры душевного огня.13 Несколько раз встречался я с ним в уединенных своих прогулках; несколько раз находил его сидящего под каштановыми деревьями на пригорке, откуда 14с правой стороны14 видны снежныя Савойския горы, прямо Женевское озеро, а с левой15 синяя гора Юра, которая простирается до самого Базеля. Ему конечно место сие было так же любезно, как и мне. Задумчив, углублен в самого себя, смотрел он на увядающий дерн — 16уже приближалась зима16 — или на тихое озеро. Иногда садился я подле него и думал о друзьях своих. Оба мы думали и молчали.

Секретарь Посольства, проснувшись однажды в три часа за полночь, увидел огонь в комнате у Аббата, которая от его комнаты отделялась одною перегородкою с стеклянною дверью. Ему захотелось узнать, что делает 17Аббат… Он подошел к двери,17 и увидел его стоящего на коленях перед Распятием. Руки его были простерты к предмету, им обожаемому; сердечное умиление изображалось на его лице, 18блестящия слезы катились из глаз.18 Молодой Секретарь никогда не был набожен; 19но в сию минуту почувствовал благоговение, и стоял неподвижно.19 Через несколько минут Аббат встал, сел и начал писать. Секретарь лег опять на постелю, но не мог заснуть. Свеча горела у Аббата до самого утра. В девять часов вышел он из своей комнаты. Глаза его были красны, лице бледно; впрочем неприметно было в нем никакого беспокойства. Секретарь спросил у лего, покойно ли он спал? Очень покойно, отвечал Аббат, и предложил ему итти прогуливаться. Они вышли на Трель,20 ходили взад и вперед около часа, и разговаривали о погоде и тому подобном. День был праздничный, и Аббату в десять часов надлежало служить обедню. Службу отправлял он с отменным усердием; 21после чего, не сказав ни слова, скрылся. Настал час обеда,21 Аббат не возвращался; настал22 час ужина, Аббат не возвращался; прошла ночь, и его23 все еще не было дома. Поутру Секретарь уведомил о том Резидента. Послали спрашивать24 к знакомым; но никто не видал его. Послали наконец25 спросить о нем в караульнях. Часовой у Швейцарских ворот сказал, что Аббат накануне в первом часу по полудни вышел из города. Спрашивали в окрестностях; но более 26не могли о нем26 ничего

187

сведать. 27Все пожитки его и кошелек с луидорами остались в его комнате.27 Аббат пропал! говорили в городе, и наконец позабыли Аббата. У него не было друзей! Он не имел того, что я имею!

Там, где дикая Арва сливается с зеленою Роною, прогуливались два чужестранца, и разговаривали о жизни человеческой. Быстро, быстро течет она! сказал один из них, взглянул на стремительную Рону, и увидел — несущееся тело; большой камень остановил его.

Тело вытащили, и узнали нещастный жребий Аббата. Два месяца лежал он в воде. Глаз было совсем не видно; синее, размокшее лице устрашало взоры чувствительного. В одном кармане нашли у него муфту, в другом черную его мантию.

Труп погребли в первом Французском селении, верстах в трех от Женевы, без всякого обряда. Нет камня на могиле его — нет надписи. Страшливое суеверие бежит от сего места. Тут лежит погибший, говорят поселяне.28

Причина, для чего Аббат возненавидел жизнь, по сие время неизвестна.

<86>

Женева, 28 Февраля, 1790.1

Не знаю, что думать о вашем молчании, любезнейшие друзья мои! С нетерпением ожидаю почты — она приходит — бегу, спрашиваю — и тихими шагами возвращаюсь домой, повеся голову, смотря в землю, и не видя ничего. Все представляю себе — и возможности устрашают меня. Ах! естьли вас не будет на свете, то связь моя с отечеством перервется — я пойду искать какой нибудь пустыни во глубине Альпийских гор, и там, среди печальных и ужасных предметов Натуры, в вечном унынии проведу жизнь мою.

Но может быть вы живы и благополучны; может быть письма ваши как нибудь пропадают — вот моя надежда, мое утешение! Сумрак и ясность, ненастье и ведро, сменяются теперь в душе моей, подобно как в непостоянном Апреле. — В самом печальном расположении принялся я за перо; теперь мне лучше.

Через три дни, друзья мои, выеду из Женевы. Главное мое упражнение состоит теперь в том, чтобы рассматривать ландкарту и сочинять план путешествия. Мне хочется пробраться в южную Францию, и видеть прекрасныя страны Лангедока и Прованса; но как я не думаю пробыть там долго, то вы должны писать ко мне в Париж, под адресом: à Messieurs Breguet et Compagnie, Quai des Morfondus, pour remettre à Mr. N.N.*


* Г-м Бреге и К0., набережная Продрогших, для передачи г. N.N. (франц.)

188

Естьли же по отъезде моем получены будут в Женеве от вас письма, то Г. Бьенц, любезный знакомец мой, перешлет их ко мне.

Живучи здесь, я часто досадовал на Женевцов, и несколько раз хотел описать характер их самыми несветлыми красками; но теперь, на прощаньи, не могу сказать об них ничего худого. Сердце мое помирилось с ними, и я желаю им всякого добра. Пусть цветет маленькая область их под тению Юры и Салева! Да наслаждаются они плодами своего трудолюбия, искусства и промышленности! Да рассуждают спокойно в Серклях своих о происшествиях мира,2 и пусть дамы их загадывают загадки2 глухим Баронам!3 Пусть все Европейцы с севера и юга приезжают к ним на вечеринки, играть в Виск по гривне партию, и пить чай и кофе! Да будет их Республика многия, многия лета прекрасною игрушкою на земном шаре.4

Ныне поутру вышел я из города в глубокой задумчивости. Но мало по малу меланхолическия мысли рассеялись; взоры мои, устремленные на величественное озеро, тихо плавали на прозрачных зыбях его. Мне стало так легко, так хорошо! Воздух был такой теплый, такой чистый! На деревах порхали птички, махали крылошками, и после зимнего молчания запевали радостныя песни, на ветьвях, еще не одетых листьями. Дыхание весны возбуждало жизнь и деятельность в Природе.

Наконец в последний раз я был у Боннета, и говоря с ним искренно, открыл ему свое горе. Он сожалел обо мне, утешал меня — голос и глаза его показывали, что 5это сожаление, это утешение5 было не притворное. — Обещанныя примечания к Contemplation* я получил. Беккер (который, к великому моему удовольствию, едет вместе со мною) велел мне спросить у Боннета, когда он позволит ему проститься с ним? Он ваш приятель, отвечал любезный старик: и так во всякое время я буду рад ему. Какая душа! и как мне забыть его приветливость, его ласки! — Слезы не удержались в глазах моих, когда мне надлежало с ним прощаться. «Живите (сказал я), живите для блага человечества!» Он обнял меня — желал мне щастия; желал, чтобы вы, друзья мои, были здоровы, и чтобы я скоро получил от вас письма. Милый, милый Боннет! Философ с чувством! — Я затворил за собою дверь его кабинета; но он вышел и кричал мне в след: 6adieu, cher К…, adieu!6 — **Боннет дал мне два адреса в Лион, к Гг. Жилиберту и де-ла-Турету, Директору и Секретарю Академии.

Целый вечер бродил я по Женевским окрестностям и прощался с любезнейшими мне местами. На высоком берегу шумящей Роны, там, где впадает в нее Арва, и где с крутой скалы низвергается пенистый ручей, просиживал я часто до самой ночи; оттуда взглянул ныне в последний раз на тихое, прекрасное озеро, на Савойскую долину, на горы и


* Quelques Notes additionelles pour la Traduction en Langue Russe de la Contemplation de la Nature, par M… <Несколько дополнительных примечаний для русского перевода «Созерцаний природы», выполненного г-м… — (франц.)>

** Прощайте, дорогой К…, прощайте! (франц.)

189

пригорки — вспомнил, где что думал, где что чувствовал — и едва не забыл того времени, в которое запираются городския ворота. — 7Простите, друзья мои!7 Естьли вы здоровы, то я доволен Судьбою, и получив от вас письмо, забуду все теперешнее горе! Простите! — Вот последняя строка из Женевы! — Марта 1.

<87>

Горная деревенька в Pays de Gez,
Марта 4, 1790, в полночь.

Ныне после обеда поехали1 мы из Женевы, в двуместной Английской карете, которую нанял я до самого Лиона за четыре луидора с талером, и по гладкой прекрасной дороге приближились2 к Юре. Вся грусть моя исчезла; тихое веселье — неописанное, сладкое удовольствие заступило место ея в моем сердце. Никогда еще не путешествовал я так приятно, с такою удобностию. Добрый товарищ, покойная карета, услужливый извощик, перемена места — мысль о том, что скоро увижу — все это3 привело меня в самое щастливейшее расположение, и каждый новый предмет оживлял мою радость. Беккер был так же весел, как и я; кучер наш был так же весел, как и мы. Прекрасный выезд!

Там, где гора Юра за несколько тысящелетий перед сим расступилась на своем основании, с таким треском, от которого может быть Альпы, Аппенин и Пиренеи задрожали, въехали мы во Францию при страшном северном ветре, и были встречены осмотрщиками, которые с величайшею учтивостию сказали, что им должно видеть наши вещи. Я отдал Беккеру ключь от моего чемодана и пошел в корчму. Там перед камином сидели Монтаньяры, или горные жители. Они взглянули на меня гордо, и оборотились опять к огню; но услышав приветствие мое: bonjour mes amis! (здравствуйте, друзья!) приподняли свои шляпы, раздвинулись и дали мне место подле огня. Важный вид их заставил меня думать, что люди, живущие между скал, на пустых утесах, под шумом ветров, не могут иметь веселого характера; мрачное уныние будет всегда их свойством — ибо душа человека есть зеркало окружающих его предметов.

Эта4 пограничная корчма есть живой образ бедности. Вместо крыльца служат два дикие камня, один на другой положенные, и на которые должно5 взбираться как на Альпийскую гору; внутри нет ничего, кроме голых стен, превеликого стола и десяти или двенадцати толстых отрубков или чурбанов, называемых стульями; пол кирпичный — но он почти весь выломан. — Через несколько минут пришел Беккер, и начал говорить со мною по-Немецки. Старик, который сидел за столом и ел хлеб с сыром, протянул уши, улыбнулся и сказал: даичъ! даичъ! давая нам разуметь, что он знает, каким языком мы говорим между собою. Не

190

удивляйтесъ, продолжал старик; я служил6 несколько кампаний в Немецкой земле и в Нидерландах, под начальством храброго Саксонского Маршала. Вы конечно слыхали о сражении при Фонтенуа: там ранили меня в левую руку. Смотрите я не могу поднять ее выше этого. — «Почтенный воин! сказал я, подошедши к нему, и взяв его за правую руку: дозволь7 мне посмотреть на тебя.» — Инвалид усмехнулся. «Давно ли ты в отставке, добрый старик?» спросил Беккер. «Тридцать лет, отвечал он — много времени! не правда ли, барин? Мой Фельдмаршал давно8 лежит в земле.» — Мы видели гроб его. — «Вы видели гроб его? где?» — В Стразбурге, мой друг. — «В Стразбурге? Это далеко отсюда; я не дойду туда — а мне хотелось бы поклониться его праху. Он был герой, государи мои — Генерал, каких ныне уже нет, и быть не может. Солдаты 9любили в нем отца.9 Я как теперь смотрю на него: какой взор! какой голос! В день нашей победы его возили на тележке — жестокая болезнь не позволяла ему сесть на лошадь — однакожь он повелевал, ободрял, и мы дрались как львы, как отчаянные. Я забыл рану мою, и тогда уже упал на землю, когда вся наша армия в один голос воскликнула победу, и когда неприятели бежали10 от нас как робкие зайцы. Какой день! какой день!» — Старик поднял вверх голову, и более двадцати лет свалилось в одну минуту с плеч его; число морщин на ветхом лице уменьшилось; тусклые глаза стали светлее, и осьмидесятилетний воин с толстою своею клюкою готов был маршировать против всех соединенных армий Европы. Я спросил вина, налил ему рюмку, и сказал: «здоровье11 храбрых, заслуженных Ветеранов!» И молодых путешественников! примолвил старик с улыбкою, и выпил до дна. — Мы узнали от него, что он живет у своего внука в одной из горных деревень, ходил в гости к другому внуку, и зашел в корчму отдохнуть. Между тем нам должно было ехать. Я хотел было дать ему экю, но побоялся оскорбить благородную гордость старого героя. Он проводил нас до крыльца, и кричал осмотрщикам: «я надеюсь, государи мои, что вы были учтивы против иностранных господ!» Конечно! отвечали они со смехом, и пожелали нам щастливого пути, не требуя с нас ни копейки.12

Мы долго ехали 13отверстием Юры,13 которая с обеих сторон дороги возвышалась как гранитная стена — и на сих страшных утесах, над головами нашими, по узеньким тропинкам ходили люди, согнувшись под тяжелыми ношами, или гоня перед собою навьюченных ослов. Не льзя без ужаса смотреть на них; кажется, что они всякую секунду 14готовы упасть.14 — Нас остановили в первой Французской крепости, Фор де-л’Еклюз, которую можно назвать неприступною, потому что со всех сторон ограждают ее неизмеримыя пропасти и крутизны. Сто человек 15могут защитить эту крепость15 против десяти тысяч неприятелей. Тамошний гарнизон состоит изо 150 инвалидов, под командою старого Майора, который должен был подписать имя свое на пропуске нашем. Я позабыл сказать вам, что мне дали в Женеве паспорт — следующего содержания:

Nous Syndics et Conseil de la Ville et Republique de Geneve, certifions à tous ceux qu’il appartiendra que Monsieur K*.16 âgé de 24 ans, Gentilhomme Russe, lequel allant voyager en France, afin qu’en son Voyage il ne lui

191

soit fait aucun déplaisir, ni moleste, Nous prions, et affectueusement requérons, tous ceux qu’il appartiendra, et auxquels il s’adressera, de lui donner libre et assuré passage dans les Lieux de leur Obéissance, sans lui faire, ni permettre être fait, aucun trouble ni empêchement, mais lui donner toute L’aide et l’assistance qu’ils desireroient de nous, envers ceux qui de leur part nous seroient recommandés. Nous offrons de faire le semblable toutes les fois que nous en serons requis. En foi de quoi nous avons donné les Présentes sous notre Sceau et Seing de notre Secretaire, ce premier Mars Mil sept cent quatrevingt dix.

PAR MESDITS SEIGNEURS SYNDICS ET CONSEIL.

Puerari.*

И так естьли кто нибудь оскорбит меня во Франции, то я имею право принести жалобу Женевской Республике и, она должна за меня вступиться! Но не думайте, чтобы великолепные Синдики из отменной благосклонности дали мне эту17 грамоту: всякой может получить такой паспорт. —

Ночью приехали мы к тому месту, которое называется la perte du Rhone,** вышли из кареты, и хотели спуститься на берег реки; но добросердечный извощик не пустил нас, уверяя, что один нещастливый шаг может стоить нам жизни. Не далеко от дороги светился огонь. Мы нашли там маленькой домик, и постучались у ворот. Через минуту явилось шесть или семь человек, которые, услышав, что нам надобно, взяли фонари, и повели или, лучше сказать, понесли нас вниз по каменному утесу. При слабом свете фонарей видели мы везде страшную дичь. Ветер шумел, река шумела — и все вместе составляло нечто весьма Оссианское. С обеих сторон ряды огромных камней сжимают Рону, которая течет с ужасною быстротою и с ревом. Наконец сии навислыя стены сходятся, и река совершенно скрывается под ними; слышен только шум ея подземного течения. По камням, образующим над нею высокой свод, можно


* «Мы, Синдики и Совет Города и Республики Женевы, сим свидетельствуем всем, до кого сие имеет касательство, что, поелику господин К., двадцати четырех лет от роду, русский дворянин, намерен путешествовать по Франции, то, чтобы в его путешествии ему не было учинено никакого неудовольствия, ниже досаждения, мы всепокорнейше просим всех, до кого сие касается, и тех, к кому он станет обращаться, давать ему свободный и охранный проезд по местам, находящимся в их подчинении, не чиня ему и не дозволяя причинить ему никаких тревог, ниже помех, но оказывать ему всяческую помощь и споспешествование, каковые бы они желали получить от нас в отношении тех, за кого бы они, со своей стороны, перед нами поручительствовали бы. Мы обещаем делать то же самое всякий раз, как нас будут о том просить. В каковой надежде выдано нами настоящее за нашей печатью и за подписью нашего Секретаря сего 1 марта 1790 г.

От имени вышеназванных господ Синдиков и Совета — Пюэрари» (франц.)

** исчезновение Роны (франц.)

192

ходить без всякой опасности. В нескольких саженях оттуда она опять вытекает с клубящеюся пеною, мало по малу расширяется, стремится уже не так быстро, и светлеет между берегов своих. — Тут пробыли мы около сорока минут, и возвратились к карете, заплатив гривен шесть нашим провожатым.*18

Проехав еще версты четыре, остановились мы ночевать в одной маленькой деревеньке. В трактире отвели нам очень хорошую и чисто прибранную комнату; развели в камине огонь, 19через час19 приготовили ужин, состоявший из шести или семи блюд с десертом. Внизу веселились горные жители, и пели простыя свои песни, которыя, соединяясь с шумом ветра, приводили душу мою в уныние. Я вслушивался в мелодии, и находил в них нечто сходное с нашими народными песнями, столь для меня трогательными. Пойте, горные друзья мои, пойте, и приятностию гармонии услаждайте житейския горести! ибо и вы имеете печали, от которых бедный человек ни за какою горою, ни за какою пропастью укрыться не может. И в вашей дикой стороне20 друг оплакивает друга, любовник любовницу. — Трактирщица21 рассказала нам следующий анекдот:

Все девушки здешней деревни заглядывались на любезного Жана; все молодые люди засматривались на милую Лизету.22 Жан с самого младенчества любил одну Лизету, Лизета любила одного Жана. Родители их одобряли сию взаимную, нежную склонность, и щастливые любовники надеялись уже скоро соединиться навеки. В один день, гуляя по горам вместе с другими молодыми людьми, пришли они на край ужасной стремнины. Жан схватил Лизету за руку, и сказал ей: удалимся! страшно! Робкой! отвечала она с усмешкою: не стыдно ли тебе бояться? земля тверда под ногами. Я хочу заглянуть туда — сказала, вырвалась у него из рук, приближилась к пропасти, и в самую ту минуту камни под ея ногами покатились. Она ахнула — хотела схватиться, но не успела — гора трещала — все валилось — нещастная низверглась в бездну, и погибла!— Жан хотел броситься за нею — ноги его подкосились — он упал без чувств на землю. Товарищи его побледнели от ужаса — кричали: Жан! Жан! но Жан не откликался; толкали его, но он молчал; приложили руку к сердцу — оно не билось — Жан умер! Лизету вытащили из пропасти; черепа не было на голове ея; лице – – – Но сердце мое содрогается. — — Отец Жанов пошел в монахи. Мать Лизетина умерла с горести.23


* В память этой ночной сцены храню я несколько блестящих камешков, находимых близь того места, где скрывается Рона.

193

<88>

6 Марта, 1790.

В пять часов утра выехали мы вчера из горной деревеньки. Страшный ветер грозил беспрестанно опрокинуть нашу карету. Со всех сторон окружали нас пропасти, из которых каждая напоминала мне Лизету1 и Жана — пропасти, в которыя нельзя смотреть без ужаса. Но я смотрел в них, и в этом2 ужасе находил некоторое неизъяснимое удовольствие, которое надобно приписать особливому расположению души моей. Жерло всякой бездны обсажено острыми камнями; а во глубине или внизу нередко видна прекрасная мурава, орошаемая каскадами. Дерзкия козы спускаются туда и щиплют зелень. В иных местах, на вершине скал, заростают травою печальные остатки древних рыцарских замков, бывших в свое время неприступными. Там богиня Меланхолия во мшистой своей мантии сидит безмолвно на развалинах, и неподвижными очами смотрит на течение веков, которые один за другим мелькают в вечность, оставляя едва приметную тень на земном шаре. — Такия мысли, такие образы представлялись душе моей — и я по целым часам сидел в задумчивости, не говоря ни слова с моим Беккером.3

Дорога в сих диких местах так широка, что две кареты могут свободно разъехаться. Надлежало рассекать целыя каменныя горы, для того, чтобы провести ее: подумайте об ужасном труде и миллионах, которых она стоила! Таким образом трудолюбие и политическое просвещение народов4 торжествует, так сказать, над Естеством,5 и гранитныя преграды как прах рассыпаются под секирою всемогущего человека, который за безднами и за горами ищет подобных себе нравственных6 существ, чтобы с гордою улыбкою сказать им: и я живу на свете!

Наконец мне душно стало в карете — я ушел пешком далеко, далеко вперед, и в лесу встретил четырех молодых женщин, которыя все были в зеленых Амазонских платьях, в черных шляпах; все белокурыя, и прекрасныя лицем. Я остановился и смотрел на них с удивлением. Оне также взглянули на меня, и одна из них сказала с лукавою усмешкою: берегите свою шляпу, государь мой! ветер может унести ее. Тут я вспомвил, что мне надлежало снять шляпу и поклониться красавицам. Оне засмеялись и прошли мимо. — Это были путешествующие Англичанки: четвероместная карета ехала за ними. Впрочем нам встречалось не много проезжих.7

Вчера ввечеру спустились мы в пространныя равнины. Я почувствовал некоторую радость. Долго представлялись глазам моим необозримыя цепи высоких гор, и вид плоской земли был для меня нов. Я вспомнил Россию, любезное отечество, и мне казалось, что она уже не далеко. Так лежат поля наши — думал я, предавшись сему мечтательному чувству — так лежат поля наши, когда весеннее солнце растопляет снежную одежду их, и оживляет озими, надежду текущего года! — Вечер был прекрасный; умолкли горные ветры; приятная теплота разливалась в лучах заходящего светила. Но вдруг пришло мне на мысль, что друзей моих, может

194

быть, нет на свете — прощайте, все приятныя чувства! Я желал возвратиться на горы и слушать шум ветра. —

В самых диких местах, в самых беднейших деревеньках находили мы хорошие трактиры, сытный стол и чистую комнату с камином. За обед обыкновенно брали с нас двоих 70 су (около рубля двадцати копеек), а за ужин и ночлег 80 или 85 су: что составит на наши деньги рубли полтора. Две вещи отменныя приметил я во Французских обержах: первое, что в ужин не подают супа, следственно on soupe sans soupe;* второе, что на стол кладут только ложки с вилками, предполагая, что у всякаго путешественника есть свой нож. — Нигде не видал я таких мерзостных надписей, как в сих трактирах. Для чего вы их не стираете? спросил я однажды у хозяйки. Мне не случилось взглянуть на них, отвечала она: кто станет читать такой вздор?

В одном маленьком местечке нашли мы великое стечение народа. Что у вас делается? спросил я. — «Сосед наш Андрей (отвечала мне молодая женщина), содержатель трактира под вывескою Креста, сказал вчера в пьянстве перед целым светом, что он плюет на нацию. Все патриоты взволновались и хотели его повесить: однакожь наконец умилостивились, дали ему проспаться, и принудили его ныне публично в церкви, на коленях,8 просить прощения у милосердаго Господа. Жаль мне бедного Андрея!» —

<89>

Лион, 9 Марта, 1790.

За две мили открылся нам Лион. Рона, которая снова явилась подле дороги, и в обширнейшем течении, вела нас к сему первокласному Французскому городу, отделяя Брес от Дофине, одной из пространнейших Французских провинций, которую вдали 1венчают покрытыя снегом горы,1 отрасли Савойских Гигантов. — Издали казался Лион не так велик, каков он в самом деле. Пять или шесть башен подымались из темной громады зданий.2 — Когда мы подъехали ближе, открылась нам набережная Ронская линия, состоящая из великолепных домов в пять и шесть этажей: вид пышной! —У ворот нас остановили. Осмотрщик весьма учтиво спросил, нет ли у нас 3товаров, и после отрицательного ответа заглянул3 в каретный ящик, поклонился и отошел прочь, не дотронувшись до наших чемоданов. Мы въехали в набережную улицу — и я вспомнил берег Невы. Длинный деревянный мост перегибается через Рону; 4а на другой стороне4 реки рассеяны прекрасные летние домики, окруженные садами. Проехав5 мимо театра, огромного здания, 6остановились мы в Hôtel de Milan.6** Четыре человека бросились отвязывать наши


* ужинают без супа (франц.). Игра слов: глагол и существительное пишутся одинаково.

** Миланской гостинице (франц.)

195

чемоданы, и в минуту все было внесено в дом, хотя нам еще не отвели комнаты. Трактирщица встретила нас с такою улыбкою, какой не видал я ни на Немецких, ни на Швейцарских лицах. 7К нещастию все горницы были заняты,7 кроме одной, весьма темной. Приветливая хозяйка уверила нас, что на другой день отведет нам прекрасную. Так и быть! сказали мы, и оделись на скорую руку, чтобы итти в Комедию. Между тем слуга, который прибирал комнату, 8желая украсить ее в глазах наших, уведомил нас, что в ней не давно жила чернобровая и черноглазая красавица, приехавшая из Константинополя.8

В пять часов пришли мы в Театр и взяли билет в партер. Ложи, паркет, раек — все было наполнено людьми. Вестрис, первый Парижской танцовщик, в последний раз обещал веселить Лионскую публику легкостию своих ног. Все шумело вокруг нас и над нами как улий пчел. Необыкновенная вольность удивила меня. Естьли в ложе или в паркете какая нибудь дама вставала с своего места, то из партера кричали в несколько голосов: 9садись! прочь!9 à bas! à bas!* Вокруг нас было не много порядочных людей, и для того уговорил я Беккера итти в паркет; но нам сказали, что там совсем нет места, и один молодой человек провел нас в ложу третьего этажа, где нашли мы даму и знакомца нашего Барона Баельвица, Гофмейстера Принцев Шварцбургских, которые в тот же день приехали в Лион и остановились также в Hôtel de Milan. Дама предложила мне место подле себя; но я боялся потеснить ее и вошел в другую маленькую ложу, над самою сценою, где никого не было. Занавес поднялся; представляли Комедию les Plaideurs.** Я слышал только половину слов, и не столько занимался пиесою, сколько теми людьми, которые беспрестанно приходили ко мне в ложу, и опять уходили. Лишь только опустили занавес, со всех сторон высыпали на сцену актеры и актрисы в неглиже, танцовщики и танцовщицы, и проч. и проч. Одни обнимались или плясали, другие смеялись, иные кричали: новый спектакль! Вестрис в пастушьем платье прыгал как резвая коза. Музыка снова заиграла — все театральные герои рассыпались — занавес поднялся — начался балет — Вестрис показался — рукоплескания как гром раздались во всех концах театра. Правду сказать, искусство сего танцовщика удивительно. Душа сидит у него в ногах, вопреки всем теориям испытателей естества человеческого, которые ищут ее в мозговых фибрах. Какая фигура! какая гибкость! какое равновесие! Никогда не думал я, чтобы танцовщик мог доставить мне столько удовольствия! Таким образом всякое искусство, подходящее к совершенству, приятно душе нашей! — Плеск восхищенных Французов заглушал музыку. В положении страстного10 любовника, которого душа в томных вздохах сливается с душею любовницы, сокрылся Вестрис от глаз зрителей, поцеловал свою пастушку и бросился отдыхать на лавку. Играли еще комедию в один акт, самую пустую. Начался11 новый балет — Вестрис снова показался —


* долой! долой! (франц.)

** «Сутяги» (франц.)

196

и снова гремела хвала при каждом движении ног его. Между тем сели подле меня два человека, одетые по дорожному. Вот разговор:

Один (оборотясъ ко мне). Подле нас в ложе сидит Руской?

Я (взглянув12 в другую ложу). Один Немец, другой Датчанин, третьего не знаю.

Один. По крайней мере я имею честь говорить с Руским?

Я. Я Руской.

Другой. 13Быть не может;13 вы Француз.

Я. Я Руской.

Один. О! у вас в России живут весело. Не правда ли?

Я. Очень весело.

Один. Давно ли вы здесь?

Я. Около трех часов.

Один. Откуда вы приехали?

Я. Из Женевы.

Один. А! прекрасный город! Что говорят там о Неккере?

Я. По большой части хвалят его.

Один. Куда вы едете?

Я. В Париж.

Другой. В Париж? Браво! браво! Мы сей час оттуда. Что за город! А, государь мой! какия удовольствия вас там ожидают! удовольствия, о которых здесь в Лионе не имеют понятия. Вы конечно остановились в Hôtel de Milan? и мы там же. (Своему товарищу) Mon ami, nous partons demain? (Мы завтра поедем?)

Один. Oui.*

Другой. Правда, надобны деньги — — —

Один. Что ты говоришь! Руские все богаты как Крезы; они без денег в Париж не ездят.

Другой. Как будто я не знаю этого! Правда, можно и с небольшими деньгами жить весело, быть всякой день в Театре, на гульбищах.

Один. Пять, шесть тысячь ливров в месяц — по нужде довольно. Ах! я более издерживал!

Другой. Браво, Вестрис! браво!

Один. Прекрасно! C’est dommage, qu’il soit bête. Je le connois très bien (Жаль, что он превеликая скотина. Я его знаю). Граф Мирабо имел дело, сказывают — —

Другой. С Маркизом — —

Один. За что?

Другой. Маркиз зацепил его за живое в Национальном Собрании. — (Оборотясъ ко мне) Париж вам без сомнения полюбится. Вы можете проживать, сколько вам угодно. Что принадлежит до моего товарища, то он жил слишком пышно. Надобно признаться, что Лизета тебе дорого стоила.

Один. А! (зажмуривается и храпит).

Я. Откуда вы, естьли смею спросить.


* Да (франц.)

197

Другой. Мы из Лангедока, жили долго в Париже, и теперь возвращаемся в Монпелье.

Один (просыпаясь). Браво, браво, Вестрис! (Стучит палкою в декорацию). Он первый танцовщик во вселенной! — (Задумывается и вздыхает). Умирая, могу сказать, что я наслаждался жизнию; все видел — —

Другой. Все видел и все испытал! Примолви это, мой друг! ха! хa! xa!

Один. Mais oui, oui! * Правда! — Вы верно знаете того Руского Графа, который нынешнюю зиму провел в Монпелье?

Я. Графа Б…? по слуху.

Один. Он у меня обедал в загородном доме. Brave homme!** (Задумывается и храпит).

Другой. Вы, право, хорошо говорите по-Французски.

Я. Извините — я говорю очень худо.

Один (просыпаясь). Прекрасно! очень хорошо!

Я. Вы очень снисходительны.

Один. Черный кафтан приличнее всего для чужестранца в Париже.

Другой. Черный шелковый. — Женщины у вас хороши?

Я. Прекрасны.

Один. О! никто не знает женщин так, как я! Мы видали Немок, Италиянок, — (помолчав) Гипшанок — (помолчав) Турчанок — (помолчав) и прочих, и прочих.

Другой. О! ты с ними очень знаком! ха! ха! ха!

Один. Вы приехали водою?

Я. Извините.

Один. И так сухим путем! А как называется тот Руской город, откуда можно ехать водою в Англию?

Я. Вы говорите конечно о Петербурге?

Один. Да, да! Жаль только, что у вас холодно. (Оборотясь к своему приятелю). Кучера отмораживают там бороды с усами. — Браво, браво, Вестрис! —

Между тем вошел к нам в ложу Беккер, и начал говорить со мною по-Немецки.

Один. (Оборотясъ к Беккеру). Вы Немец?

Беккер. Извините — я из Копенгагена.

Один. А! — Ваш язык сходен с Немецким. Веть вы говорите: я мен гер? А куда вы едете?

Беккер. В Париж — с ним (указывая на меня).

Один. Браво! Tant mieux.***

Балет кончился — занавес опустился. Паркет, ложи, партер — все в один голос закричали: останься здесь, Вестрис, останься здесь! Крик продолжался несколько минут. Занавес снова поднялся. Вестрис выступил — какой скромный вид! какая кротость во всей наружности! какие


* Да, да, конечно! (франц.)

** Добрый малый! (франц.)

*** Тем лучше (франц.)

198

поклоны! Шляпу держал он у сердца. Надлежало зажать уши от громкого плеска. Вестрис остановился. Вдруг все умолкло — 14можно было14 слышать работу кузнечика.

Вестрис. Только на месяц позволено мне отлучиться из Парижа; месяц проходит, и мне надлежало15 ныне ехать: но — — —

Здесь голос его перервался; он поднял глаза вверх, стараясь собрать силы. Страшное рукоплескание! но вдруг опять все умолкло.

Вестрис. «В знак благодарности за то благоволение, которого вы меня удостоиваете, я буду танцовать еще завтра.» Шумящее браво соединилось со всеобщим плеском — и занавес закрылся. Энтузиазм был так велик, что в сию минуту легкие Французы 16могли бы, думаю, провозгласить Вестриса Диктатором!16

Учтивые господа, с которыми имел я вышеописанный разговор, пожелали мне щастливого пути, и обещали сыскать меня в Париже через месяц. Пришедши в свою комнату, сели мы с Беккером перед камином (в котором дубовыя дрова пылали),17 и с некоторым родом восхищения разговаривали о Французской учтивости.

На другой день отвели нам две небольшия, веселыя комнаты, окнами на место de Terreaux18 перед ратушею,19 где беспрестанно бывает множество людей, кроме множества торговок, продающих яблоки, апельсины, померанцы и разныя безделки. Одевшись, пошли мы бродить по городу.

Улицы вообще все узки, кроме двух или трех посредственных. Набережная Соны 20очень хороша.20 Вода в сей реке так же зелена, как и в Роне, но гораздо мутнее. Беспрестанно кричали нам женщины, которыя здесь отправляют должность перевощиков: не хотите ли переехать через реку? хотя мостов много, и один от другого не далеко. Большая и лучшая часть города лежит между рек. За Соною подымается высокая гора, на вершине которой построены монастыри и несколько домов. Вид с сей горы есть один из прекраснейших. Весь город перед глазами — не маленькой городок, но один из величайших в Европе. Снежныя Савойския горы (из-за которых в ясную погоду выглядывает треглавый Mон-Блан, наш Женевской знакомец) с цепию Дофинских простираются 21амфитеатром, ограничивая21 область зрения. Обширныя зеленыя равнины по ту сторону Роны, принадлежащия к Дофине — равнины, где уже оперяется весна, отменно миловидны. Там идет дорога в Лангедок и Прованс, щастливыя цветущия страны, где чистый воздух в весенние и летние месяцы бывает напитан ароматами, и где теперь благоухают ландыши! — Среди большой площади, украшаемой густыми алеями, и со всех сторон окруженной великолепными домами, стоит на мраморном подножии бронзовая статуя Людовика XIV, такой же величины, как монумент нашего Российского Петра, хотя сии два героя были весьма не равны в великости духа и дел своих. Подданные прославили Людовика: Петр прославил своих подданных — первый отчасти способствовал успехам просвещения: вторый, как лучезарный бог света, явился на горизонте человечества, и осветил глубокую тьму вокруг себя — в правление первого тысячи трудолюбивых Французов принуждены были оставить отечество: вторый привлек в свое государство искусных и полезных

199

чужеземцов — первого уважаю как сильного Царя: второго почитаю как великого мужа, как Героя, как благодетеля человечества, как моего собственного благодетеля.* — При сем случае скажу, что мысль поставить статую Петра Великого на диком камне, есть для меня прекрасная, несравненная мысль — ибо сей камень служит разительным образом того состояния России, в котором была она до времен своего преобразователя.


* Может быть22 не все Читатели знают те стихи, в которых Английский Поэт Томсон прославил нашего незабвенного Императора. Вот они:

What cannot active government perform,
New-moulding Man? Wide stretching from these shores,
People savage from remotest time,
A huge neglected empire one vast Mind,
By Heaven inspir’d, from Gothic darkness call’d.
Immortal Peter! first of monarchs! He
His stubborn country tam’d, her rocks, her fens,
Her floods, her seas, her ill-submitting sons;
And while the fierce Barbarian he subdu’d,
To more exalted soul he rais’d the Man.
Ye shades of ancient heroes, ye who toil’d,
Thro’ long successive ages to build up
A labouring plan of state! behold at once
The wonder done! behold the matchless prince,
Who left his native throne, where reign’d till then
A mighty shadow of unreal power;
Who greatly spurn’d the slothful pomp of courts;
And roaming every land, in every port
His sceptre laid aside, with glorious hand
Unwearied plying the mechanic tool,
Galther’d the seeds of trade, of useful arts,
Of civil wisdom and of martial skille.
Charg’d with the stores of Europe home he goes!
Then cities rise amid th’illumin’d waste;
O’er joyless deserts smiles the rural ring;
Far-distant flood to flood is social join’d;
Th’astonish’d Euxine hears the Baltick roar,
Proud navies ride on seas that never foam’d
With daring keel before; and armies stretch
Each way their dazzling files, repressing here
The frantic Alexander of the north,
And awing there stern Othman’s shrinking sons.
Sloth flies the land, and Ignorance, and Vice,
Of old dishonour proud: it glows around,
Taught by the Royal Hand that rous’d the whole,
One scene of arts, of arms, of rising trade:
For what his wisdom plann’d, and power enforc’d,
More potent still, his great example shew’d.

To есть: Чего не может произвести 23деятельное Правительство, преобразуя человека?23 Одна великая Душа, вдохновенная Небом, извлекла из готического мрака обширную Империю, народ издревле дикой и грубой. Бессмертный Петр! первый из Монархов, укротивший суровую Россию с ея грозными скалами, блатами, шумными реками, озерами и непокорными жителями! Смирив жестокого варвара, возвысил он 24нравственность человека.24 О вы, тени древних Героев, устроявших веками порядок гражданских обществ! воззрите на сие, вдруг

200

Не менее нравится мне и краткая, сильная, многозначущая надпись: Петру Первому Екатерина Вторая. Что написано на монументе Французского Короля, я не читал.

В час возвратились мы обедать. Более тридцати человек сидело за столом. Всякой брал, что хотел. Щастлив, перед кем стояли лучшия блюда! Но стол был очень изобилен.26

После обеда пошел я с письмом к Маттисону, Немецкому стихотворцу, который воспитывает детей одного здешнего банкира. Ах! вы говорите по-Немецки; вы любите Немецкую литтературу, Немецкое прямодушие! С сими словами бросился он 27обнимать меня.27 Но я еще более обрадовался его знакомству, нежели он моему; в Германии не могло бы оно быть для меня так приятно, как во Франции, где я не ищу искренности, не ищу симпатического сердца — не ищу для того, что найти не надеюсь. С милою поспешностию выхватил он из ящика28 свои бумаги и прочел мне три пиесы, 29им не давно сочиненныя.29 Я слушал его с непритворным удовольствием. Нежная кротость, живыя чувства, чистота языка составляют красоту его песней. Он вдруг остановился, взглянул на меня, засмеялся и сказал: не правда ли, что я поспешил представить вам мою Музу? Ах! бедная по сие время не имела никакого знакомства в Лионе! 30Я также засмеялся и пожал его руку, уверяя,30 что Музу его люблю сердечно. — От него пошел31 в Комедию. Играли Руссова Деревенского Колдуна. С живейшим удовольствием слушал я музыку сей прекрасной Оперы. Парижския дамы были правы, говоря, что Автору ея надлежало быть весьма чувствительну! — — — Я воображал его, как он, в бороде и в непричесанном парике, сидел в ложе Фонтенеблосского32 театра во время первого представления 33оперы своей,33 укрываясь от взоров восхищенной публики. — В балете снова удивлялись мы искусству Вестрисову. Лишь только занавес начал опускаться, все закричали: Вестрис! Вестрис! Занавес опять подняли — утомленный танцовщик выступил при звуке рукоплесканий, с тем же скромным видом, с теми же смиренными ужимками, 34как и вчера!34 Казалось, будто он ожидал суда, хотя решительное определение публики гремело во всех концах театра. Шум в секунду утих — Вестрис стоял как вкопанный и молчал — голос


совершившееся чудо! воззрите на беспримерного Государя, оставившего наследственный 25престол, на коем 25 дотоле царствовала могущественная тень неутвержденной власти — презревшего пышность и негу, проходящего все земли, отлагающего свой скипетр в каждом корабельном пристанище, неутомимо работающего с искусными Механиками, и собирающего семена торговли, полезных художеств, общественной мудрости и воинской науки! Обремененный сокровищами Европы, он возвращается в свое отечество, и вдруг среди степей возносятся грады, в печальных пустынях улыбаются красоты сельския, отдаленныя реки соединяют свое течение, изумленный Евксин слышит шум Бальтийских волн, гордые флоты переплывают моря, которыя дотоле не пенились еще под дерзостными рулями, и многочисленныя воинства в блестящих рядах на врагов устремляются, поражают неистового северного Александра, и ужасают свирепых сынов Отомана. Удаляется леность, невежество и пороки, коими прежнее варварство гордилось. Везде является картина искусств, военных действий, цветущей торговли: мудрость его вымышляет, власть повелевает, пример показывает — — и государство благополучно!

201

нетерпения раздался — публика ожидала речи, забыв, что танцовщик не есть Ритор.35 В сию минуту Вестрис мог быть освистан. Опять все умолкло. Танцовщик собрался с силами и сказал: Messieurs! je suis penetré de vos bontés — mon devoir m’apelle à Paris. Милостивые государи! я чувствую вашу благосклонность; должность отзывает меня в Париж. Довольно для публики! Рукоплескание и браво! — Вестрис доволен Лионом со всех сторон; искусство его награждено здесь хвалою и деньгами. Я встречался с ним несколько раз на улице. Вестрис! Вестрис! 36кричали люди,36 и всякой указывал на него пальцом. И так легкость ног есть добродетель почтенная! Что принадлежит до денежной награды, то за всякое представление получал он 520 ливров. Теперь ужинают у него все здешние Комедианты (он живет в Hôtel de Milan) и так шумят, что я не надеюсь заснуть.37

Ныне поутру Маттисон водил нас к одному ваятелю, который в Италии образовал свой резец по моделям древних художников. Он принял нас учтиво, и показывал статуи, весьма искусно выработанныя. Живописцу, ваятелю так же нужно воображение, как и Поэту: Лионской художник имеет его. Он делает теперь заказную статую, которую один молодой супруг готовит в подарок супруге своей, щастливой матери любезного младенца, приближающегося к возрасту отрока. Художник представил прекрасного мальчика, спящего кротким сном невинности под надежным щитом Минервы, изображенной по мысли Греческих художников с отменным искусством; внизу виден образ Улиссов. — Ныне мало работаю, сказал он, будучи принужден (здесь он вздохнул) часто вооружаться и ходить на караул, так как и все прочие граждане. Вид недоделанных статуй приводит меня в уныние. Ах, государи мои! вы не можете войти в чувства художника, отвлекаемого от работы! — Ты истинный художник! думал я. — — Мы пошли в гошпиталь, огромное здание на берегу Роны. В первой зале, куда нас ввели, стояло около двух сот постель, в несколько рядов — о! какое зрелище! сердце мое трепетало. На одном лице видел я изнеможение всех сил, томную слабость; на другом яростный приступ смерти, напряженный отпор жизни; на ином победу первой — жизнь удалялась и вылетала на крыльях вздохов. Здесь-то надобно собирать черты для картин страждущего человечества, прибирая тени к теням. Но какое упражнение! кто вынесет весь ужас его! — Между смертию и болезнию попадалось в глаза и томно-радостное выздоровление. Бледные младенцы играли цветами — чувство к красотам Натуры возобновилось в сердцах их! Старец, подымаясь с одра, подымал глаза на небо, 38или обращал их вокруг себя. И так я еще буду жить! говорили радостные глаза его.38 Я еще буду наслаждаться жизнию! говорили веселые взоры выздоравливающего мужа и юноши. Какая смесь чувств! Как грудь моя могла вмещать их! — Таким образом переходили мы из залы в залу. В каждой заключается особливый род болезни: в одной лежат чахотные, в другой изувеченные, в третьей родильницы, и так далее. Везде удивительная чистота, везде свежий воздух. Присмотр за больными также достоин хвалы всякого друга человечества — и где можно расточать ее с живейшим удовольствием? Милосердие! сострадание! святыя добродетели! Так

202

называемыя жалостливыя сестры*39 служат в сем доме плача, и чувство доброго дела есть их награда. Иные стоят на коленях и молятся; другия обхаживают больных, подают им лекарства, пищу. Некоторыя из сих добродетельных монахинь весьма молоды; кротость сияет на их лицах. В средине каждой залы стоит олтарь; тут всякой день служат обедню. Вот комната (сказал нам провожатый, указывая на дверь), за которую надобно платить в день 12 ливров, с лекарствами, с пищею и услугою; но она пуста.— «А что платят бедные?» — 10 су в день за все, и 20, кто хочет иметь постелю с занавесом. — Что здесь? спросил я, указывая на маленькую часовню в углу двора. Посмотрите, отвечал вожатой40 — и четыре гроба, покрытые черным полотном, встретили взор мой. Всякой день, говорил он, умирает здесь несколько человек. Ныне, слава Богу! умерли только четверо. К вечеру их вывезут. Я с ужасом отворотился от сего мрачного жилища смерти. — Теперь поведу вас в кухню. — Кстати! думал я, однакожь пошел за ним. Там в превеликой зале, со многими печами, кипели котлы, лежали целые быки и телята. «И это все в нынешний день будет съедено?» спросил я. Тысяча больных, отвечал он, ест по крайней мере за пять сот здоровых. Я не считаю множества лекарей и духовных, которые здесь живут. Вот их столовая. — Мы вошли в большую комнату, загроможденную столами. Час обеда еще не пришел; но некоторые из почтенных духовников наполняли свои желудки 41мясом и пирогами:41 они завтракали. — Все ли? спросил я, выходя из залы. — Посмотрите сюда. Здесь за железными решетками содержатся безумные. — Один из сих нещастных сидел на галерее за маленьким столиком, на котором стояла чернилица. Бумагу и перо держал он в руке, в глубокой задумчивости облокотясь на столик. — Это Философ, сказал с усмешкою провожатый: бумага и чернилица ему дороже хлеба. — «А что он пишет?» — Кто знает! какия нибудь бредни; но начто лишать его такого безвредного удовольствия? — «Правда, правда! сказал я со вздохом: начто лишать его безвредного удовольствия!» — Мы возвратились к обеду в Hôtel de Milan.

<90>

Лион, Марта…. 1790.

Ныне после обеда был я в огромной Картезианской церкви, и провожатый мой с великою важностию рассказал1 мне о тех чудесах, которые 2служили поводом2 к основанию сего строжайшего из монашеских Орденов. В 1080 году — неизвестно, в каком городе — погребали мертвого. 3В ту самую минуту,3 когда Священник читал последнюю молитву о вечном успокоении души его, умерший поднял голову и закричал страшным голосом: Небесное правосудие обвиняет меня! Священник затрепетал: но


* Женской монашеской Орден.

203

через несколько минут собрался с духом и хотел дочитать свою молитву. Тут вдруг раздался в церкви сильный шум и треск — гроб затрясся, свечи погасли, и мертвый еще страшнейшим голосом закричал: Небесное правосудие осуждает меня! Бруно, Кельнской уроженец, будучи свидетелем сего ужасного чуда, тотчас решился оставить свет и вместе с некоторыми из друзей своих — (Летописи говорят, с шестью) — пошел к Гренобльскому Епископу, упал к ногам его, и требовал, чтобы он отвел им какое нибудь уединенное место, где бы они могли провести жизнь свою в благочестии и в спасительных умозрениях. Епископ за день перед тем, отдыхая после обеда на мягком пуховике, видел во сне, что белое облако спустилось с неба на зеленый луг подле монастырского сада, и что на том самом месте выскочили из земли семь звезд. Будучи уверен, что сии семь звезд означали семь пришедших к нему странников, отвел он набожному Бруно и его друзьям упомянутый луг, на котором они через некоторое время построили новый монастырь — и этот4 монастырь был первый Картезианской. — С великим любопытством расспрашивал я проводника моего о всех подробностях жизни сих затворников. Законы Ордена обязывают их не выходить из монастыря, удаляться от сообщения с людьми, и наблюдать вечное мертвое молчание. Дни проводят они в чтении, или работают в саду, или сидят поджав руки, с нетерпением дожидаясь обеда, который составляет главное удовольствие их печального братства. В пять часов после обеда они ложатся спать, в девять встают, 5часа через два5 опять ложатся спать, и так далее. Странная жизнь! Учредители сего Ордена худо знали нравственность человека, образованную,6 так сказать, для деятельности, без которой не найдем мы ни спокойствия, ни наслаждения, ни щастия. Уединение приятно тогда, когда оно есть отдых; но беспрестанное уединение есть путь к ничтожеству. Сначала душа наша бунтует против сего заключения, противного ея натуре; чувство недостатка — (ибо человек сам по себе есть 7фрагмент или отрывок:7 только с подобными ему существами8 и с Природою составляет он целое) — чувство недостатка мучит ее; наконец все благородныя побуждения в сердце нашем усыпают, и человек с первой степени земного творения ниспадает во сферу бездушных тварей.

Я стоял среди9 церкви и смотрел на множество олтарей, на которых блистало серебро и золото. Вечер приближался; все вокруг меня начинало меркнуть, все было тихо — вдруг растворились двери, и печальные братья молчания, в белых платьях, явились глазам моим; потупив в землю взор свой, медленно друг за другом шли они к главному жертвеннику, и проходя мимо висящего в церкви колокола, ударяли в него слабою рукою; унылый звон раздавался под мрачными сводами, и мысль о смерти живо представилась душе моей. Я вышел из храма — увидел заходящее солнце, и сердце мое утешилось.

Я люблю остатки древностей; люблю знаки минувших столетий. Вышедши из города, удивлялся я ныне памятникам гордых Римлян, развалинам славных их водоводов.10 Толстая стена с аркадами, в несколько

204

аршин вышиною, складена из маленьких камешков, вдавленных, так сказать, в густую известь, удивительно твердую, так что ее ничем разбить не льзя, и в сей стене проведены были трубы. Римляне хотели жить в памяти потомства, и сооружали такия здания, которых не могли разрушать11 целые веки. В нынешния философския времена не так думают; мы исчисляем дни свои, и предел их есть предел всех наших желаний и намерений; 12далее не простираем взора,12 и никто не хочет садить дуба без надежды отдыхать в тени его. Древние покачали бы головою, естьли бы они теперь воскресли и услышали мудрыя наши рассуждения; а мы, мы смеемся над мечтами Древних и над странным их славолюбием!

Оттуда пошел я в Римския бани, принадлежащия13 ныне к женскому монастырю.14 Проходя мимо стены монастырского сада и келий, я чуть было не упал в обморок от мефитического воздуха, который тут спирается. Изрядное уважение к древностям! Вместо того, чтобы путь к ним усыпать цветами, почтенныя сестры льют туда из окон15 своих всякую нечистоту! И так, господа Французы, вы не должны бранить Азиатских варваров, которыми великолепные храмы древности превращаются в хлевы! — Здание не велико, и состоит из коридоров, в которые свет проходил через окна, сделанныя вверху на сводах. Здесь-то нежились роскошные Римляне! (думал я) — здесь-то какая нибудь Римская красавица, окруженная толпою невольниц, мылась ключевым кристаллом, в то самое время, когда прекрасный юноша, плененный ея красотою, издалека преселялся своим воображением в сии стены, и желал быть щастливым божеством источника,16 водою которого освежалась прелестная! — Мне пришла на мысль басня Алфея и Аретузы, а почему, не знаю. Я начал-было хвалить нежность мифологических вымыслов; но скоро замолчал, видя, что вожатый мой, садовник монастырской, ни мало не хотел слушать меня. — При сем случае вспомнил я также читанное мною в Луциановых разговорах о неге Римских богачей. Когда они из бани возвращались домой, то перед ними шли всегда невольники, которые при всяком камешке, лежавшем на дороге, кричали: берегись! чтобы гордый Римлянин, всегда смотревший на небо, не споткнулся и не упал! «Что это?» спросил я у садовника, видя в коридорах бочки, горшки, корзины и прочее. Здесь мой погреб, отвечал он — и мне очень приятно, что все путешественники любопытствуют его видеть. — — С удовольствием пробыл я несколько времени в монастырском саду, разговаривая с садовником, который, будучи весьма словоохотен, насказал мне довольно всякой всячины о своих монахинях. Старыя, говорит он, бранчивы, грубы и скучны; сидят в своих кельях и говорят — о политике! а молодыя печальны, любят гулять в темных алеях, смотреть на месяц и — вздыхать из глубины сердца.17

Потом был я в маленькой, подземной церкви древних Христиан. Там, укрываясь от гонителей, изливали они сердце свое в теплых молитвах. Однакожь и там нашли их — кровь нещастных жертв обагрила помост храма. Показывают место, где лежат их кости. — В сей мрачной церкви многия женщины стояли на коленях и в молчании молились Богу; иныя проливали слезы; некоторыя в священном восторге ударяли себя в грудь

205

и прикасались бледными устами к хладному полу. И так во Франции набожность еще не истребилась!

В задумчивости вышел я на улицу: тут все шумело и веселилось — танцовщики прыгали, музыканты играли, певцы пели, 18толпы народа18 изъявляли свое удовольствие громким рукоплесканием. Мне казалось, что я в другом свете. Какая земля! какая нация!—

Ударило шесть часов — театр был наполнен зрителями; я сел в ложе подле двух молодых дам. Представляли новую трагедию, Карла IX, сочиненную Гм. Шенье. Слабый Король, правимый своею суеверною матерью и чернодушным Прелатом (который всегда говорит ему именем Неба), соглашается пролить кровь своих подданных, для того, что они — не Католики. Действие ужасно; но не всякой ужас может быть душею драмы. Великая тайна трагедии, которую Шекспир похитил во святилище человеческого сердца, пребывает тайною для Французских Поэтов — и Карл IX холоден как лед. Автор имел в виду новыя происшествия, и всякое слово, относящееся к нынешнему состоянию Франции, было сопровождаемо плеском зрителей. Но отними сии отношения, и пиеса показалась бы скучна всякому, даже и Французу. На сцене только разговаривают, а не действуют, по обыкновению Французских Трагиков; речи предлинныя, и наполнены обветшалыми сентенциями; один актер говорит без умолку, а другие зевают от праздности и скуки. Одна сцена тронула меня — та, где сонм фанатиков упадает на колени и благословляется злым Прелатом; где при звуке мечей клянутся они истребить еретиков. Главное действие трагедии повествуется, и для того мало трогает зрителя. Добродетельный Колиньи умирает за сценою. На театре остается один нещастный Карл, который в сильной горячке то бросается на землю, то — встает. Он видит (не в самом деле, а только в воображении) умерщвленного Колиньи, так как Синав видит умерщвленного Трувора; лишается сил, но между тем читает пышную речь стихов в двести. C’est terrible! (это ужасно!) говорили дамы, подле меня сидевшия.19

Маттисон пришел к нам из театра, и просидел в моей горнице до двенадцати часов. В камине пылали у нас дубовыя дрова, кипели чай и кофе. Маттисон читал мне Виландовы письма, писанныя не к нему, а к известной Госпоже ла-Рош, сочинительнице Истории девицы Штернгейм и других романов — письма, в которых добрая и нежная душа старого Поэта как в чистом зеркале изображается. Ла-Рош любит Маттисона и присылает ему копию своей переписки. — Три часа протекли для нас как три минуты. Б* рассказывал нам любопытные20 анекдоты своего пешеходства, из которых сообщу вам 21 один:

Однажды пришел он ввечеру21 в маленькую лесную деревеньку, и потребовал ночлега в первой избе. Хозяйка отворила ему дверь; но увидев кортик и большую Датскую собаку его, испугалась и побледнела. Б* вообразил, что она боится собак, и начал уверять, что Геркулес его смирен как ягненок, и не делает зла никакому животному; что он не тот страшный Геркулес, который умертвил Немейского льва и Лернейскую гидру, а тот 22безоружный, и кроткий22 обожатель красоты, на дубинке которого во дворце Королевы Лидийской ездили верьхом Эроты, и

206

которого Омфала могла бить по щекам туфлями. Приятель мой видел, что хозяйка все еще бледнела и боялась; но он приписывал страх сей женщины ни чему иному, как совершенному ея невежеству в Мифологии; подошел к столу, положил на него свою шляпу, котомку, кортик — сел на деревянный стул, погладил своего Геркулеса, и велел хозяйке приготовить что нибудь к ужину. Мы люди бедные, отвечала она: у нас ничего нет. — «По крайней мере у тебя есть курица или утка?» — Нет. — «Есть молоко?» — Нет. «Есть сыр?» — Нет. — «Хлеб?» — Нет. Тут Б* вскочил со стула, Геркулес поднял голову, а хозяйка закричала и ушла. Вы легко можете вообразить, как нужен пешеходцу обед и ужин, и для того конечно простите моему приятелю, что он вскочил со стула не с приятною миною, услышав о предстоящей ему голодной смерти. Но хозяйка скрылась — делать было нечего — он ходил по избе, заглядывал туда и сюда, и наконец, к великой своей радости, увидел в темном углу кусок черствого хлеба — взял его и начал есть, уделяя некоторыя крохи верному Геркулесу, который, смотря на него умильно, разными знаками показывал ему, что и он вместе с ним проголодался. — Через несколько минут пришел высокой человек в черном камзоле, посмотрел на Б*, на кортик его, на собаку — побледнел и вышел вон. Что это значит? думал приятель мой, смотрел на кортик, на собаку, и не находил в них ничего страшного. Тщетно ждал он возвращения своей хозяйки; наконец, потеряв терпение, вышел на улицу — но там все было темно и тихо; в двух или трех домиках светился огонь, вдали шумел сосновой лес. Б* возвратился в избу, лег на хозяйкину постелю, надел колпак и заснул. Но скоро Геркулесов лай разбудил его, и в ту же минуту услышал он за дверью разные голоса. Я не войду первый, говорил один голос — ни я, говорил другой — ступай ты, говорил третий — у тебя ружье; ты можешь достать его издали, говорил четвертый. Мой Б* не трус; однакожь, подозревая, что речь идет об нем, и что его, а не другого сбираются достать издали, вскочил не без ужаса с постели, подбежал к столу, где горела свеча, и где лежал кортик — обнажил 23страшное свое23 оружие, взял его в правую руку, а в левую, вместо щита, деревянный стул и таким образом снарядившись, твердым и грозным голосом закричал: кто там? что за люди? отвечайте! Вдруг все утихло. Герой наш повторил свои вопросы. За дверью начался шопот, и Датской Геркулес, потеряв терпение, приближился к двери, отворил ее лапой — и что же представилось глазам моего Б*? Шесть или семь мужиков с ружьями, палашами и дубинами. Собака с лаем бросилась под ноги первого, и сей нещастной, сев на нее верьхом, кричал изо всей силы: помогите! помогите! бьют! режут! друзья! спасите своего старосту! Но товарищи его стояли на одном месте, дрожали от страха, и вместе с ним кричали: помогите! помогите! бьют! режут! разбой! разбой! — Б*, видя, что неприятели его не очень храбры, а потому и не очень опасны, ободрился, подошел к ним, и спрашивал, что они: разбойники, воры, или безумные? Никто не отвечал ему, а всякой кричал: бьют! режут! Между тем Геркулес, скучив держать на себе тяжелое бремя, сбросил с себя бедного старосту и кинулся на других мужиков, которые с ужасом побежали от него в разныя стороны. Деревенской начальник

207

лежал на земле, и не кричал уже для того, что почитал себя мертвым. Б* поднял его, поставил на ноги, и тряся за ворот, говорил ему: «естьли ты не безумный, то скажи мне, с каким намерением вы пришли вооруженные, и за кого меня принимаете?» Наконец староста дрожащим и перерывающимся голосом отвечал ему, что они почли его за славного разбойника тех мест, который ходит всегда с кортиком и с собакою, и которого голова оценена в несколько сот талеров. Приятель мой старался разуверить его; показал ему свой паспорт, и говорил с ним так тихо и ласково, что бедный храбрец перестал дрожать, облегчил вздохом стесненную грудь свою, бросился обнимать Б*, и сказал, прыгая от радости: «Слава Богу, слава Богу, что ты не разбойник, а добрый человек! Слава Богу, что мы не убили тебя! Слава Богу, что я, против своего обыкновения, почувствовал робость, хотевши по тебе выстрелить! Теперь ко мне в гости; теперь повеселимся, Господин Доктор! Ночь ничему не мешает, и бывает лучше иного дня. Пойдем, пойдем, Г. Доктор! у меня есть и курица и утка, и все, что тебе угодно!» — Староста зажег фонарь, взял котомку пешеходца, с позволения моего приятеля надел на себя кортик* и шляпу его, и с гордостию пошел вперед, освещая путь нашему Б*, который всего более радовался обещанному ужину, потому что кусок черствого хлеба не очень напитал желудок его. — Геркулес, 24прогнав всех неприятелей, возвратился24 к господину своему, шел позади и лаем отвечал на лай деревенских собак. Разбежавшиеся поселяне, видя начальника своего идущего в торжестве с кортиком, осмелились вытти на улицу, и староста громким голосом сказывал им, что пешеходец не разбойник, а почтенный Господин Доктор, который инкогнито странствует по белому свету. Жена и две дочери выбежали к нему на встречу, и едва не плакали от радости, видя, что супруг и родитель совершил благополучно опасный подвиг свой. — Б* не может нахвалиться гостеприимством и ужином старосты. 25Сей добрый человек, сидя25 с ним за столом, расспрашивал его о чудесах, видимых путешественниками в отдаленных землях севера и юга, и сам рассказывал ему многие анекдоты о том разбойнике, который около двух лет живет в их лесу, ходит с кортиком и с собакою, грабит проезжих и прохожих, и целыя деревни приводит в ужас. «Только меня он не испугает» — продолжал староста, выпив рюмки три вина: — «лишь бы попался мне в руки! — Так, Господин Доктор! род наш известен по своей храбрости. Дедушка мой был грозою всех разбойников, и пятьдесят лет начальствовал в здешней деревне; а батюшка никогда не возвращался из лесу без того, чтобы не принести с собою кожи убитого медведя. Я не люблю самохвальства, и не хочу говорить о своих делах; скажу только, что никогда не боюсь ходить один в самом густом лесу, и что по сей час ни волк, ни медведь, ни разбойник не смел напасть на меня.» — Б* по собственному опыту не мог сомневаться в его смелости и мужестве, и обещал распространить славу его и в других землях, в которых ему быть случится. Староста улыбался и посматривал на жену и дочерей своих, которыя начинали уже дремать. Б* также хотел спать:


* В Немецкой земле носят кортики на ремне через плечо.

208

вежливый хозяин уступил ему свою постелю, накормил Геркулеса (забыв, что он часа за два перед тем испугал его не на шутку), и ушел26 с своими домашними в другую маленькую горенку. На другой день Б* давал ему талер за ужин и за ночлег; но староста не хотел и слышать об деньгах, — провожал его версты две от деревни, и простился с ним дружески.

Вы читали Тристрама, и помните историю нежных любовников; помните Амандуса, который, будучи разлучен с своею Амандою, странствовал по свету, попался в плен морским разбойникам, и двадцать лет просидел в подземной темнице, для того что он не хотел изменить своей Аманде и не отвечал любовью на любовь Марокской Принцесы; помните Аманду, которая исходила всю Европу, Азию, Африку,27 босая и с распущенными волосами, спрашивая во всяком городе, у всяких ворот о своем Амандусе, и заставляя эхо мрачных лесов, эхо гор кремнистых, твердить имя его — Амандус! Амандус! — помните, как сии любовники сошлись наконец в Лионе, отечественном их городе, увидели друг друга, обнялись и — упали мертвые…. души их на крыльях радости улетели на небо! — помните, что нежный Стерн, приближаясь к тому месту, где, по описанию, надлежало быть их могиле, и чувствуя в сердце своем огнь и пламя, воскликнул: нежныя, верныя тени! давно, давно хотел я пролить сии слезы на вашем гробе; приимите их от чувствительного сердца! — но вы помните и то, что Стерну не на что было пролить слез своих, ибо он не нашел гроба любовников: увы! и я не мог найти его!… спрашивал — но Французы думают ныне о своей революции, а не о памятниках любви и нежности! —

Кто, будучи здесь, не вспомнит еще о других, нещастнейших любовниках, которые за двадцать лет перед сим умертвили себя в Лионе?

Италиянец, именем Фальдони, прекрасный, добрый юноша, обогащенный лучшими дарами природы, любил Терезу и был любим ею. Уже приближился тот щастливый день, в который, с общего согласия родителей, надлежало им соединиться браком; но жестокий рок не хотел их щастия. Молодой Италиянец каким-то случаем повредил себе главную пульсовую жилу: от чего произошла неизлечимая болезнь. Отец Терезин, боясь выдать дочь свою за такого человека, который может умереть в самый день брака, решился отказать нещастному Фальдони; но сей отказ еще более воспламенил любовников, и потеряв надежду соединиться в объятиях законной любви, они положили соединиться в хладных объятиях смерти. Не далеко от Лиона, в каштановой роще, построен сельской храм, Богу милосердия посвященный, и рукою Греческого искусства украшенный: туда пришел бледный Фальдони и ожидал Терезы. Скоро явилась она во всем сиянии красоты своей, в белом кисейном платье, которое шито было к свадьбе, и с розовым венком на темнорусых волосах. Любовники упали перед олтарем на колени, и — приставили к сердцам своим пистолеты, обвитые алыми лентами; взглянули друг на друга, — поцеловались — и сей огненный поцелуй был знаком смерти — выстрел раздался —

209

они упали, обнимая друг друга; и кровь их смешалась на мраморном помосте.

Признаюсь вам, друзья мои, что сие происшествие более ужасает, нежели трогает мое сердце. Я никогда не буду проклинать слабостей человечества; но одне заставляют меня плакать, другия возмущают дух мой. Естьли бы Тереза не любила, или перестала любить Фальдони; или естьли бы смерть похитила у него милую подругу, ту, которая составляла все щастие, всю прелесть жизни его: тогда бы28 мог он возненавидеть жизнь; тогда бы собственное сердце мое изъяснило мне сей печальный феномен человечества; я вошел бы в чувства нещастного, и с приятными слезами нежного сожаления, взглянул бы на небо, без роптания, в тихой меланхолии. Но Фальдони и Тереза любили друг друга: и так им надлежало почитать себя щастливыми. Они жили в одном мире, под одним небом; озарялись лучами одного солнца, одной луны — чего более?*29 Истинная любовь может наслаждаться без чувственных наслаждений, даже и тогда, когда предмет ея за отдаленными морями скрывается. Мысль: меня любят! должна быть щастием нежного любовника — и как приятно, как сладко думать ему, что ветерок, который в сию минуту прохлаждает жар лица его, веял может быть и на прелестях любезной; что птичка, в глазах его под небом парящая, за несколько дней перед тем сидела может быть на том дереве, под которым красавица размышляла о своем друге! Одним словом, удовольствия любви бесчисленны; ни тиранства родителей, ни тиранство самого рока не может отнять их у нежного сердца — и кому сии удовольствия не известны, тот не называй себя чувствительным! — Фальдони и Тереза! вы служите для меня примером одного исступления, помешательства разума, заблуждения, а не примером истинной любви!

Смотри! смотри! закричал мой Беккер. Я бросился к окну, и увидел, что вокруг ратуши толпится шумящий народ. Что это значит? спросили мы у слуги, который прибирал мою комнату. Какое нибудь новое дурачество, отвечал он. Но я любопытен был знать это дурачество, и вместе с Беккером пошел на улицу. У пяти или шести человек спрашивали мы о причине шума; но все отвечали нам: qu’en sais-je? (почему мне знать?) Наконец дело объяснилось. 30Какая-то старушка подралась на улице с каким-то стариком;30 понамарь вступился за женщину, старик выхватил из кармана пистолет и хотел застрелить понамаря; но люди, шедшие по улице, бросились на него, обезоружили, 31и повели его… à la lanterne31 (на виселицу); отряд национальной гвардии встретился с сею толпою людей, отнял у них старика и привел в ратушу — вот что было причиною волнения! Народ, который сделался во Франции страшнейшим деспотом, требовал, что бы ему выдали виновного и кричал: à la lanterne! Понамарь кричал: à la lanterne! à la lanterne! Бабы торговки кричали: à la lanterne! à la lanterne! — Te, которые наиболее шумели и


* Кто хочет, рассмеется.

210

возбуждали других к мятежу, были нищие и празднолюбцы, не хотящие работать с эпохи так называемой Французской свободы. — Изрядно одетый незнакомец подошел ко мне и к Беккеру, и с дружественным видом сказал нам: «Около получаса ходит за вами подозрительный человек: будьте осторожны — вы конечно иностранцы — sauvez vous, messieurs! спасайтесь!» Я посмотрел ему в глаза и уверился, что он хотел только испугать нас; а Беккер, не знаю от чего, покраснел и схватил мою руку; взор его говорил мне: мы друг друга не оставим! Но он и я благополучно возвратились в Hôtel de Milan. Народ ввечеру рассеялся, и мы пошли гулять на свободе по берегу Роны.

Мы обедали ныне у Господина Т*, богатого купца, вместе с некоторыми из здешних Ученых; а ввечеру были на гуляньи за городом. И богатые и бедные, и старые и малые, толпились на зеленых лугах, поздравляли друг друга с весною, и наслаждались теплым вечером. В городе не оставалось, думаю, ни четвертой части жителей, и всякой был в лучшем своем платье. Иные сидели на траве и пили чай; другие ели бисквиты, сладкие пироги, и подчивали своих знакомых. Я ходил между тысячами как в лесу, не зная никого, и не будучи никому известен. Однакожь, видя вокруг себя радостныя лица, веселился в сердце своем.32 Наконец ушел ото всех людей, сел под зеленым кусточком, увидел фиялку и сорвал ее; но мне показалось, что она не так хорошо пахнет, как наши фиялки — может быть от того, что я не мог отдать сего цветочка любезнейшей из женщин и вернейшему из друзей моих!

<91>

Лион… 1790.

Нет, друзья мои! я не увижу 1плодоносных стран1 южной Франции, которыми прельщалось мое воображение!… Беккер не получил здесь векселя, и оставшись только с шестью луидорами, решился ехать прямо в Париж. Мне надлежало с ним расстаться, или пожертвовать для него своим любопытством, своими мечтами, Лангедоком и Провансом.2

Несколько минут я сражался с самим собою, сидя в задумчивости перед камином. Любезный Датчанин разбирал между тем свой чемодан, в котором лежали некоторый из моих вещей. Вот твои книги, говорил он — твои письма твои платки возьми их! Может быть мы уже не увидимся. Нет, сказал я, встав со стула и обняв с чувствительностию Беккера — мы едем вместе!3

Гробница нежной Лауры, прославленной Петрарком! Воклюзская пустыня, жилище страстных любовников!* шумный, пенистый ключь,


* В 12 верстах от Авиньйона.

211

утолявший их жажду! я вас не увижу!… Луга Прованские, где тимон с розмарином благоухают! не ступит нога моя на вашу цветущую зелень!… Нимский храм Дианы, огромный Амфитеатр, драгоценные остатки древности! я вас не увижу!* — Не увижу и тебя, отчизна Пилата Понтийского!** не взойду на ту высокую гору, на ту высокую башню, где сей нещастный сидел в заключении; не загляну в ту ужасную пропасть, в которую он бросился из отчаяния!*** — Простите, места любопытныя4 для чувствительного путешественника!

Не без слез расставались мы с Маттисоном. Он подарил мне на память некоторыя из новейших своих сочинений, и сказал: Где буду впредь, не знаю; но никакой климат не переменит моего сердца я всегда с удовольствием стану вспоминать о нашем знакомстве не забудьте Маттисона! Прочих Лионских знакомцев оставляю без сожаления.5

Завтра в пять часов утра сядем в почтовую лодку и поедем в Шалон. С учтивою хозяйкою мы уже расплатились. Каждый день стоил нам здесь около луидора.

Теперь ночь — Беккер спит — я не могу — сижу за столиком, и лечу мыслями в мое отечество, — к вам, моим любезным!

<92>

Река Сона.

Солнце восходит — туман разделился — лодка наша катится по струистой лазури, освещаемой золотыми лучами — подле меня сидит один добрый старик из Нима; молодая, приятная женщина спит крепким сном, положив голову на плечо его; он одевает красавицу плащом своим, боясь, чтобы она не простудилась — молодой Англичанин в углу лодки играет с своею собакою — другой Англичанин с важным видом болтает в реке воду длинною своею тростью, и напоминает мне 1тех Духов1 в Багват-Гете,**** которые сим способом целый океан превратили в масло — высокой Немец, стоя подле мачты, курит трубку — Беккер, пожимаясь от утреннего холодного воздуха, разговаривает с кормчим — я пишу карандашом на пергаментном листочке.

На обеих сторонах реки простираются зеленыя равнины; изредка видны пригорки и холмики; везде прекрасныя деревеньки, каких не находил я ни в Германии, ни в Швейцарии; сады, летние домики богатых купцов, дворянские замки с высокими башнями; везде земля обработана наилучшим образом; везде видно трудолюбие и богатые плоды его.


* В Ниме много Римских древностей.

** Город Вьень.

*** Так говорит предание. Сию башню и сию пропасть показывают близь Вьеня.

**** Индейская книга.

212

Я воображаю себе первобытное состояние сих цветущих берегов…. Здесь журчала Сона в дичи и мраке; темные леса шумели над ея водами; люди жили как звери, укрываясь в глубоких пещерах, или под ветьвями столетних дубов — какое превращение!… Сколько веков потребно было на то, чтобы сгладить с натуры все знаки первобытной дикости!

Но может быть, друзья мои, может быть в течение времени сии места опять запустеют и одичают; может быть через несколько веков (вместо сих прекрасных девушек, которыя теперь перед моими глазами сидят на берегу реки и чешут гребнями белых коз своих) явятся здесь хищные звери и заревут как в пустыне Африканской!… Горестная мысль!2

Наблюдайте движения Природы; читайте историю народов; поезжайте в Сирию, в Египет, в Грецию — и скажите, чего ожидать не возможно? Все возвышается или упадает; народы земные подобны цветам весенним; они увядают в свое время — придет странник, который удивлялся некогда красоте их; придет на то место, где цвели 3они….. и3 печальный мох представится глазам его! — Оссиан! ты живо чувствовал сию плачевную судьбу всего подлунного, и для того потрясаешь мое сердце унылыми своими песнями!

Кто поручится, чтобы вся Франция — сие прекраснейшее в свете государство, прекраснейшее по своему климату, своим произведениям, своим жителям, своим искусствам и художествам — рано или поздно не уподобилась нынешнему Египту?

Одно утешает меня — то, что с падением народов4 не упадает весь род человеческий; одни уступают свое место другим — и естьли запустеет Европа, то в средине Африки или в Канаде процветут новые политические общества, процветут науки, искусства и художества.5

Там, где жили Гомеры и Платоны, живут ныне невежды и варвары, но за то в северной Европе существует Певец Мессиады, которому сам Гомер отдал бы лавровый венец свой; за то у подошвы Юры видим Боннета, а в Кенигсберге Канта, перед которыми Платон в рассуждении философии есть младенец.6

Более писать негде.

<93>

Макон в Бургонии, полночь.

Путешествие наше очень приятно. День был прекрасный, вечер теплой, солнце тихо и великолепно скатилось с голубого неба, и давно не видал я такой розовой зари, какую видел ныне.

В полдень пристали мы к берегу против одного небольшого местечка. Тут встретили нас пятнадцать или двадцать трактирщиц, из которых каждая звала к себе в гости любезных путешественников, уверяя, что

213

у нее прекрасный суп, прекрасные соусы, прекрасный десерт и самое лучшее вино. Я, Б*, молодой Французской Офицер и двое Англичан обедали вместе, и с великою благодарностию заплатили хозяйке по 30 су, для того что она в самом деле очень хорошо нас угостила. — После обеда гуляли мы по берегу реки, заходили в разные крестьянские домики, и видели, что поселяне живут чисто и опрятно. Офицер, Б* и я говорили с ними о хозяйстве, о земледелии, и шутили с молодыми крестьянками, которые умеют еще краснеться. Одно семейство застали мы за обедом: на большом столе, покрытом довольно-чистою скатертью, стояла чаша с супом, блюдо шпинату и кринка молока. — Но весьма не полюбились мне деревянные башмаки Французских поселян, и я не понимаю, как они не натирают ими ног своих. —

Около вечера мы проплыли мимо города Треву, лежащего на правой стороне Соны; более всего известен он по Mémoires de Trevoux,* антифилософическому, Иезуитскому Журналу, который, подобно черной молниеносной туче, метал страшные перуны на Вольтеров и д’Аланбертов, и грозил попалить священным огнем все произведения ума человеческого.1

В девять часов вышли мы на берег в городе Маконе, ужинали в первом здешнем трактире и пили самое лучшее Бургонское вино. Оно густого, темного цвета, и совсем не похоже на то, что у нас в России называется Бургонским.

Здесь ночуем, и в четыре часа поплывем в Шалон, где надеемся быть завтра после обеда.

<94>

Фонтенебло, 9 часов утра.

Третьего дни ночью выехали мы из Шалона, в легкой коляске, вместе с одним Парижским купцом, который, взяв с нас двоих 300 ливров, сказал, чтобы мы спрятали до Парижа свои кошельки; он платит прогоны, за обед, за ужин, за чай и кофе. Может быть, останется у него несколько талеров или экю; но за то мы совершенно покойны.

Французская почта не дороже, и притом несравненно лучше Немецкой. Лошади везде через пять минут готовы; дороги прекрасныя; постильйоны не ленивы — города и деревни беспрестанно мелькают в глазах путешественника.1

В 30 часов переехали мы 65 Французских миль; везде видели приятныя места, и на каждой станции — были окружены нищими! Товарищ наш Француз говорил, что они бедны от праздности и лени своей, и потому не достойны сожаления; но я не мог спокойно ни обедать, ни ужинать, видя под окном сии бледныя лица, сии раздранныя рубища!


* «Тревуским запискам» (франц.)

214

Фонтенебло есть маленькой городок, окруженный лесами, в которых Французские Короли издревле забавлялись 2звериною ловлею.2 Святый Лудовик подписывал на указах: donné en nos déserts de Fontainebleau (дано в нашей пустыне Фонтенебло). Тогда не было здесь почти ничего, кроме двух или трех церквей и монастыря; но Франциск I построил в пустыне огромный дворец, и украсил его лучшими произведениями Италиянского художества. Я хотел видеть внутренность сего величественного здания, и за два экю видел все достойное примечания: прекрасную церковь, галерею Франциска I с ея славными картинами, Королевския и Королевины комнаты, также украшенныя превосходною живописью, и проч. В одной большой галерее сего дворца показывают то место, где жестокая Христина в 1659 году страшнейшим образом умертвила своего Штальмейстера и любовника, Маркиза Мональдески. — В маскарадной зале, расписанной живописцем Николо, многия картины стерты, для того что оне были слишком соблазнительны для набожных людей. Соваль, Адвокат Парижского Парламента, описывая любовныя похождения Королей Французских, говорит, что век Франциска I был самый развращенный, и что все произведения тогдашних Поэтов и живописцов дышали сладострастием. «Ступай в Фонтенебло! (восклицает благочестивой Адвокат, скончавший жизнь свою в 1670 году) и везде на стенах увидишь ты богов и богинь, мущин и женщин, которыя посрамляют натуру и утопают в море распутства. Добродетельная супруга Генриха IV истребила многия из сих картин; но чтобы истребить все погибельное, все развратное, надлежит предать пламени весь Фонтенебло.» Некто Сюбле-де-Ное, будучи Губернатором в Фонтенебло, сжег Микель-Анджелову картину, за которую Франциск I заплатил превеликую сумму. Изображалась нагая Леда, — и так живо, в таком сладострастном положении, что Губернатор не мог видеть ее без соблазна. — Сии анекдоты взял я из Дюлора.

Мы завтракали — постильйон хлопает бичом — простите — простите до Парижа!

<95>

Париж, 27 Марта, 1790.

Мы приближались к Парижу, и я беспрестанно спрашивал, скоро ли увидим его? Наконец открылась обширная равнина, а на равнине, во всю длину ея, Париж!… Жадные взоры наши устремились на сию необозримую громаду зданий — и терялись в 1ея густых тенях.1 Сердце мое билось. «Вот он (думал я) — вот город, который в течение многих веков был образцем всей Европы, источником вкуса, мод — которого имя произносится с благоговением учеными и неучеными, Философами и щеголями, художниками и невеждами, в Европе и в Азии, в Америке и в Африке — которого имя стало мне известно почти вместе с моим именем; о

215

котором так много читал я в романах, так много слыхал от путешественников, так много мечтал и думал!… Вот он!… я его вижу, и буду в нем!» — — Ах, друзья мои! сия минута была одною из приятнейших минут моего путешествия! Ни к какому городу не приближался я с такими живыми чувствами, с таким любопытством, — с таким нетерпением! — Товарищ наш Француз, указывая на Париж своей тростью, говорил нам: «Здесь, на правой стороне, видите вы предместье Мон-Мартр и дю-Танпль, против нас Св. Антония,2 а на левой стороне за Сеною предместие Ст. Марсель, Мишель и Жермень. Эта высокая готическая башня есть древняя церковь Богоматери; сей новый великолепный храм, которого архитектуре вы конечно удивляетесь, есть храм Святой Женевьевы, покровительницы Парижа; там вдали возвышается с блестящим куполом l’Hôtel Royal des Invalides,* одно из огромнейших Парижских зданий, где Короли и отечество покоят заслуженных и престарелых воинов.»

Скоро въехали мы в предместие Св. Антония; но что же увидели? Узкия, нечистыя, грязныя улицы, худые домы и людей в раздранных рубищах. «И это Париж?» (думал я) — «город, который издали казался столь великолепным?» — Но декорация совершенно переменилась, когда мы выехали на берег Сены; тут представились нам красивыя3 здания, домы в шесть этажей, богатыя лавки. Какое многолюдство! какая пестрота! какой шум! Карета скачет за каретою; — беспрестанно кричат: gare! gare!** и народ волнуется как море.

Сей неописанный шум, сие чудное разнообразие предметов, сие чрезвычайное многолюдство, сия необыкновенная живость в народе, привели меня в некоторое изумление. — Мне казалось, что я как маленькая песчинка попал в ужасную пучину и кружусь в водном вихре.

Переехав через Сену, в улице Генего, остановились мы подле Hôtel Britannique.*** Там, в третьем этаже, нашлись для нас две комнаты, светлыя и чисто прибранныя, за которыя должно платить по два луидора в месяц. Хозяйка осыпала нас учтивостями; бегала, суетилась, назначала место для наших кроватей, сундука, чемодана, и при всяком слове говорила: aimables étrangers — любезные иностранцы, почтенные иностранцы! Купец, сопутник наш, пожелал нам всевозможных удовольствий в Париже, и уехал к себе домой; а мы в полчаса успели отобедать, причесаться, одеться — заперли свои комнаты, вышли на улицу и смешались с толпами народными, которыя как морския волны вынесли нас к славному Новому мосту, pont neuf, где стоит прекрасный монумент любезнейшего из Королей Французских, Генрика IV.3a Можно ли было пройти мимо его? Нет! ноги мои сами собою остановились; взор мой сам собою устремился на образ Героя, и несколько минут не мог с него совратиться.

Оставя Беккера у подножия Генриковой статуи, я пошел к Г. Брегету, который живет не далеко от Нового мосту на quai des morfondus.****


* Королевского дома инвалидов (франц.)

** поди! поди! (франц.)

*** Британской гостиницы (франц.)

**** набережной Продрогших (франц.)

216

Жена его приняла меня перед камином, и услышав мое имя, тотчас вынесла мне письмо — письмо от моих любезных!… Вообразите радость вашего друга!… вы здоровы и благополучны!… Все беспокойства в одну минуту забылись: я стал весел как беспечный младенец — читал десять раз письмо — забыл Госпожу Брегет, и не говорил с нею ни слова — душа моя в сию минуту занималась одними отдаленными друзьями. — Кажется, что вы очень обрадовались, сказала хозяйка: это приятно видеть. — Тут я опомнился, начал перед нею извиняться, но очень не складно; хотел рассказывать ей о Женеве, где она родилась — но не мог, и наконец ушел. Беккер увидел меня бегущего; увидел письмо в руке моей; увидел мое лице — и обрадовался сердечно — потому что он любит меня. Мы обнялись на Новом Мосту подле монумента — и мне казалось, что сам медный Генрик, смотря на нас, улыбался. Pont neuf! я никогда тебя не забуду!

Сердце мое было довольно и весело — я ходил с Беккером по неизвестному городу, из улицы в улицу, без проводника, без намерения и без цели — и все, что встречалось глазам нашим, занимало меня приятным образом.

Солнце село; наступила ночь и фонари засветились на улицах. Мы пришли в Пале-роялъ, огромное здание, которое принадлежит Герцогу Орлеанскому, и которое называется столицею Парижа.

Вообразите себе великолепный квадратный замок, и внизу его аркады, под которыми в бесчисленных лавках сияют все сокровища света, богатства Индии и Америки, алмазы и диаманты, серебро и золото; все произведения Натуры и Искусства; все, чем когда нибудь Царская пышность украшалась; все изобретенное роскошью для услаждения жизни!… И все это, для привлечения глаз, разложено прекраснейшим образом, и освещено яркими, разноцветными огнями, ослепляющими зрение. — Вообразите себе множество людей, которые толпятся в сих галереях, и ходят взад и вперед только для того, чтобы смотреть друг на друга! — Тут видите вы и кофейные домы, первые в Париже, где также все людьми наполнено; где читают вслух газеты и журналы, шумят, спорят, говорят речи, и проч.

Голова моя закружилась — мы вышли из галереи, и сели отдыхать в каштановой алее, в Jardin du Palais Royal.* Тут царствовали тишина и сумрак. Аркады изливали свет свой на зеленые ветьви; но он терялся 4в их тенях.4 Из другой алеи неслись тихие, сладостные звуки нежной музыки; прохладный ветерок шевелил листочки на деревьях. — Нимфы радости подходили к нам одна за другой, бросали в нас цветами, вздыхали, смеялись, звали в свои гроты, обещали тьму удовольствий, и скрывались как призраки лунной ночи.

Все казалось мне очарованием, Калипсиным островом, Армидиным замком. Я погрузился в приятную задумчивость…5


* Саду Пале-Рояля (франц.)

217

<96>

Париж, 2 Апреля,1 1790.

Я в Париже! Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… я в Париже! говорю сам себе, и бегу из улицы в улицу, из Тюльери в Поля Елисейския; вдруг останавливаюсь, на все смотрю с отменным любопытством: на домы, на кареты, на людей.2 Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города в свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений. —

Пять дней прошли для меня как пять часов: в шуме, во многолюдстве, в спектаклях, в волшебном замке Пале-Рояль. Душа моя наполнена живыми впечатлениями; но я не могу самому себе дать в них отчета, и не в состоянии сказать вам ничего связного о Париже. Пусть любопытство мое насыщается; а после будет время рассуждать, описывать, хвалить, критиковать. — Теперь замечу одно то, что кажется мне главною чертою в характере Парижа: отменную живость народных движений, удивительную скорость в словах и делах. Система Декартовых вихрей могла родиться только в голове Француза, Парижского жителя. Здесь все спешит куда-то; все, кажется, перегоняют друг друга; ловят, хватают мысли; угадывают, чего вы хотите, чтоб как можно скорее вас отправить. Какая страшная противоположность — на пример, с важными Швейцарами, которые ходят всегда размеренными шагами, слушают вас с величайшим вниманием, приводящим в краску стыдливого, скромного человека; слушают и тогда, когда вы уже говорить перестали; соображают ваши слова, и отвечают так медленно, так осторожно, боясь, что они вас не понимают! А Парижской житель хочет всегда отгадывать; вы еще не кончили вопроса, он сказал ответ свой, поклонился и ушел!

<97>

Париж, Апреля…. 1790.

Принимаясь за перо с тем, чтобы представить Вам Париж хотя не в совершенной картине, но по крайней мере в главных его чертах, должен ли я начать, как говорили Древние, с яиц Леды, и объявить с ученою важностию, что сей город назывался некогда Лютециею; что имя Парижских жителей, Parisii, значит народ, покровительствуемый Изидою — то есть, что оно произошло от Греческого слова 1Пара и Изис,1 хотя ΝB.  Гальские народы не имели никакого понятия о сей Египетской богине и не думали искать ея покровительства? Перевести ли некоторыя места из записок Юлия Цесаря (первого из древних Авторов, упоминающих о Париже) и Мизопогона, книги сочиненной Императором

218

Иулианом; места, из которых вы узнаете, что Париж и во время Цесарево был уже столицею Галлии, и что император Иулиан умер-было в нем от угара?* Окружить ли мне себя творениями Иоанна Готвиля, Вильгельма Коррозета, Клавдия Фошета, Николая Бонфуса, Якова Берля,2 Маленгра, Соваля, Дона Филибьеня, Коллетета, де-ла-Мара, Брисса, Буассо, Праделя, ле-Мера, Монфокона — ослепить ли глаза ваши ученою пылью сих Авторов, и показать ли вам ясно, что был Париж в своем начале, когда еще не огромныя палаты и храмы созерцались в струях Сены, а маленькие домики, подобные Альпийским хижинам; когда еще не гранитные, а деревянные мосты служили ей поясами; когда не Лаис, не Рено пленяли слух людей на берегах ея, а братья Оссиановы дикими своими песнями; когда не Мирабо, не Мори удивляли Парижцев своим красноречием, а седовласые Друиды, обожатели дубового леса? Итти ли мне в след Парижу, шаг за шагом, через пространство минувших веков, означая все его изменения, новые виды, успехи в архитектуре, от первого каменного домика до Луврской колонады? — Я слышу ответ ваш: «Мы прочитаем Сент-Фуа, его Essais sur Paris,** и узнаем все то, что ты можешь сказать о древности Парижа; скажи нам только, каков он показался тебе в нынешнем своем виде, и более ничего не требуем.» — И так, оставляя почтенную старину, оставляя все прошедшее, буду говорить об одном настоящем.

Париж покажется вам великолепнейшим городом, когда вы въедете в него по Версальской дороге. Громады зданий впереди, с высокими шпицами и куполами; на правой стороне река Сена с картинными домиками и садами; на левой, за пространною зеленою равниною, гора Мартр, покрытая бесчисленными ветреными мельницами, которыя, размахивая своими крыльями, представляют глазам вашим летящую станицу каких нибудь пернатых великанов, строусов или Альпийских орлов. Дорога широкая, ровная, гладка как стол, и ночью бывает освещена фонарями. Застава есть небольшой домик, который пленяет вас красотою архитектуры своей. Через обширный бархатный луг въезжаете в поля Елисейския, не даром названныя сим привлекательным именем: лесок, насажденный самими Ореадами, с маленькими цветущими лужками, с хижинками в разных местах рассеянными, из которых в одной найдете кофейный дом, в другой лавку. Тут по Воскресеньям гуляет народ, играет музыка, пляшут веселыя мещанки. Бедные люди, изнуренные шестидневною работою, отдыхают на свежей траве, пьют вино и поют водевили. Вы не имеете времени осмотреть всех красот сего лесочка, сих


* «Я провел зиму в моей любезной Лютеции, — говорит он: — она построена на острову и окружена стенами, которыя омываются водами реки, приятными для глаз и вкуса. Зима бывает там обыкновенно не очень холодна; но в мое время морозы были так жестоки, что река покрылась льдом. Жители нагревают свои жилища посредством печей; но я не позволил развести огня в моей горнице, а велел только принести к себе несколько горящих угольев. Пар, которой от них распространился по всей комнате, едва-было не задушил меня, и я упал без чувства».

** «Очерки о Париже» (франц.)

219

умильных рощиц, как будто бы без всякого намерения разбросанных на правой и на левой стороне дороги: взор ваш стремится вперед, туда, где на большой, осьмиугольной площади возвышается статуя Лудовика XV, окруженная белым мраморным балюстрадом. Подойдите3 к ней, и увидите перед собою густыя алеи славного сада Тюльери, примыкающия к великолепному дворцу: вид прекрасный! Вошедши в сад, не знаете, чем любоваться: густотою ли древних алей, или приятностию высоких террас, которыя на обеих сторонах простираются во всю длину сада; или красотою бассейнов, цветников, ваз, групп и статуй. Художник ле-Нотр,4 творец сего конечно искуснейшего сада в Европе, ознаменовал каждую его часть печатию ума и вкуса. Здесь гуляет уже не народ, так как в полях Елисейских, а так называемый лучшия люди, кавалеры и дамы, с которых пудра и румяна сыплются на землю. Взойдите на большую террасу; посмотрите на право, на лево, кругом: везде огромныя здания, замки, храмы — красивыя берега Сены, гранитные мосты, на которых толпятся тысячи людей, стучит множество карет — взгляните на все, и скажите, каков Париж? Мало, естьли назовете его первым городом в свете, столицею великолепия и волшебства. Останьтесь же здесь, естьли не хотите переменить своего мнения; пошедши далее, увидите… тесныя улицы, оскорбительное смешение богатства с нищетою; подле блестящей лавки ювелира кучу гнилых яблок и сельдей; везде грязь и даже кровь, текущую ручьями из мясных рядов — зажмете нос и закроете глаза. Картина пышного города затмится в ваших мыслях, и вам покажется, что из всех городов на свете через подземельные трубы сливается в Париж нечистота и гадость. Ступите еще шаг, и вдруг повеет на вас благоухание щастливой Аравии, или, по крайней мере, цветущих лугов Прованских: значит, что вы подошли к одной из тех лавок, в которых продаются духи и помада, и которых здесь множество. Одним словом, что шаг, то новая атмосфера, то новые предметы роскоши или самой отвратительной нечистоты — так, что вы должны будете назвать Париж самым великолепным и самым гадким, самым благовонным* и самым вонючим городом. Улицы все без исключения узки и темны от огромности домов; славная Сент-Оноре всех длиннее, всех шумнее и всех грязнее. Горе бедным пешеходцам, а особливо5 когда идет дождь! Вам надобно или месить грязь на средине улицы,** или вода, льющаяся с кровель через дельфины, не оставит на вас сухой нитки. Карета здесь необходима,*** по крайней мере для нас иностранцев: а Французы умеют чудесным образом


* Потому что нигде не продают столько ароматических духов, как в Париже.

** Мостовая делается в Париже скатом с обеих сторон улицы: от чего в средине бывает всегда страшная грязь.

*** За порядочную наемную карету надобно заплатить в день рубля четыре. Можно ездить и в фиакрах, т. е. извощичьих каретах, которыя стоят на каждом перекрестке; правда, что оне очень не хороши, как снаружи, так и внутри; кучер сидит на козлах в худом камзоле или ветхой епанче, и беспрестанно погоняет двух — не лошадей, а лошадиных скелетов, которые то дернут, то станут — побегут, и опять ни с места. В сем экипаже можно за 24 су проехать город из конца в конец.

220

ходить по грязи не грязнясь, мастерски прыгают с камня на камень, и прячутся в лавки от скачущих карет. Славный Турнфор, который объездил почти весь свет, возвратился в Париж и был раздавлен фиакром, от того, что он в путешествии своем разучился прыгать серною на улицах: искусство необходимое для здешних жителей!

Подите городом прямо, в которую сторону вам угодно, и вы очутитесь наконец в тени густых алей, называемых Булеварами; их три: одна для карет, а две для пешеходцев; оне идут рядом и образуют магическое кольцо, или самую прекраснейшую опушку вокруг всего Парижа. Тут городские жители собирались некогда играть в шары (à la boule) на зеленой траве: от чего и произошло название буле-вер или буле-вар. Сначала на месте алей, был только один вал, который защищал столицу Франции от неприятельских набегов; дерева посажены гораздо после. Одна часть булеваров называется старыми, а другая новыми; на первых видите предметы вкуса, богатства, пышности; все вымышленное праздностию для занятия праздности — здесь Комедия, тут Опера; здесь блестящия палаты, тут Гесперидские сады, в которых не достает только золотых яблок; здесь кофейный дом, обвешенный зелеными гирляндами; тут беседка, украшенная цветами и подобная сельскому храму любви; здесь маленькой приятной лесочик, в котором гремит музыка, прыгает на веревке резвая Нимфа, или какой нибудь фигляр забавляет народ своими хитростями; тут показываются вам все редкия произведения животного царства Природы: птицы Американския, звери Африканские, колибрии и строусы, тигры и крокодилы; здесь под каштановым деревом, сидит Цирцея, смотрит на вас томными глазами, кладет руку на сердце, и видя, что вы с равнодушием идете мимо, говорит со вздохом: нечувствительный! жестокий! Тут молодой растрепанный франт встречается с пожилым, нежно-напудренным петиметром, смотрит на него с усмешкою, и подает руку оперной певице; здесь длинный ряд карет, из которых выглядывают юность и древность, красота и безобразие, ум и глупость в самых живых характерных чертах — и наконец… марширует отряд национальной гвардии. Целый день употребил я на то, чтобы обойти эту шумную часть Булеваров.*

Так называемая новая часть представляет совсем другое зрелище: там дерева сенистее, алей красивее, воздух чище, но мало бывает гуляющих; не слышите ни стука каретного, ни топота лошадиного, ни песней, ни музыки; не видите ни Английских, ни Французских щеголей, ни распудренных голов, ни разрумяненных лиц. Здесь в густой тени отдыхает


* Между великолепными домами, к ним примыкающими, заметил я дом известного Бомарше. Сей человек умел не только странною Комедиею вскружить голову Парижской публике, но и разбогатеть удивительным образом; умел не только изображать живописным пером слабыя стороны человеческого сердца, но и пользоваться ими для наполнения кошелька своего; он вместе и остроумный автор и тонкой светской человек, и хитрой придворный и расчетистый купец. Теперь имеет Бомарше все средства и способы наслаждаться жизнию. Дом его смотрят любопытные как диковинку богатства и вкуса; один барельеф над воротами стоит 30 или 40 тысячь ливров.

221
Франт и петиметр. Сатирический эстамп.

Франт и петиметр. Сатирический эстамп.

добрый ремесленник с своею женою и дочерью; тут по алее медленными шагами прохаживается сын его с молодою своею невестою, там поля с хлебом, сельския работы, трудящиеся земледельцы; словом, все просто, тихо и мирно.

Возвратимся опять в городской шум. Карл V говаривал: Lutetia non urbs, sed orbis (Лютеция, то есть Париж, есть не город, а целый мир): что ж бы он сказал теперь, когда Лютеция его вдвое увеличилась своим пространством, и вдвое умножилась числом своих обитателей? Вообразите себе 25 000 домов в 4, в 5 этажей, которые с верху до низу наполнены людьми! Вопреки всем географическим календарям, Париж многолюднее и Константинополя и Лондона, вмещая в себе, по новому исчислению, 1 130 450 жителей, между которыми полагается 150 000 иностранцев и 200 000 слуг. Ступай здесь из конца в конец города: везде множество идущих и едущих, везде шум и гам, — на больших и малых улицах: а их в Париже около, тысячи! Ночью в 10, в 11 часов все еще живо, все движется и шумит; в первом, во втором часу встречается еще много людей; в третьем и четвертом слышите изредка каретный стук — однакож сии два часа можно назвать самыми тихими в сутках. В пятом показываются на улицах работники, Савояры, поденщики — и мало по малу весь город снова оживляется.

222

Теперь хотите ли осмотреть со мною славнейшия здания в Париже? — Нет; оставим это до другого времени; вы устали, я также: надобно переменить материю или — кончить.

Нынешний день обедал я у Господина Гло**, к которому было у меня письмо из Женевы. Худо не знать обычаев: я пришел в два часа, но в доме совсем еще не думали принимать гостей. Хозяин, после утренней прогулки, одевался в своем кабинете, а хозяйка занималась утренним чтением. Минут через десять вышла последняя в гостиную комнату, где я сидел один у камина, перевертывая листы в Мармонтелевой Поэтике, которая лежала на экране. Госпожа Гло** есть ученая дама лет в тридцать, говорит по-Английски, Италиянски, и (подобно Госпоже Неккер, у которой собирались некогда д’Аланберты, Дидроты, и Мармонтели) любит обходиться с Авторами. Мы начали говорить о Литтературе, и с жаром,6 потому что Госпожа Гло** противоречила всем моим мнениям. На пример, я сказал, что Расин и Вольтер лучшие Французские Трагики; но она, по благосклонности своей, открыла мне, что Шенье — есть бог перед ними. Я думал, что прежде писали во Франции лучше, нежели ныне; но она сказала мне, что в доме у нее собирается около двадцати сочинителей, которые все несравненны. Я хвалил дю-Пати: она уверяла, что его в Париже не читают; что он был хороший Адвокат, но худой Автор и наблюдатель. Я хвалил Драму Рауля: она говорила об ней с презрением. Одним словом, наши несогласия никогда бы не кончились, естьли бы слуга не растворил дверей, и не уведомил Гж. Гло** о приезде гостей. Через несколько минут наполнилась горница Маркизами, Кавалерами Св. Людовика, Адвокатами, Англичанами; каждый гость подходил к хозяйке с холодным приветствием. После всех явился хозяин, и завел разговор о партиях, интригах, декретах Народного7 Собрания, и проч. и проч. Французы рассуждали, хвалили, критиковали; а молодые Англичане зевали. Я невольным образом пристал к сим последним, и сердечно обрадовался, когда нас позвали обедать. Стол был очень хорош; но Риторы8 не умолкали. Между прочим отличал себя один Адвокат, который хотел быть Министром единственно для того, чтобы в 6 месяцев заплатить все долги Франции, умножить втрое доходы ея, обогатить Короля, духовенство, дворянство, купцов, художников, ремесленников…. Тут Господин Гло** схватил его за руку и с важным видом сказал: «довольно, довольно, о великодушный человек!» Я засмеялся — к щастию, не один. Впрочем Адвокат ни мало тем не оскорбился, и продолжал доказывать пользу своих великих планов, относясь наиболее к Неккерову брату, который обедал вместе с нами, и который с величайшим терпением слушал его. Таких говорунов ныне тьма в Париже, а особливо под аркадами в Пале-Рояль, и надобно иметь очень здоровую голову, чтобы от их красноречия не чувствовать9 в ней боли. — Подле меня сидел за столом Англичанин, человек умный и важный, который, узнав, что я Руской, распрашивал меня о нашем климате, образе жизни, и проч. Известный путешественник Кокс ему приятель;

223
Моды времен революции

Моды времен революции

он вместе с ним был в Швейцарии и в Германии. — Мы встали из-за стола в пять часов, и хозяин сказал мне, что я всякое Воскресенье могу обедать у него вместе с его приятелями.

Еще было у меня письмо к Господину Н*, старому Прованскому дворянину, от брата его Эмигранта10 (с которым я познакомился в Женеве в доме госпожи К*). Он почти слеп, глух, насилу ходит, и живет в Париже для молодой, нежной, томной, белокурой, миловидной жены своей, которая любит спектакли и проч. Какая неровная чета! Может ли такое супружество быть щастливо? думал я, смотря на Господина и Госпожу Н*, на Вулкана и Венеру, на мертвый Октябрь и цветущий Май. О природа! в царстве твоем растут ли подле снегов розы? — Меня приняли с холодною ласкою, так как здесь обыкновенно чужестранцев принимают; звали обедать, ужинать, и проч. Госпожа Н* сказала мне, что ныне в Париже скучно; что она скоро поедет в Швейцарию, поселится на той прекрасной горе близь Нёшателя,11 которую Руссо описал магическим пером своим в письме к д’Аланберту, и будет жить там щастливо в объятиях Натуры. Я похвалил ее пиитическое намерение.

Париж ныне не то, что он был. Грозная туча носится над его башнями, и помрачает блеск сего, некогда пышного города. Златая роскошь, которая прежде царствовала в нем как в своей любезной столице — златая

224

роскошь, опустив черное покрывало на горестное лицо свое, поднялась на воздух и скрылась за облаками; остался один бледный луч ея сияния, который едва сверкает на горизонте, подобно умирающей заре вечера. Ужасы Революции12 выгнали из Парижа самых богатейших жителей; знатнейшее дворянство удалилось в чужия земли; а те, которые здесь остались, живут по большой части в тесном круге своих друзей и родственников.13

«Здесь» — сказал мне Аббат Н*, идучи14 со мною по улице St. Honoré, и указывая тростью на большие домы, которые стоят ныне пустые — «здесь, по Воскресеньям, у Маркизы Д* съезжались самыя модныя Парижския Дамы, знатные люди, славнейшие остроумцы (beaux esprits); одни играли в карты, другие судили о житейской философии, о нежных чувствах, приятностях, красоте, вкусе — тут, по Четвергам, у Графини А* собирались глубокомысленные Политики обоего пола, сравнивали Мабли с Ж. Жаком и сочиняли планы для новой Утопии — там, по Субботам, у Баронесы Ф* читал М* примечания свои на Книгу Бытия, изъясняя любопытным женщинам свойства древнего Хаоса, и представляя его в таком ужасном виде, что слушательницы падали в обморок от великого страха. Вы опоздали приехать в Париж; щастливыя времена исчезли; приятныя ужины кончились; хорошее общество (lа bonne compagnie) рассеялось по всем концам земли. Маркиза Д* уехала в Лондон, Графиня А* в Швейцарию, а Баронеса Ф* в Рим, чтобы постричься там в монахини. Порядочный человек не знает теперь, куда деваться, что делать, и как провести вечер».

Однакожь аббат Н* (к которому привез я письмо из Женевы от брата его, Графа Н*), признался мне, что Французы давно уже разучились веселиться в обществах, так как они во время Людовика XIV веселились, на пример в доме известной Марионы де-Лорм, Графини де-ла-Сюз, Ниноны Ланкло, где Вольтер сочинял первые стихи свои; где Вуатюр, Сент-Эвремон, Саразень, Граммон, Менаж, Пелиссон, Гено, блистали остроумием, сыпали Аттическую соль на общий разговор и были законодателями забав и вкуса. — «Жан Ла (или Лас),15 продолжал мой Аббат,— Жан Ла нещастною выдумкою Банка погубил и богатство и любезность Парижских жителей, превратив наших забавных Маркизов в торгашей и ростовщиков; где прежде раздроблялись все тонкости общественного ума, где все сокровища, все оттенки Французского языка истощались в приятных шутках, в острых словах, там заговорили…. о цене банковских ассигнаций, и домы, в которых собиралось лучшее общество, сделались биржами. Обстоятельства переменились — Жан Ла бежал в Италию — но истинная Французская веселость была уже с того времени редким явлением в Парижских собраниях. Начались страшныя игры; молодыя дамы съезжались по вечерам для того, чтобы разорять друг друга, метали карты на право и на лево, и забывали искусство Граций, искусство нравиться. Потом вошли в моду попугаи и Экономисты, Академическия интриги и Энциклопедисты, каланбуры и Магнетизм, Химия и Драматургия, Метафизика и Политика. Красавицы сделались Авторами, и нашли способ… усыплять самых своих любовников. О

225

спектаклях, Опере, балетах говорили мы наконец математическими посылками, и числами изъясняли красоты Новой Элоизы. Все философствовали, важничали, хитрили, и вводили в язык новыя странныя выражения, которых бы Расин и Депрео понять не могли или не захотели — и я не знаю, к чему бы мы наконец должны были прибегнуть от скуки, естьли бы вдруг не грянул над нами гром Революции.» Тут мы расстались с Аббатом.

Вчера, в придворной церкви, видел я Короля и Королеву. Спокойствие, кротость и добродушие изображаются на лице первого, и я уверен, что никакое16 злое намерение не раждалось в душе его. Есть на свете щастливые характеры, которые по природному чувству не могут не любить и не делать добра: таков сей Государь! Он может быть злополучен; может погибнуть в шумящей буре — но правосудная История впишет Людовика XVI в число благодетельных Царей, и друг человечества прольет в память его слезу сердечную. — Королева, не смотря на все удары рока, прекрасна и величественна, подобно розе, на которую веют холодные ветры, но которая сохраняет еще цвет и красоту свою. Мария рождена быть Королевою. Вид, взор, усмешка — все показывает необыкновенную душу. Не льзя, чтобы ея сердце не страдало; но она умеет сокрывать горесть свою, и на светлых глазах ея не приметно ни одного облачка. Улыбаясь так, как Грации улыбаются, перебирала она листочки в своем молитвеннике, взглядывала на Короля, на Принцессу, дочь свою, и снова бралась за книгу. Елисавета, сестра Королевская, молилась с великим усердием и набожностию; мне казалось, что по лицу ея катились слезы. — В церкви было множество народу, так что я от жару и духоты упал бы в обморок, естьли бы одна дама, приметив мою бледность, не подала мне спирту. Все люди смотрели на Короля и Королеву, еще более на последнюю; иные вздыхали, утирали глаза свои белыми платками; другие смотрели без всякого чувства, и смеялись над бедными монахами, которые пели вечерню. — На Короле был фиолетовый кафтан; на Королеве, Елисавете и Принцессе черныя платья, с простым головным убором. — Дофина видел я в Тюльери. Прекрасная, нежная Ланбаль, которой Флориан посвятил сказки свои, вела его за руку. Милой младенец! Ангел красоты и невинности! Как он, в темном своем камзольчике, с голубою лентою через плечо, прыгал и веселился на свежем воздухе! Со всех сторон бежали люди смотреть его, и все без шляп; все с радостию окружали любезного младенца, который ласкал их взором и усмешками своими. Народ любит еще кровь Царскую!

226

<98>

Париж, Апреля…. 1790.

Говорить ли о Французской Революции? Вы читаете газеты: следственно происшествия вам известны. Можно ли было ожидать таких сцен в наше время, от зефирных Французов, которые славились своею любезностию, и пели с восторгом от Кале до Марсели, от Перпиньяна до Стразбурга:

Pour un peuple aimable et sensible
Le premier bien est un bon Roi — — —
Для любезного народа
1Щастье добрый Государь?1

Не думайте однакожь, чтобы вся нация участвовала в трагедии, которая играется ныне во Франции. Едва ли сотая часть действует; все другие смотрят, судят, спорят, плачут или смеются, бьют в ладоши или освистывают, как в театре. Те, которым потерять нечего, дерзки как хищные волки; те, которые всего могут лишиться, робки как зайцы; одни хотят все отнять, другие хотят спасти что нибудь. Оборонительная война с наглым неприятелем редко бывает щастлива. История не кончилась; но по сие время Французское дворянство и духовенство кажутся худыми защитниками Трона.

С 14 Июля все твердят во Франции об Аристократах и Демократах; хвалят и бранят друг друга сими именами, по большой части не зная их смысла. Судите о народном невежестве по следующему анекдоту:2

В одной деревеньке близь Парижа крестьяне остановили молодого, хорошо одетого человека, и требовали, чтобы он кричал с ними: vive la nation! да здравствует нация! Молодой человек исполнил их волю; махал шляпою и кричал: vive la nation! Хорошо! хорошо! сказали они: мы довольны. Ты добрый Француз; ступай куда хочешь. Нет, постой: изъясни нам прежде, что такое…. нация?3

Рассказывают, что маленькой Дофин, играя со своею белкою, щелкает ее по носу и говорит: ты Аристократ, великой Аристократ, белка/ Любезный младенец, безпрестанно слыша это слово, затвердил его.

Один Маркиз, который был некогда осыпан Королевскими милостями, играет теперь не последнюю ролю между неприятелями Двора. Некоторые из прежних его друзей изъявили ему свое негодование. Он пожал плечами, и с холодным видом отвечал им: que faire? j’aime les te-te-troubles! что делать? я люблю мяте-те-тежи! Маркиз заика.

Но читал ли Маркиз историю Греции и Рима? помнит ли цыкуту и скалу Тарпейскую? Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция отверстый гроб для добродетели и — самого злодейства.

Всякое гражданское общество, веками утвержденное, есть святыня для добрых граждан; и в самом несовершеннейшем надобно удивляться

227
«Пробуждение третьего сословия». Сатирический эстамп.

«Пробуждение третьего сословия». Сатирический эстамп.

чудесной гармонии, благоустройству, порядку. Утопия* будет всегда мечтою доброго сердца, или может исполниться неприметным действием времени, посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания, добрых нравов. Когда люди уверятся, что для собственного их щастия добродетель необходима, тогда настанет век златой, и во всяком правлении человек насладится мирным благополучием жизни. Всякия же насильственныя потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот. Предадим.,4 друзья мои, предадим себя во власть Провидению: Оно конечно имеет Свой план; в Его руке сердца Государей — и довольно.

Легкие умы думают, что все легко; мудрые знают опасность всякой перемены, и живут тихо. Французская Монархия производила великих Государей, великих Министров, великих людей в разных родах; под ея мирною сению возрастали науки и художества; жизнь общественная украшалась цветами приятностей; бедный находил себе хлеб, богатый


* Или Царство щастия сочинения Моруса.

228
Разрушение Бастилии.

Разрушение Бастилии.

наслаждался своим избытком…. Но дерзкие подняли секиру на священное дерево, говоря: мы лучше сделаем!

Новые Республиканцы с порочными сердцами! разверните Плутарха, и вы услышите от древнего, величайшего, добродетельного Республиканца, Катона, что безначалие хуже всякой власти!5

В заключение сообщу вам несколько стихов из Рабеле, в которых знакомец мой, Аббат Н*, находит предсказание нынешней революции.

Gargantua, ch. LVIII.

Enigme et Prophetie

Je fays sçavoir à qui le veut entendre,
Que cet hyver prochain, sans plus attendre,
En ce lieu où nous sommes,
Il sortira une manière d’hommes,
Las du repos et faschez du séjour,
Qui franchement iront, et de plein jour,
Suborner gents de toutes qualitez,
A différends et partialitez,
Et qui voudra les croire et escouter,
Quoy qu’il en doive advenir et coûter.
Ils feront mettre en débats apparents
Amys entre eux et les proches parents.
Le fils hardi ne craindra l’impropere
229
М. Робеспьер

М. Робеспьер

De se bander contre son propre père.
Mesme les Grands, de noble lieu saillis,
De leurs subjects se verront assaillis,
Et sur ce point naistra tant de meslées,
Tant de discords, venues et allées,
Que nulle histoire, où sont les grands merveilles,
N’a fait récit d’émotions pareilles.
Alors auront non moindre authorité
Hommes sans foy, que gents de vérité;
Car touts suivront la créance et estude
De l’ignorante et sotte multitude,
Dont le plus lourd sera reçu pour juge.
О dommageable et penible deluge!
Deluge, dis-je, et à bonne raison;
Car ce travail ne perdra sa saison,
Et n’en sera la terre délivrée,
Jusques à tant qu’elle soit ennyvrée
De flots de sang…
230

Французской старинный язык, может быть, для вас темен. Я переведу:

«Объявляю всем, кто хочет знать, что не далее, как в следующую зиму, увидим во Франции злодеев, которые явно будут развращать людей всякого состояния, и поссорят друзей с друзьями, родных с родными. Дерзкой сын не побоится восстать против отца своего, и раб против господина, так, что в самой чудесной Истории не найдем примеров подобного раздора, волнения и мятежа. Тогда нечестивые, вероломные сравняются властию с добрыми; тогда глупая чернь будет давать законы, и бессмысленные сядут на месте судей. О страшный, гибельный потоп! потоп, говорю: ибо земля освободится от сего бедствия не иначе, как упившись кровию».

<99>

Париж, Апреля….

В Четверток, в Пятницу и в Субботу на Страстной неделе бывало здесь славное гулянье в алеях Булонского лесу; бывало: потому что нынешнее, мною виденное, совсем не могло войти в сравнение с прежними, для которых богачи и щеголи нарочно заказывали новые экипажи, и где четыре, пять тысячь карет, одна другой лучше, блистательнее, моднее, являлись глазам зрителей. Я ходил туда пешком, и видел около тысячи экипажей, но ни одного великолепного. Это гулянье напомнило мне наше Московское, 1 Мая. Также карета за каретою, от Елисейских полей до монастыря Longchamp. Народ стоял в два ряда подле дороги, шумел, кричал и смеялся непристойным образом над гуляющими. На пример: «Смотрите! вот едет торговка из рыбного ряда с своею соседкою, башмачницею! Вот красный нос, самый длинный во всем Париже! Вот молодая кокетка в 70 лет: влюбляйтесь! Вот Кавалер Св. Людовика с молодою женою и с рогами! Вот Философ, который продает свой ум за две копейки!» — Молодые франты прыгали на Английских конях, заглядывали в каждую карету и дразнили чернь: allons, allons, mes amis! de l’esprit, de l’esprit! Bon, c’est de la vraie gaieté Parisienne!* Другие бродили пешком, с длинными деревянными саблями вместо тростей, pour se confondre avec le peuple.** — Прежде более всего отличались тут славныя жрицы Венерины; оне выезжали в самых лучших экипажах. Одна молодая Актриса разорвала связь свою с Графом Д*, прекрасным мущиною. Ея знакомыя удивлялись. «Чему дивиться?» — сказала им Актриса: «он чудовище, изверг: он не хотел подарить мне новой кареты для Булонского гулянья. Я должна была предпочесть ему старого Маркиза,


* ну, ну, друзья! Больше остроумия, больше остроумия! Прекрасно! Вот это настоящая парижская веселость! (франц.)

** чтобы слиться с народом (франц.)

231

который заложил все брилианты жены своей, чтобы купить мне самую дорогую карету в Париже!»1

Я прошел в монастырь Longchamp, видел гробницу Изабеллы, сестры Людовика Святого, и две остроумныя надписи под2 монументом отца Фременя и брата Франциска Серафима. Первая:

Fremin, tu fais fremir le sort,
Et ton nom vit malgré la mort.*

Другая

Que la vie a vecu de François Seraphique,
80 ans sur terre, au Ciel vit l’angelique.**

<100>

Париж, Апреля 29, 1790.

Ныне целый день просидел я в комнате своей, один, с головною болью; но когда стало смеркаться, вышел на Pont neuf,*** и облокотясь на подножие Генриковой статуи, смотрел с великим удовольствием, как тени ночныя мешались с умирающим светом дня; как звезды на небе, а фонари на улицах засвечались. С приезду моего в Париж все вечера без исключения проводил я в спектаклях, и потому около месяца не видал сумерек. Как они хороши весною, даже и в шумном, немиловидном Париже!

Целый месяц быть всякой день в спектаклях! быть, и не насытиться ни смехом Талии, ни слезами Мельпомены!… и всякой раз наслаждаться их приятностями с новым чувством!…. Сам дивлюсь; но это правда.1

Правда и то, что я не имел прежде достаточного понятия о Французских театрах. Теперь скажу, что они доведены, каждой в своем роде, до возможного совершенства, и что все части спектакля составляют здесь прекрасную гармонию, которая самым приятнейшим образом действует на сердце зрителя.2

В Париже пять главных Театров: Большая Опера, так называемый Французской Театр (les François), Италианской (les Italiens), Графа Прованского (théâtre de Monsieur) и Variétés — всякой день играют на них, и всякой день (подивитесь Французам!) бывают они наполнены людьми, так что в 6 часов вы едва ли где нибудь найдете место.

Кто был в Париже, говорят Французы, и не видал Большой Оперы, подобен тому, кто был в Риме и не видал Папы. В самом деле, она есть нечто весьма великолепное, и наиболее по своим блестящим декорациям и прекрасным балетам. Здесь видите вы — то поля Елисейския,


* Фремен! Ты заставил судьбу трепетать, и имя твое живо, хотя ты и умер (франц.)

** Кто прожил на земле 80 лет жизнью Франциска Серафического, тот на небе живет ангелом (франц.)

*** Так называемой Новый мост, близь которого я жил.

232

где блаженствуют души праведных; где вечная весна зеленеет; где слух ваш пленяется 3тихими звуками лир;3 где все 4любезно, восхитительно4 — то мрачный Тартар, где вздохи умирающих волнуют страшный Ахерон; где шум черного Коцита и Стикса заглушается стенанием и плачем бедствия; где волны Флегетона пылают; где Тантал, Иксион и Данаиды вечно страдают, и не видят конца своим мучениям; где светлая Лета томным журчанием призывает нещастных к забвению житейских забот и горестей. Здесь видите,5 как Орфей скитается в черных лесах подземного царства; как Фурии терзают Ореста; как Язон сражается с огнем, с пламенем и с чудовищами; как раздраженная Медея, проклиная неблагодарность людей, летит с громом и молниею на вершину Кавказа; как Египтяне в печальных хорах оплакивают смерть добродетельного Царя своего, и как горестная Нефта, над великолепным памятником супруга, клянется вечно боготворить его в сердце своем; как Ринальдо тает в восторге у ног пламенной Армиды, среди бесчисленных красот волшебного искусства, рассеянных в садах ея; как Диана спускается на светлом облаке, целует Эндимиона, и блестящими слезами страстную грудь свою орошает; как величественная Калипса истощает все возможныя очарования, чтобы пленить юного Телемака; как резвыя, милыя Нимфы — одна другой резвее, одна другой милее — окружают его с арфами и лирами, играют и поют любовь, 6и каждым сладострастным движением6 говорят ему: люби! люби! как нежный Телемак колеблется, чувствует слабость свою, забывает советы Мудрости, и… сверженный благодетельною рукою Ментора, летит с высокого каменного берега в шумящее море: летит вместе с душею зрителей.

Все сие так живо, так естественно, что я тысячу раз забывался и принимал искусственное подражание за самую натуру. Едва могу7 верить глазам своим, видя быструю перемену 8декораций. В одно мгновение8 рай превращается в ад; в одно мгновение проливаются моря, там, где луга зеленели, где цветы расцветали, и где пастухи на свирелях играли; светлое небо покрывается густым мраком, черныя тучи несутся на крыльях ревущей бури, и зритель трепещет в душе своей; еще один миг, и мрак исчезает, и тучи скрываются, 9и бури умолкают,9 и сердце ваше светлеет вместе с видимыми предметами.

Не смотря на множество здешних искусных танцовщиков, Вестрис сияет между ими как Сириус между звездами. Все его движения так приятны, так живы, так выразительны, что я всегда смотрю, дивлюсь и не могу сам себе изъяснить удовольствия, которое доставляет мне сей единственный 10танцовщик; легкость,10 стройность, гармония, чувство, жизнь — все соединяется вместе, и естьли можно быть Ритором11 без слов, то Вестрис в своем роде Цицерон. Никакие стихотворцы не опишут того, что блистает в его глазах, что выражает игра его мускулов, когда милая, стыдливая пастушка говорит ему нежным взором: люблю! когда он, бросаясь к ея сердцу, призывает небо и землю во свидетели своего блаженства. Живописец положит кисть, и скажет только: «Вестрис!» — Гардель бесподобен в трагической пантомиме. Какое величество! Герой в каждом взоре, герой в каждом движении! Вестрис питомец

233

милых Граций; а Гардель ученик важных Муз. — Нивлон есть вторый Вестрис. О других танцовщиках скажу только, что они составляют прекрасную группу живописных фигур, пленительную для зрения. — Когда же являются на сцене Терпсихорины Нимфы, как будто бы на крыльях Зефира принесенныя, тогда сцена кажется мне весенним лугом, на котором пестреют бесчисленныя цветы; взор теряется между разнообразными красотами — но любезная Периньйон и прелестная Миллер подобны пышной розе и гордой лилее, которыя отличаются от всех других цветов.

Лаис, Шенар, Лене, Руссо — вот первые певцы оперы; и естьли верить Французам, то никогда и никакая земля не производила лучших. Они нравятся мне не только пением, но и самою игрою: два таланта, которые не всегда бывают вместе! Маркези никогда не мог тронуть меня так, как Лаис и Шенар трогают. Пусть смеются над моей простотою и невежеством; но в голосе сего славного Италиянского певца нет того, что для меня всего любезнее — нет души! Вы спросите, что я разумею под сею душею? Не умею изъяснить; однакожь чувствую. Ах! какой Маркези может петь так хорошо:

J’ai perdu mon Eurydice:
Rien n’égale mon malheur!*

какой Италиянской получеловек может петь сию несравненную Глукову арию с таким сердечным выражением, как Руссо, молодой, статный, прекрасный Руссо, достойный Эвридики?

Мальяр есть теперь первая певица. Вы слыхали о Сент-Юберти: ее уже нет! Говорят, что она сошла с ума. Любители Оперы воспоминают об ней почти со слезами.

Сим декорациям, балетам, певцам,12 совершенно отвечает и оркестр, составленный из лучших музыкантов Парижа. Одним словом, любезные друзья, здесь торжествуют Искусства на высочайшей степени совершенства, и все вместе производят в зрителе чувство, которое без всякой гиперболы можно назвать восхищением. — Такой спектакль требует конечно больших издержек. Не смотря на то, что за вход в ложи и в паркет платят (на наши деньги) рубли по два и по три; не смотря на то, что все сии дорогия места бывают наполнены людьми, Опера стоила Двору, по счету Неккерову, около трех или четырех миллионов в год.

На так называемом Французском Театре играют трагедии, драмы и большия комедии. — Я и теперь не переменил мнения своего о Французской Мельпомене. Она благородна, величественна, прекрасна; но никогда не тронет, не потрясет сердца моего так, как Муза Шекспирова и некоторых (правда, не многих) Немцов. Французские Поэты имеют тонкой, нежный вкус, и в искусстве писать могут служить образцами. Только в рассуждении изобретения, жара и глубокого чувства Натуры — простите мне священныя тени Корнелей, Расинов и Вольтеров! —


* Потерял я Эвридику: что с моим сравнится горем! (франц.)

234

должны они уступить преимущество Англичанам и Немцам. Трагедии их наполнены изящными картинами, в которых весьма искусно подобраны краски к краскам, тени к теням; но я удивляюсь им по большой части с холодным сердцем. Везде смесь естественного с романическим; везде mes feux, ma foi;* везде Греки и Римляне à la Françoise,** которые тают в любовных восторгах, иногда философствуют, выражают13 одну мысль разными отборными словами, и теряясь14 в лабиринте красноречия, забывают действовать. Здешняя публика требует от Автора15 прекрасных стихов, des vers à retenir;*** они прославляют пиесу, и для того стихотворцы стараются всячески умножать16 их число, занимаясь тем более, нежели важностию17 приключений, нежели новыми, чрезвычайными, но естественными положениями (situations), и забывая, что характер всего более обнаруживается в сих необыкновенных случаях, от которых и слова заимствуют силу свою.****

Коротко сказать, творения Французской Мельпомены славны — и будут всегда славны — красотою слога и блестящими стихами; но естьли Трагедия должна глубоко трогать наше сердце или ужасать душу: то соотечественники Вольтеровы не имеют может быть ни двух истинных трагедий — и д’Аланберт сказал весьма справедливо, что все их пиесы сочинены более для чтения, нежели для театра.


* пылаю страстью. Клянусь честью! (франц.).

** на французский манер (франц.)

*** стихов, которые запоминаются (франц.)

**** Я прошу знатоков Французского театра найти мне в Корнеле или в Расине что-нибудь подобное — на пример сим Шекспировым стихам, в устах старца Леара, изгнанного собственными детьми его, которым отдал он свое царство, свою корону, свое величие — скитающегося в бурную ночь по лесам и пустыням.

Blow winds… rage, blow!
You sulph’rous and thought-executing fires,
Vaunt-couriers of oak-cleaving thunder-bolts,
Singe my white head! And thou allshaking thunder,
Strike flat the thick rotundity o’th world;
Crack nature’s mould, all germins spill at once,
That make ingrateful man!…
I tax not you, you elements, with unkindness!
I never gave you kingdom, call’d you children;
…Then let fall
Your horrible pleasure!… Here I stand, your slave,
A pour, infirm, weak and despis’d old man!

(«Шумите ветры, свирепствуй буря! Серные, быстрые огни, предтечи разрушительных ударов! лейте пламя на белую главу мою!… Громы, громы! сокрушите здание мира; сокрушите образ натуры18 и человека, неблагодарного человека!… Не жалуюсь на вашу свирепость, разъяренныя стихии! Я не отдавал вам царства, не именовал вас милыми детьми своими! И так свирепствуйте по воле! Разите — се я, раб ваш, слабый, изнуренный старец, отверженный от человечества!»)

Они раздирают душу; они гремят подобно тому грому, который в них описывается, и потрясают сердце читателя. Но что же дает им сию ужасную силу? Чрезвычайное положение 19царственного изгнанника,19 живая картина бедственной судьбы его. И кто после20 того спросит еще: какой характер, какую душу имел Леар?

235

Когда же оне непременно должны быть играны, то по крайней мере надобно для них таких актеров, как ла-Рив, Сен-При, Сен-Фаль, и таких актрис, как Сенваль,21 Рокур, и проч. которые заступили ныне место Барона и ле-Кеня, ля-Куврер и Клерон. Вот декламация! вот действие!22 Благородство в виде, величавость в поступи, ясность, чистота в произношении, и в каждом слове душа, то есть, всякая Поэтова мысль оттенена, всякая мысль выражена свойственным ей тоном, и в гармонии с игрою глаз, с движением руки; везде живопись,23 везде картины — и естьли зритель, не смотря на сие утончение искусства, остается холоден, то конечно не актеры виноваты.

Ла-Рив царь на сцене. Совершенно Греческая фигура и редкой орга́н! — Сей актер совсем было простился с театром. Рассказывают, что он, не любя молодой актрисы Дегарсень (которую можно назвать живым образом слабой томности), старался всячески замешивать ее в игре. Публика с неудовольствием приметила сию непохвальную черту сердца его, и славный ла-Рив был освистан партером; после чего он скрылся, и клялся никогда уже не выходить на сцену. Но — где клятва, тут и преступление. Два года бездействия ему наскучили. Привыкший к хвале и рукоплесканиям, 24без них не мог быть щастлив,24 сражался сам с собою, и наконец, оставя все сомнения, снова явился на сцене в роли Эдипа. 25Я видел его.25 Ужасное стечение людей! Не говоря о паркете, ложах, партере — самый оркестр был наполнен зрителями, которым музыканты уступили свои места. В пять часов начался стук и топот нетерпения; в половине шестого поднялся занавес — и все утихло. Первое явление — Эдипа нет — молчание царствовало. Но лишь только Димас сказал: Oedipe en ces lieux va paraitre,* страшныя рукоплескания загремели, которыя продолжались до самой той минуты, как ла-Рив вышел, в великолепной Греческой, белой одежде, распустив по плечам русые волосы, и гордо-смиренным наклонением головы изъявил публике благодарную свою чувствительность. — В течении всех пяти актов громкая хвала не умолкала. Ла-Рив старался всеми силами заслуживать ее, и, как Французы говорят, превосходил в искусстве самого себя, не жалея бедной своей груди. Не понимаю, как он мог выдержать до конца трагедии; не понимаю, как и зрители, не устали от рукоплескания. В той сцене, где Эдип узнает, что он умертвил отца;26 что он супруг своей матери; узнает, и страшным образом проклинает судьбу,** я почти


* Эдип появился в этих местах (франц.)

** В следующих стихах:

Un Dieu plus fort que moi m’entrainait vers le crime;
Sous mes pas fugitifs il creusait un abime,
Et j’étais, malgré moi, dans mon aveuglement,
D’un pouvoir inconnu l’esclave et l’instrument.
Voilà tous mes forfaits; je n’en connais point d’autres.
Impitoyables Dieux, mes crimes sont les vôtres,
Et vous m’en punissez?… Où suis je? quelle nuit
Couvre d’un voile affreux la clarté qui nous luit?
Ces murs sont teints de sang; je vois les Eumenides
236

оцепенел. Никакая кисть не изобразит того, что свирепствовало на лице ла-Рива в сию минуту: ужас, грызение сердца, отчаяние, гнев, ожесточение, и все, все, чего не могу выразить словами. Зрители ахнули, когда он, терзаемый, гонимый Фуриями,27 бросился со сцены и ударился головою о перистиль, так что все колонны задрожали. Вдали слышны были его стенания. — Публика не насытилась еще Эдипом своим, и по окончании пиесы вызвала бедного ла-Рива на сцену. Актриса Рокур, которая представляла Иокасту, держала его за руку; едва мог он сказать два или три слова, и готов был упасть на землю — занавес опустился. —

Сен-При играет одне роли с ла-Ривом: искусный актер с великими талантами, 28но не ла-Рив.28 — Сен-Фаль представляет любовников в трагедиях и драмах: молодой, статный человек приятного вида. В Корнелевом Сиде 29он восхищает публику.29 Так надобно играть Родрига, кроме двух или трех сцен, где я не совершенно доволен был игрою сего актера. На пример, описывая Королю сражение30 с Маврами, излишно старался он выразить в голосе своем — сперва тишину ночи, а потом шум битвы, стук мечей и проч. Французы хлопали; но те, которые размышляли о правилах истинной мимики,31 не могут любить такого неестественного подражания. — Сен-Валь, первая трагическая актриса, хотя слишком стара и немиловидна для роли любовниц, однакожь нравится блестящим своим искусством и жаром игры. — Рокур есть совершенная Медея, и потому в сей роле она несравненна. Величественная фигура, большие черные глаза, которые между густыми ресницами сияют как молнии ночью; волосы 32как вороново крыло;32 все черты лица правильны, но не милы; красота без нежности; суровость в самой улыбке; голос твердый и проницательный — одним словом, Медея. И теперь вижу я, как развевается на ней огненная мантия с волшебными знаками, и как ужасно сверкает острый кинжал в руках раздраженной полубогини, сверкает вместе с ея взором. Одна Рокур может сказать так разительно сии слова:

Le destin de Medée est d’être criminelle;
Mais son coeur étoit fait pour aimer la vertu.*

Славная актриса Конта — славная своею красотой и кокетством более, нежели театральною игрою — представляет роли любовниц в


Secouer leurs flambeaux vengeurs des patricides.
Le tonnere en éclats semble fondre sur moi;
L’enfer s’ouvre…

<Некий бог, более могущественный, чем я, увлек меня к преступлению. Под моими робкими стопами он изрыл пропасть, и я, ослепленный, поневоле стал рабом и орудием неведомой мне силы. Вот все мои грехи — других не знаю. Безжалостные боги! Мои преступления — это ваши преступления, и вы же меня за них караете?… Где я? Какая ночь своим страшным покровом скрывает от меня свет, нам сияющий? Эти стены в крови… Я вижу, как Эвмениды, мстящие отцеубийцам, потрясают своими факелами. Раскаты грома, кажется, рушатся на меня, ад разверзается… (франц.)>

* Участь Медеи быть преступницей; но сердце ее было создано, чтобы любить добродетель (франц.)

237

комедиях и драмах, иногда и в трагедиях. Ей теперь за тридцать лет; но она все еще хороша, и партер наполнен ея обожателями, щастливыми и нещастными. Сказывают, что один молодой Граф от любви к ней сошел с ума, и заключился в Картезианском монастыре. Никогда не бывает она так прелестна, как в новой пиесе le Couvent.* Черное платье, белое покрывало, вид невинности, чистосердечия….. ах, бедный Граф! я верю твоему сумасшествию! — Зрители всегда заставляют ее несколько раз повторять арию:

L’attrait qui fait chérir ces lieux,
Est le charme de l’innocence.**

Несказанно-приятный голос! — Но никто из актеров сего театра не делает мне столько удовольствия, как Моле, единственный, несравненный Моле, играющий по большой части ролю отцев в комедиях. Наш Померанцев кажется учеником его. Я два раза удивлялся ему в Мольеровом и Фабровом Мизантропе, и два раза плакал от него в Монтескьё, Мерсьеровой драме. Такой благородный вид, такую улыбку добродушия, человеколюбия, обходительности надлежало иметь Автору бессмертной книги о законах!***33

Я не буду говорить о других комических актерах сего Театра: их много. — Но в заключение скажу, что Талия Британская и Талия Германии должны уступить преимущество Французской. Английския комедии по большой части или скучны, или грубы, неблагопристойны, оскорбительны для всякого нежного вкуса; а Немецкия, кроме некоторых посредственных, совсем недостойны внимания.35

Так называемый Италианской Театр, но где играют одне Французския мелодрамы, есть мой любимый спектакль: я бываю в нем чаще, нежели в других, и всегда с великим удовольствием слушаю музыку Французских сочинителей, восхищаюсь игрою славной актрисы Дюгазон и пением Розы Рено, милой девушки лет в двадцать, которую публика до небес превозносит, и которая в самом деле есть теперь лучшая певица в Париже.

Мне полюбились две новыя мелодрамы, играемыя на сем Театре: Рауль синяя борода и Петр Великий. Содержание первой взято из старинной сказки и очень, очень театрально. Рауль, богатый дворянин, влюбляется в Розалию, любезную девушку, сестру одного небогатого рыцаря, и предлагает ей руку свою, вместе с блестящими подарками. Красавица чувствует некоторую склонность к молодому Вержи, который любит ее страстно: но, ах! бедный Вержи не имеет ничего, кроме доброго, нежного сердца — а доброе и нежное сердце не всегда заменяет, в глазах красавиц, дары щастия. Богатство Раулево ослепляет Розалию. Она рассматривает подарки… какое великолепие! какой вкус!


* «Монастырь» (франц.)

** Очарование невинности — вот прелесть, которая заставляет любить эти места (франц.)

*** То есть, в сей драме Моле представляет благодетельного34 Монтескьё.

238

Более всего нравится ей прекрасный головной убор, осыпанный брилиантами; она надевает его, подходит к зеркалу… и подает руку гордому Раулю. Бедный Вержи плачет, и скрывается. Розалия живет в огромном замке, где все служит ей как богине, где все льстит ея суетности. Иногда, но очень редко, вылетает вздох из неверной груди; иногда, но очень редко кажется ей, что с добрым, пламенным Вержи была бы она щастливее, нежели с холодным36 своим супругом. — Скоро Рауль едет — не известно куда — и прощаясь с красавицею, отдает ей ключь от одной запертой комнаты.37 «Естьли не хочешь моей погибели, говорит он: естьли не хочешь сама погибнуть, то не будь любопытна!» Розалия клянется — в чем иногда не клянутся милыя женщины? — клянется, и через две минуты… отпирает дверь… Вообразите 38ужас ея!…38 Она видит головы двух прежних Раулевых жен, с огненною надписью: вот доля твоя! (Раулю было пророчество, что любопытство жены погубит его; для того он испытывал супруг своих, и умерщвлял их за сию слабость, надеясь спасти тем собственную жизнь) — Дюгазон представляет Розалию. Бледная, с распущенными волосами, 39она бросается на креслы,39 и поет дрожащим голосом:

Ah! quel sort
Le barbare
Me prepare!
C’est la mort!
C’est la mort!*

В сию минуту является Вержи, в женском платье, под именем Розалииной сестры. Какое свидание! Должно спасти погибающую; но как? Вержи без оружия, среди множества неприятелей. Одно средство остается: уведомить обо всем Розалиина брата. Вержи отправляет к нему письмо с конюшим своим. — Между тем Рауль возвращается; он знает все, и грозным голосом велит Розалии готовиться к смерти. Ни слезы, ни жалобы не смягчают его — нет избавления! Тщетно любовник смотрит в поле, нетерпеливо 40 ожидая помощи —

Реки там виясь сверкают,
Солнца ясные лучи
Всю природу озлащают;
Но булатные мечи
Не сияют, не сверкают.

Нет помощи! Не спешат рыцари избавить Розалию! Наконец отчаянный Вержи сказывает о себе Раулю, что он не женщина; что он любит его супругу, и хочет умереть вместе с нею: его ведут в темницу. Розалия ожидает смертоносного удара; острый мечь блистает над ея головою но вдруг с шумом отворяются двери; вооруженные рыцари нападают на Рауля и воинов его, побеждают — и Розалия узнает своего брата. Жестокий ея супруг умирает; нежный Вержи падает перед нею


* Ах, какой жребий готовит мне этот варвар! Смерть! Смерть! (франц.)

239

на колени… занавес опускается. — Гретри сочинял музыку: она прекрасна. —

В мелодраме Петр Великий есть очень трогательныя сцены; по крайней мере для Руского. Действие происходит 41не далеко от границ России.41 — Государь с другом своим ле-Фортом, живучи42 в маленькой деревеньке на берегу моря, учится корабельному искусству, и всякой день, с утра 43 до вечера, трудится в пристани. Все почитают его обыкновенным работником, и называют добрым, смышленным, умным Петром. Молодой, видный актер Мишю играет эту44 ролю: мне казался он живым портретом нашего Императора. Может быть и воображение мое прибавило нечто к сему сходству; но я не хотел чувствовать обмана — хотел им наслаждаться. В той же деревне живет прелестная Катерина, молодая, добродетельная вдова, нежно любимая поселянами. Государь, пылкий во всех своих склонностях, скорый во всех движениях сердца, 45влюбляется в ея красоту, в милую душу,45 и открывает ей страсть свою. Катерина обожает Петра; никогда еще глаза ея не видали такого прекрасного, величественного, любезного человека, и никогда сердце ея столь охотно не следовало за глазами. Она не таит своих чувств, и подает ему руку; слезы восторга катятся 46по лицу ея.46 Государь клянется быть ей нежным супругом: слово вылетело из уст его — оно свято. Ле-Форт, оставшись на едине с Монархом, говорит ему: «Бедная крестьянка будет супругою моего Императора! Но ты во всех своих делах беспримерен; ты велик духом своим; хочешь возвысить в отечестве нашем сан человека, и презираешь суетную надменность людей; одно душевное благородство достойно уважения в глазах твоих; Катерина благородна душею — и так да будет она супругою моего Государя, моего отца и друга!» Второе действие открывается сговором. Столетние старцы, опираясь на плечо внучат своих, приходят к невесте; хладными, слабыми руками пожимают ея руку, и с радостными слезами желают ей благополучия. Молодыя девушки приносят розовые венки, украшают ими любезную чету, и поют свадебныя песни. «Добрый Петр! говорят старцы: люби всегда милую Катерину, и будь другом нашей деревни!» Государь тронут до глубины сердца. «Вот другая блаженная минута в жизни моей!» тихо говорит он ле-Форту: «первою насладился я тогда, когда решился в душе своей быть отцом и просветителем миллионов людей, и дал в том клятву Всевышнему.» — Все садятся вокруг любовников; все веселы и щастливы! Старики знают, что ле-Форт имеет приятный голос, и для того просят его спеть какую нибудь старинную песню; он думает, берет цитру, играет и поет:

Жил был в свете добрый Царь,
Православный Государь.
Все сердца его любили,
Все отцом и другом чтили.

Любит Царь детей своих;
Хочет он блаженства их:
47Сан и пышность забывает
47
Трон, порфиру оставляет. —

240

Царь как странник в путь идет,
И обходит целый свет.
Посох есть ему — держава,
Все опасности — забава.

Для чегожь оставил он
Царский сан и светлый трон?
Для чего ему скитаться, —
Хладу, зною подвергаться?

Чтоб везде добро сбирать,
Душу, сердце украшать
Просвещения цветами,
Трудолюбия плодами.

Для чегожь ему желать
Душу,сердце украшать
Просвещения цветами.
Трудолюбия плодами?

Чтобы мудростью своей
Озарить умы людей,
Чад и подданных прославить
И в искусстве жить наставить.

О Великий Государь!
Первый, первый в свете Царь! —
Всю вселенную пройдете,
Но другова не найдете
.

Ле-Форт забыл конец песни. Добрые крестьяне хвалят ее; только не хотят верить, чтобы в самом деле был на свете такой Государь. Катерина более всех тронута; в черных глазах ея блистают слезы. «Нет, говорит она ле-Форту: нет, ты нас не обманываешь; песня твоя справедлива: иначе ты не мог бы петь ее с таким сердечным жаром!» Вообразите чувствительность Государя! — Но скоро действие переменяется. Приезжает Менщиков, вызывает Императора и сказывает ему, что в России прошел ложный слух о его смерти; что зломышленники развевают везде пламя бунта; что ему непременно должно возвратиться как можно скорее в Москву, и что верный Преображенский полк ожидает его на границе. Император не страшится мятежников — один величественный, светлый взор его может рассеять все тучи на горизонте России — но он спешит явиться глазам любезной своей Гвардии. Нежная Катерина ждет друга, но тщетно; ищет его и не находит. Ей сказывают, что он уехал. Сердце ея хладеет. Петр оставил, обманул меня!… сии слова умирают на бледных 48устах ея.48 Но когда она, после жестокого обморока, приходит в себя, Петр стоит на коленях перед нею, уже не в платье бедного работника, но в великолепной одежде Царской, окруженный Вельможами. Катерина не видит ничего, кроме своего милого друга; оживает, восхищается и забывает упреки. Государь открывает ей все. «Я хотел обладать нежным сердцем, говорит он, которое любило бы во мне не Императора, но человека: вот оно!» — (обнимая Катерину) — «сердце и рука моя твои; прими же от меня и корону! Не она, но ты

241

будешь украшать ее.» — Удивленная Катерина не радуется венцу Царскому; она хотела бы жить с любезным Петром своим в бедной хижине; но Петр и на троне мил душе ея. Вельможи упадают перед нею на колени — весь Преображенский полк выходит на сцену — радостныя восклицания гремят в воздухе — восклицания: да здравствует Петр и Екатерина! Государь обнимает супругу — занавес опускается. Я отираю слезы свои — и радуюсь,49 что я Руской. Автор пиесы есть Г. Бульи. — Жаль только, что Французы нарядили Государя, Менщикова и ле-Форта в Польское платье, а Преображенских солдат и Офицеров в крестьянские зеленые кафтаны с желтыми кушаками. Зрители вокруг меня говорили, что Руские и ныне точно так одеваются; а я, занимаясь драмою, не почел за нужное выводить их из заблуждения.

На Театре Графа Прованского (Théâtre de Monsieur) представляют по большой части Италиянския комические оперы, иногда же маленькия Французския пиесы. Говорят, что в Италии нет и не бывало подобной трупы: редкие таланты! Гж. Балетти есть первая певица, и славна не только своим голосом, красотою, но и беспорочным поведением. Парижская актриса и добродетель: чудная связь! и потому Английские Лорды со вздохом говорят, что она Феникс.50 — Из певцов славнейшие Раффанелли, Мандини и Виганони.51

Новый Театр des Variétés огромнее всех здешних Театров; великолепная зала, прекрасные ложи, блестящая аван-сцена! — Там представляются комедии и драмы иногда очень хорошо, иногда посредственно. Известный Монвель, один из первых Парижских актеров, вторый ле-Кень, играет ныне в Variétés. Он стар, не имеет ни голосу, ни фигуры; но все сии недостатки заменяет искусством и живостию игры. Всякое слово его впечатлеватся в душу зрителя; глаза его в одну минуту и меркнут и воспламеняются; я боюсь смигнуть с него, когда он выходит на сцену. Ла-Рив, Монвель, Моле — вот три актера, которые, может быть, во всей Европе не найдут себе двух подобных.

Кроме сих главных пяти Театров есть в Париже множество других в Palais Royal, на булеварах, и для всякого спектакля находятся особливые зрители. Не говоря уже о богатых людях, которые живут только для удовольствий и рассеяния, самые бедные ремесленники, Савояры, разнощики, почитают за необходимость быть в Театре два или три раза в неделю; плачут, смеются, хлопают, свищут и решат судьбу пиес. В самом деле между ими есть много знатоков, которые замечают 52всякую щастливую мысль Автора, всякое щастливое выражение актера.52 A force de forger on devient forgeron* — и я часто удивлялся верному вкусу здешних партеров, которые по большой части бывают наполнены людьми низкого состояния. Англичанин торжествует в Парламенте и на бирже, Немец в ученом кабинете, Француз в Театре.


* Начнешь ковать — сделаешься кузнецом (франц.)

242

Только на две недели в году закрываются здесь спектакли, то есть, на Страстную и Святую недели; но как Французам жить и 14 дней без публичных веселий? Тогда всякой вечер в оперном доме бывает духовный концерт, concert spirituel, где лучшие Виртуозы53 на разных инструментах показывают свое искусство, и где провел я несколько весьма приятных и, можно сказать, сладких часов, слушая Гайденову Stabat Mater,* Иомеллиево Miserere,** — и проч. Несколько раз грудь моя орошалась жаркими слезами — я не отирал их — я их не чувствовал. — Небесная музыка! наслаждаясь тобою, возвышаюсь духом, и не завидую Ангелам. Кто докажет мне, чтобы душа моя, удобная к таким святым, чистым, эфирным радостям, не имела в себе чего нибудь божественного, нетленного? Сии нежные звуки, веющие как Зефир на сердце мое, могут ли быть пищею смертного, грубого существа? — Но ничто в этом54 концерте не трогало меня так сильно, как один прекрасный дуэт Лаиса и Руссо. Они пели — оркестр молчал — слушатели едва дышали…… несравненно!

<101>

Париж, Апреля…

От чего сердце мое страдает иногда без всякой известной мне причины? От чего свет помрачается в глазах моих тогда, как лучезарное солнце сияет на небе? Как изъяснить сии жестокие, меланхолические припадки, в которых вся душа моя сжимается и хладеет?… Не уже ли1 сия тоска есть предчувствие отдаленных бедствий? Не уже ли2 она есть не что иное, как задаток тех горестей, которыми Судьба намерена посетить меня в будущем?…

Часов шесть бродил я по окрестностям Парижа, в самом грустном расположении духа; пришел в Булонской лес и увидел перед собою готический замок Мадрит, построенный в 16 веке, окруженный глубокими рвами и темными аркадами. Террасы его заросли высокою травою. Где Франциск I наслаждался всеми приятностями любви и роскоши;*** где нежные звуки арф и гитар усыпляли его в объятиях богини сладострастия: там ныне пустота и молчание царствуют… Вокруг меня бегали олени; солнце катилось к западу; ветер шумел в густоте леса. Я хотел видеть внутренность замка… Барельефы крыльца, представляющие разныя сцены из Метаморфоз Овидиевых, покрылись зеленым мохом; здесь, над пламенным сердцем нежного Пирама, умирающего от любви к Тизбе, развевается хладная полынь; там Время рукою своею изглаживает картину Юнонина мщения, превратившего в пепел


* «Стояла Мать скорбящая» (латин.)

** «Господи, помилуй!» (латин.)

*** Сей замок построен Франциском I по возвращении его из Гишпании.

243

злощастную Семелею…. В первой, второй, третьей зале все пусто и мрачно; в четвертой, украшенной резьбою и живописью, услышал я тяжелый вздох… осмотрелся кругом и… представьте себе мое удивление!… в углу сей огромной залы, подле мраморного камина, на больших креслах сидела старая женщина лет шестидесяти, бледная, сухая, в раздранном рубище… Она взглянула на меня, кивнула головою и тихим голосом сказала: добрый вечер!… Несколько минут стоял я неподвижно на одном месте; наконец подошел, начал говорить с нею и узнал, что она нищая, сбирает милостыню в Париже, в окрестных деревнях, и уже два года живет в пустом замке Мадрите. — Никто не тревожит тебя здесь? спросил я. — «Кому тревожить? Один раз пришел сюда Надзиратель, и увидел меня лежащую на соломе в передней горнице. Я рассказала ему свою историю, историю моей дочери — он заплакал — дал мне три ливра, и велел жить в этой зале, для того что в ней целы окончины; для того что в ней не дует ветер. Добрый человек!» — У тебя есть дочь? — «Была, была; теперь она там, выше замка Мадрита. Ах! мы жили с нею как в раю: жили в низенькой хижине, спокойно и щастливо! Тогда и свет был лучше; тогда и все люди были добрее. Знаешь ли, как у нас в деревне называли ее? Мущины соловьем, а женщины малиновкой. Она любила петь, сидя под окном, или ходя в роще за цветами; все останавливались и слушали. У меня сердце прыгало от радости. Тогда заимодавцы нас не мучили. Луиза попросит, и всякой готов ждать. Луиза умерла, и меня выгнали из хижины, с клюкою и котомкою. Ходи по миру и лей слезы на холодные камни!» — У тебя нет родни? — «Есть; да ныне всякой об себе думает. Кому до меня нужда? Я не люблю скучать собою. Слава Богу! нашла пристанище. Знаешь ли, что здесь живал Король Франсуа? я заступила его место. Иногда, по ночам, кажется мне, будто он расхаживает по горницам с своими Министрами, Генералами, и разговаривает о старине.» — И тебе здесь не страшно? — «Страшно? Нет, я уже давно перестала бояться.» — Что же будет с тобою, добрая старушка, когда ты занеможешь, когда ноги твои от старости…. «Что будет? Я умру — меня погребут, и все дело с концом.» — Мы замолчали…. Я подошел к окну, и смотрел на заходящее солнце, которое тихими лучами своими освещало разнообразныя картины Парижских окрестностей. Боже мой! сколько великолепия в физическом мире (думал я), и сколько бедствия в нравственном! Может ли нещастный, угнетенный бременем бытия своего, отверженный, уединенный среди множества людей, хладных и жестоких, — может ли он веселиться твоим великолепием, златое солнце! твоею чистою лазурью, светлое небо! вашею красотою, зеленые луга и рощи? Нет, он томится; всегда, везде томится, бедный страдалец! Темная ночь сокрой его! Шумящая буря унеси его… туда, туда, где добрые не тоскуют; где волны океана, океана вечности, прохлаждают истлевшее сердце!…

Солнце закатилось. Я пожал руку бедной старушки — и возвратился в Париж.

244

<102>

Париж, Маия….

Сей час получил от вас письмо — и как обрадовался, нет нужды сказывать. Можно ли, что вы не писали ко мне от 14 Февраля до 7 Апреля? Любезные друзья мои конечно не знали, как дорого стоило их молчание бедному Рускому путешественнику; иначе, без сомнения, они не заставили бы его мучиться. Извините, естьли это похоже на выговор; мне право было очень грустно. Теперь говорю: слава Богу! и все забываю.

Вам казалось, что я никогда не выеду из Женевы; а естьли бы вы знали, как мне наконец стало там скучно! Спросите, для чего же я тотчас не выехал оттуда? Единственно для того, что всякой день ожидал ваших писем — и время проходило. Мне очень хотелось возобновить свое путешествие с покойным сердцем: чего однакожь не сделалось.

Правда, любезный А.А., Париж есть город единственный. Нигде, может быть, не льзя найти столько материи для философских наблюдений, как здесь; нигде столько любопытных предметов для человека, умеющего ценить Искусства; нигде столько рассеяния и забав. Но где же и столько опасностей для философии, особливо для сердца? Здесь тысячи сетей расставлены для всякой его слабости… Шумный океан, где быстрое стремление волн мчит вас от Харибды к Сцилле, от Сциллы к Харибде! Сирен множество; и пение их так сладостно, усыпительно…. Как легко забыться, заснуть! но пробуждение едва ли не всегда горестно — и первый предмет, который явится глазам, будет пустой кошелек.

Однакожь не надобно себе воображать, что Парижская приятная жизнь очень дорога для всякого; напротив того здесь можно за небольшия деньги наслаждаться всеми удовольствиями по своему вкусу. Я говорю о позволенных, и в строгом смысле позволенных удовольствиях. Естьли же кто вздумает коротко знакомиться с певицами и актрисами, или в тех домах, где играют в карты, не отказываться ни от какой партии, тому надобно Английское богатство. И домом жить дорого, то есть, дороже, нежели у нас в Москве. Но вот как можно весело проводить время и тратить не много денег:1

Иметь хорошую комнату в лучшей Отели;* поутру читать разные 2журналы, газеты,2 где всегда найдешь что нибудь занимательное, жалкое, смешное; и между тем пить кофе, какого не умеют варить ни в Германии, ни в Швейцарии; потом кликнуть парикмахера, говоруна, враля, который наскажет вам множество забавного вздору о Мирабо и Мори, о. Бальи и Лафаете; намажет вашу голову Прованскими духами и напудрит самою белою, легкою, пудрою; а там, надев чистой, простой


* Hôtel есть наемный дом, где вы кроме комнаты и услуги ничего не имеете. Кофе и чай приносят вам из ближайшего кофейного дома, а обед из трактира.

245

фрак, бродить по городу, зайти в Пале-Рояль, в Тюльери, в Елисейския поля, к известному Писателю, к художнику, в лавки, где продаются эстампы и картины, — к Дидоту, любоваться его прекрасными изданиями классических Авторов, обедать у Ресторатёра,* где подадут вам за рубль пять или шесть хорошо приготовленных блюд с десертом; посмотреть на часы, и расположить время свое до шести, чтобы, осмотрев какую нибудь церковь, украшенную монументами, или галлерею картинную, или библиотеку, или кабинет редкостей, явиться, с первым движением смычка, в Опере, в Комедии, в Трагедии, пленяться гармониею, балетом, смеяться, плакать — и с томною, но приятных чувств исполненною душею отдыхать в Пале-Рояль, в Café de Valois, de Caveau,** за чашкою баваруаза;*** взглядывать на великолепное освещение лавок, аркад, алей в саду; вслушиваться иногда в то, что говорят тамошние глубокие Политики; наконец возвратиться в тихую свою комнату, собраться с идеями, написать несколько строк в своем журнале, броситься на мягкую постелю, и (чем обыкновенно кончится и день и жизнь) заснуть глубоким сном с приятною мыслию о будущем. — Так я провожу время, и доволен.

 

Скажу вам несколько слов о главных Парижских зданиях.

Лувр. Прежде был он не что иное, как грозная крепость, где жили потомки Кловисовы, и где, как в государственной темнице, заключались возмутители, ослушные Бароны, которые часто восставали против своих Королей. Франциск I, страстный охотник воевать, пленять красавиц и строить великолепные замки, разрушив до основания готическия башни, на их месте соорудил огромный дворец, украшенный лучшими художниками его века, но необитаемый до времен Карла IX. Лудовик XIV воцарился: с ним воцарились Искусства, Науки — и Лувр, по его мановению, увенчался великолепною своею колоннадою, лучшим произведением Французской Архитектуры, и тем более удивительною, что строил ее не славный зодчий, а Доктор Перро, обесславленный, разруганный насмешливым Буало в его сатирах. Не льзя взглянуть без какого-то глубокого почтения на ея перистили, портики, фронтоны, пиластры, столпы, которым вместо крова служит терраса с прекрасным балюстрадом. Я всякой раз останавливаюсь против главных ворот, смотрю и думаю: «Сколько тысящелетий мелькнуло через земный шар в вечность между первым сплетением гибких ветьвей, укрывших дикого Адамова сына от ненастья, и гигантскою колоннадою Лувра, дивом огромности и вкуса! Как мал человек, но как велик ум его! Как медленны успехи разума, но как они многообразны и бесконечны! » — Лудовик XIV долго жил в Лувре; наконец предпочел ему Версалию, и место великого


* Ресторатёрами называются в Париже лучшие трактирщики, у которых можно обедать. Вам подадут роспись всем блюдам, с означением их цены; выбрав, что угодно, обедаете на маленьком, особливом столике.

** Кафе Валуа, в «Погребке» (франц.)

*** Ароматический сироп с чаем.

246

Монарха занял Аполлон с Музами. Тут все Академии;* тут жили и славные Ученые, Авторы, Поэты, достойные Королевского внимания. Лудовик, уступив свое жилище Гению, возвысил и его и себя.

Говоря о Лувре, не льзя не вспомнить о снежном обелиске, которой в жестокую зиму в 1788 году сделан был против его окон бедными людьми, в знак благодарности к нынешнему Королю, покупавшему для них дрова. Все Парижские Стихотворцы сочиняли надписи для такого редкого памятника, и лучшая из них была:

Мы делаем Царю и другу своему
Лишь снежный монумент; милее он ему,
Чем мрамор драгоценный,
Из дальних стран на счет убогих привезенный.

В память сего трогательного случая, один богатый человек, Г. Жюбо, соорудил перед своим домом, близь Тюильри, мраморной обелиск, и вырезал на нем все надписи снежного монумента; я был у Г. Жюбо, читал их, и вообразив, как ныне Французы обходятся с Королем своим, подумал: «Вот памятник благодарности, который доказывает неблагодарность Французов!»

Тюльери. Имя произошло от tuile, т. е. черепицы, которую некогда тут делали. Сей дворец построен Катериною Медицис; состоит из пяти павильйонов с четырьмя кор-де ложи; украшен мраморными колоннами, фронтоном, статуями, и наконец изображением лучезарного солнца, девизом Лудовика XIV. Вид здания не величествен, но приятен; положение очень хорошо. С одной стороны река Сена, а перед главною фасадою Тюльерийской сад с высокими своими террасами, цветниками, бассейнами, группами и (что всего лучше) древними густыми алеями, сквозь которые вдали видна, на обширной площади, статуя Лудовика XV. Тут живет ныне Королевская фамилия. Я видел и внутренность дворца. В день Св. Духа Король вместе с Кавалерами главного Французского Ордена пошел в церковь; за ним Королева с Дамами; первые в рыцарских мантиях, с распущенными волосами; вторыя в богатых робах. В ту самую минуту любопытные зрители бросились во внутреяния комнаты — я за ними — из залы в залу, и до самой спальни. Куда вы, господа? за чем? спрашивали придворные лакеи. Смотреть, отвечали мои товарищи, и шли далее. Украшения комнат составляют обои Гобелиновой фабрики, картины, статуи, гротески, бронзовые камины. Между тем глаза мои занимались не только вещами, но и людьми: Министрами и Экс-Министрами, придворными и старыми Королевскими слугами, которые, видя бесчинство молодых, с величайшим небрежением одетых людей, шумящих и бегающих, пожимали плечами: Я сам с каким-то


* Там, в зале Академии Художеств, видел я четыре славныя ле-Брюневы картины: сражения Александра Великого.

247

горестным чувством ходил за другими. Таков ли был прежде Французский Двор, славный своею блестящею пышностию? Видя двух человек, сидящих рядом и тихонько говорящих между собою, думал я: «Они верно говорят о нещастном состоянии Франции и будущих ея возможных бедствиях!» — Второй Сын Герцога Орлеанского играл в биллиард с каким-то почтенным стариком. Молодой Принц очень хорош лицом; надобно, чтобы и душа его была прекрасна, — следственно не похожа на душу отца его. Тюльери соединяется с Лувром посредством галлереи, которая длиннее и огромнее всех галлерей на свете, и где должен быть Королевский Музеум, или собрание картин, статуй, древностей, рассеянных теперь по разным местам.

Люксанбур принадлежит ныне Графу Прованскому: величественный дворец, построенный Мариею Медицис, супругою великого и материю слабого Короля, женщиною властолюбивою, но рожденною без всякого таланта властвовать; которая, быв долгое время Ксантиппою Генриха IV, заступила его место на троне для того, чтобы расточить плоды Сюллиевой бережливости, завести междоусобную войну во Франции, возвеличить Ришелье и быть жертвою его неблагодарности; которая, осыпав миллионами недостойных своих любимцев, кончила жизнь в изгнании, в бедности, едва имея кусок хлеба для утоления голода и рубище для прикрытия наготы своей. Игра судьбы бывает иногда ужасна. — С такими мыслями смотрел я на прекрасную архитектуру сего дворца, на его террасы и павильйоны. За несколько гривен показали мне и внутренность. Комнаты едва ли достойны примечания; но тут славная галлерея Рубенсова, в которой сей Нидерландский Рафаэль истощил всю силу искусства и Гения своего: 25 больших картин, представляющих Генриха IV и Королеву Марию со множеством аллегорических фигур. Какое разнообразие в виде супругов! На всякой картине они, но всякая имеет свой особенный характер. Мария, изображенная в родах, есть венец Рубенсовой кисти. Глубокие следы страдания, томность, изнеможение; бледная роза красоты; радость быть материю Дофина; чувство, что вся Франция ожидала сей минуты с боязливым нетерпением, и что миллионы будут торжествовать ея щастливое разрешение от бремени; нежность супруги, говорящей своими взорами Генриху: я жива! у нас есть сын! все прекрасно, и с трогательным искусством выражено. Видно, что главным предметом живописца была Королева; она занимает первое место на картинах: Генрих везде для нее. Удивительно ли? Рубенс писал по ея заказу, после Генриховой смерти; и льстец-живописец сделал то, чего ни льстец-Историк, ни льстец-Поэт не мог бы сделать для Марии: он умел искусством своим подкупить сердца в ея пользу; он заставляет меня любить Марию. — Между аллегорическими фигурами приметил я одно женское милое лицо, неоднократно изображенное. Ученик живописи, который показывал мне галлерею, сказал: «Не дивитесь повторению; это лицо Рубенсовой жены, славной красавицы Елены Форман. Рубенс был ея любовником-супругом, и везде, где только мог, изображал свою Елену

248

Я люблю тех, которые любить умели; и сердце мое еще сильнее прилепилось к художнику.

Сад Люксанбургской был некогда любимым гульбищем Французских Авторов, которые в густых и темных его алеях обдумывали планы своих творений. Там Мабли часто гулял с Кондильяком; туда приходил иногда и печальный Руссо говорить с своим красноречивым сердцем; там и Вольтер в молодости не редко искал гармонических рифм для острых своих мыслей, а мрачный Кребильйон воображал себя злобным Атреем. Ныне сад уже не таков; многия алеи исчезли, вырублены или засохли. Но я часто пользуюсь остальною сению тамошних старых дерев; хожу один, или, сидя на дерновом канапе, читаю книгу. Люксанбург не далеко от улицы Генего, в которой живу.3

Господин Д*, гуляя со мною третьягодни в Люксанбурском саду рассказал мне забавной случай. В 1784 году, Июля 8, собрался там почти весь Париж, чтобы видеть воздушное путешествие Аббата Миолана, объявленное через газеты, Ждут два, три часа: шар не поднимается. Публика спрашивает, когда начнется эксперимент? Аббат отвечает: в минуту! Но приходит вечер, а шар ни с места. Народ теряет наконец терпение, бросается на аэростат, рвет его в клочки, а Миолан спасается бегством. На другой день в Пале-Рояль и на всех перекрестках Савояры кричат: «Кому надобно изображение славного путешествия, щастливо совершенного славным Аббатом Миоланом, — за копейку, за копейку! » Аббат после того умер гражданскою смертию, то есть, не смел казаться в люди. Смешная история должна была кончиться новым смешным анекдотом. Господин Д*, скоро после Миоланова бедствия, был в партере Оперы и смотрел на балет. Вдруг приходит высокой человек, Аббат, становится перед ним, и мешает ему видеть сцену. «Посторонитесь, говорят ему: здесь довольно места». Гигант не слушает, не трогается; смотрит и не дает другим смотреть. Молодой Адвокат, который стоял подле Господина Д*, сказал ему: «хотите ли, чтобы я выгнал высокого Аббата?» Ах ради Бога! естьли можете. — «Могу» — и тотчас начал шептать на ухо всем, стоявшим вокруг его: «вот Аббат Миолан, который обманул публику!» Вдруг десять голосов повторили «вот Аббат Миолан!» Чрез минуту весь партер закричал: «вот Аббат Миолан!» и все указывали пальцом на высокого человека, который в изумлении, в досаде, в отчаянии на право и на лево 4кричал: «Государи мои!4 я не Аббат Миолан!» Но скоро и во всех ложах раздался голос: «вот Аббат Миолан!» так, что высокому человеку, который назывался совсем не Миоланом, надлежало как преступнику бежать из театра. Господин Д*, умирая со смеху, изъявлял благодарность молодому Адвокату, между тем как партер и ложи, заглушая музыку, кричали: «Вот Аббат Миолан!»

Граф Прованский живет во флигеле.

Пале-Рояль называется сердцем, душою, мозгом, извлечением Парижа. Ришелье строил и подарил его Лудовику XIII, надписав над воротами:

249
Нравы Пале-Рояля. Сатирический эстамп.

Нравы Пале-Рояля. Сатирический эстамп.

Palais Cardinal!* Эта надпись многим не полюбилась; одни называли ее гордою, другие бессмысленною, доказывая, что по-Французски не льзя сказать: Palais Cardinal. Некоторые вступились за Ришелье: писали, судились перед публикою, и славный щеголь Французского языка (разумеется, по тогдашнему времени) Бальзак играл отличную ролю в сем важном прении: доказательство, что Парижские умы издавна промышляют мыльными пузырями! Королева Анна прекратила спор, велев стереть Cardinal и написать Royal. Лудовик XIV воспитывался в Пале-Рояль, и наконец подарил его Герцогу Орлеанскому.

Не буду описывать вам наружности сего квадратного замка, который без всякого сомнения есть огромнейшее здание в Париже, в котором соединены все Ордены Архитектуры; скажу только, что собственно принадлежит к отличному его характеру. Фамилия Герцога Орлеанского занимает самую малую часть главного этажа: все остальное посвящено удовольствию публики, или прибытку хозяина. Тут спектакли, клубы, концертныя залы, магазины, кофейные домы, трактиры, лавки; тут


* Кардинальский дворец (франц.) Непереводимая игра слов: «cardinal» означает и «кардинальский» и «основной», «главный».

250

богатые иностранцы нанимают себе комнаты; тут живут блестящия первокласныя Нимфы; тут гнездятся и самыя презрительныя. Все, что можно найти в Париже, (а чего в Париже найти не льзя?), есть в Пале-Рояль. Тебе надобен модный фрак: поди туда, и надень. Хочешь, чтобы комнаты твои через несколько минут были украшены великолепно: поди туда, и все готово. Желаешь иметь картины, эстампы лучших мастеров, в рамах, за стеклами: поди туда, и выбирай. Разныя драгоценныя вещи, серебро, золото, все можно найти за серебро и золото. Скажи, и вдруг очутится в кабинете твоем отборная библиотека на всех языках, в прекрасных шкапах. Одним словом, приходи в Пале-Рояль диким Американцем, и через полчаса будешь одет наилучшим образом, можешь иметь богато-украшенный дом, экипаж, множество слуг, 20 блюд на столе, и естьли угодно, цветущую Лаису, которая всякую минуту будет умирать от любви к тебе. Там собраны все лекарства от скуки и все сладкия отравы для душевного и телесного здоровья, все средства выманивать деньги и мучить безденежных, все способы наслаждаться временем и губить его. Можно целую жизнь, и самую долголетнюю, провести в Пале-Рояль как волшебный сон, и сказать при смерти: я все видел, все узнал!

В средине замка сад, еще не давно разведенный; и хотя план его очень хорош, но Парижские жители не могут забыть густых, сенистых дерев, которыя прежде тут были и вырублены немилосердым Герцогом для новых правильных5 алей. «Теперь, говорят недовольные, одно дерево кличет другое, и ни которое воробья не укроет; а прежде — то ли дело? В Июле месяце, в самой жаркой день наслаждались мы здесь прохладою, как в самом дремучем, диком лесу. Славное Краковское дерево (arbre de Cracovie) как царь возвышалось между другими; в непроницаемой тени его собирались наши старые Политики, и сидя кругом, за чашею лимонада, на деревянном канапе, сообщали друг другу газетныя тайны, глубокия знания, остроумныя догадки. Молодые люди приходили слушать их, чтобы после к своим родственникам в провинциях написать: Такой-то Король скоро объявит войну такому-то Государю. Новость несомнительная! Мы слышали ее под ветьвями Краковского дерева. Тот, кто не пощадил его, пощадит ли какую нибудь святыню? Герцог Орлеанский запишет имя свое в истории как Герострат: Гений его есть злой дух разрушения.»

Однакожь новый сад имеет свои красоты. Зеленые павильйоны вокруг бассейна и липовый храм приятны для глаз. Всего же приятнее Сирк, здание удивительное, единственное в своем роде: длинный параллелограм, занимающий середину сада, украшенный Ионическими колоннами и зеленью, в которой белеются мраморныя изображения великих мужей Франции. Снаружи кажется он вам низенькою беседкою с портиками; войдите, и увидите внизу, под вашими ногами, великолепныя залы, галлереи, манеж; можете сойти туда по любому крыльцу, и вы будете в гостях у Короля Гномов, в подземельном царстве, однакожь не в темноте: свет льется на вас сверху, сквозь большия окна; и везде, в блестящих зеркалах, повторяются видимые вами предметы. В залах бывают всякой вечер или концерты или балы: освещение придает внутренности

251

Сирка еще более красоты. Тут ко всякой даме, сколько бы брилиантов ни сияло на голове ея, можно смело подойти, говорить, шутить; ни которая не рассердится, хотя все очень хорошо играют ролю знатных госпож. Тут же и славные Парижские фехтмейстеры показывают свое искусство, которому я несколько раз удивлялся. — Из комнат Герцога Орлеанского сделан ход в манеж или, лучше сказать, подземельная дорога, по которой он может приезжать туда верьхом или в коляске. Прекрасная терраса, усеянная цветами, усаженная ароматическими деревьями, составляет кровлю здания, и напоминает вам древние сады Вавилонские. Взошедши туда, гуляете среди цветников, выше земли, на воздухе, в царстве Сильфов, и через минуту сходите опять в глубокия недра земли, в царство Гномов, где с приятностию думаете: «тысячи людей шумят и движутся теперь над моею головою».6

Вся нижняя часть Пале-Рояль состоит из галлерей с 180 портиками, которые, будучи освещены реверберами, представляют ночью7 блестящую иллюминацию.

Комнаты, занимаемыя фамилиею Герцога Орлеанского, украшены богато и со вкусом. Там славная картинная галлерея, едва ли уступающая Дрезденской и Диссельдорфской; кабинет Натуральной Истории, собрание Антиков, гравированных камней и моделей всякого рода художественных произведений, вместе с изображением всех ремесленных орудий.

Время кончить мое длинное историческое письмо, и пожелать вам, друзья мои, приятной ночи.

<103>

Париж, Маия…. 1790.

Нынешний день молодой Скиф К*, в Академии Надписей и Словесности, имел щастие узнать Бартелеми-Платона.1

Меня обещали с ним познакомить; но как скоро я увидел его, то, следуя 2 первому движению,2 подошел и сказал ему: «Я Руской; читал Анахарсиса; умею восхищаться творением великих, бессмертных талантов. И так, хотя в нескладных словах, примите жертву моего глубокого почтения!» — Он встал с кресел, взял мою руку, ласковым взором предуведомил меня о своем благорасположении, и наконец отвечал: я рад вашему знакомству; люблю север, и герой, мною избранный, вам не чужой. — «Мне хотелось бы иметь с ним какое нибудь сходство. Я в Академии: Платон передо мною; но имя мое не так известно, как имя Анахарсиса.»*— Вы молоды, путешествуете, и конечно для того, чтобы


* Анахарсис, приехав в Афины, нашел Платона в Академии. Il me reçut, говорит Молодой Скиф, avec autant de politesse que de simplicité, et me fit un si bel éloge du Philosophe Anacharsis, dont je descends, que je rougissois de porter le même nom. — Anach. vol. 2, ch. VII. <Он принял меня… столь же вежливо, сколь просто, и произнес такую похвалу моему предку Анахарсису, что я покраснел от того, что ношу то же имя:— [Путешествие младого] Анах [арсиса], т. 2, гл. VII, — франц.>

252

украситъ ваш разум познаниями: довольно сходства! — «Будет еще более, естьли вы дозволите мне иногда видеть и слушать вас, с любопытным умом, с ревностным желанием образовать вкус свой наставлениями великого писателя. Я не поеду в Грецию: она в вашем кабинете.» — Жаль, что вы приехали к нам в такое время, когда Аполлона и Муз наряжаем мы в национальный мундир! Однакожь дайте мне случай видеться с вами. Теперь вы услышите мое рассуждение о Самаританских медалях и легендах; оно покажется вам скучно, comme de raison; * извините; мои товарищи займут вас приятнейшим образом. — Между тем заседание Академии открылось. Бартелеми сел на свое место; он старший в Академии, le Doyen.** В собрании было около 30 человек, да столько же зрителей — не более. В самом деле диссертация Аббата Бартелеми, в которой дело шло о медалях Ионафановых, Антигоновых, Симеоновых, не могла занимать меня; за то мало слушая, я много смотрел на Бартелеми. Совершенный Вольтер, как его изображают на портретах! высокой, худой, с проницательным взором, с тонкою Афинскою усмешкою. Ему гораздо более 70 лет; но голос его приятен, стан прям, все движения скоры и живы. Следственно от ученых трудов люди не стареются. Не сидячая, но бурная жизнь страстей пестрит морщинами лице наше. Бартелеми чувствовал в жизни только одну страсть: любовь ко славе, и силою Философии своей умерял ее. Подобно бессмертному Монтескьё он был еще влюблен в дружбу, имел щастие доказать великодушную свою привязанность к изгнанному Министру Шуазёлю, и делил с ним скуку уединения. Ему и супруге его, под именем Арсама и Федимы, приписал он Анахарсиса так мило и трогательно, говоря: «Сколько раз имя ваше готово было из глубины моего сердца излиться на бумагу! Сколь лучезарно сияло оно предо мною, когда мне надлежало описывать какое нибудь великое свойство души, благодеяния, признательность! Вы имеете право на сию книгу: я сочинял ее в тех местах, которыя всего более украшались вами; и хотя кончил оную далеко от Персии, но в глазах ваших; ибо воспоминание минут, с вами проведенных, никогда не может загладиться. Оно составит щастие остальных дней моих; а по смерти желаю единственно того, чтобы на гробе моем глубоко вырезали слова: он заслужил благосклонность Арсама и Федимы!»

Тут же узнал я Левека, Автора Российской Истории, которая хотя имеет много недостатков, однакожь лучше всех других. Больно, на должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей Российской Истории, то есть, писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон — вот образцы! Говорят, что наша История сама по себе менее других занимательна: не думаю; нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить; и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло вытти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только Руских, но и чужестранцев. Родословная Князей, их


* как и следовало ожидать (франц.)

** старейшина, дуаен (франц.)

253

ссоры, междоусобие, набеги Половцев, не очень любопытны: соглашаюсь; но за чем наполнять ими целые томы? Что не важно, то сократить, как сделал Юм в Английской Истории; но все черты, которыя означают свойство народа Руского, характер древних наших Героев, отменных людей, 3происшествия действительно любопытныя3 описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий: Владимир — свой Лудовик XI: Царь Иоанн — свой Кромвель: Годунов — и еще такой Государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их правления составляет важнейшия эпохи в нашей Истории, и даже в Истории человечества; его-то надобно представить в живописи, а прочее можно обрисовать, но так, как делал свои рисунки Рафаэль или Микель Анджело. — Левек, как Писатель, не без дарования, не без достоинств; соображает довольно хорошо, рассказывает довольно складно, судит довольно справедливо; но кисть его слаба, краски не живы; слог правильный, логический, но не быстрый. К тому же Россия не мать ему; не наша кровь течет в его жилах; может ли он говорить о Руских с таким чувством, как Руской? Всего же более не люблю его за то, что он унижает Петра Великого (естьли посредственный Французский Писатель может унизить нашего славного Монарха) говоря: on lui a peut-être refusé avec raison le titre d’homme de Cénie, puisque, en voulant former sa nation, il n’a su qu’imiter les autres peuples.* Я слыхал такое мнение даже от Руских, и никогда не мог слышать без досады. Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им в след друг за другом. Иностранцы были умнее Руских: и так надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? 4Лучше ли б было4 Руским не строить кораблей, не образовать регулярного “войска”, не заводить Академий, фабрик, для того, что все это не Рускими выдумано? Какой народ не перенимал у другова? и не должно ли сравняться, чтобы превзойти? «Однакожь, говорят, начто подражать рабски? начто перенимать вещи, совсем ненужныя?» Какия же? Речь идет, думаю, о платье и бороде. Петр Великий одел нас по-Немецки для того, что так удобнее; обрил нам бороды для того, что так и покойнее и приятнее. Длинное платье не ловко, мешает ходить…. «Но в нем теплее!»… У нас есть шубы… «За чем же иметь два платья?»… За тем, что нет способа быть в одном на улице, где 20 градусов мороза, и в комнате, где 20 градусов тепла. Борода же принадлежит к состоянию дикого человека; не брить ее то же, что не стричь ногтей. Она закрывает от холоду только малую часть лица: сколько же неудобности летом, в сильной жар! сколько неудобности и зимою, носить на лице иней, снег и сосульки! Не лучше ли иметь муфту, которая греет не одну бороду, но все лицо? Избирать во всем лучшее, есть действие ума просвещенного; а Петр Великий хотел просветить ум во всех отношениях. Монарх объявил войну нашим старинным обыкновениям во первых для того, что


* То есть: «Его, может быть, по справедливости не хотят назвать великим умом: ибо он, желая образовать народ свой, только что подражал другим народам».

254

они были грубы, недостойны своего века; во вторых и для того, что они препятствовали введению других, еще важнейших и полезнейших иностранных новостей. Надлежало, так сказать, свернуть голову закоренелому Рускому упрямству, чтобы сделать нас гибкими, способными учиться и перенимать. Естьли бы Петр родился Государем какого нибудь острова, удаленного от всякого сообщения с другими государствами, то он в природном великом уме своем нашел бы источник полезных изобретений и новостей для блага подданных; но рожденный в Европе, где цвели уже Искусства и Науки во всех землях, кроме Руской, он должен был только разорвать завесу, которая скрывала от нас успехи разума человеческого, и сказать нам: «смотрите; сравняйтесь с ними, и потом, естьли можете, превзойдите их!» Немцы, Французы, Англичане, были впереди Руских по крайней мере шестью веками: Петр двинул нас своею мощною рукою, и мы в несколько лет почти догнали их. Все жалкия Иеремиады об изменении Руского характера, 5о потере Руской нравственной физиогномии,5 или 6не что иное6 как шутка, или происходят от недостатка в основательном размышлении. Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом вышшем состоянии: для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное7 ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не Славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для Руских; и что Англичане или Немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек! Еще другое странное мнение. Il est probable, говорит Левек, que si Pierre n’avoit pas régné, les Russes seroient aujourd’hui ce qu’ils sont;* то есть: хотя бы Петр Великий и не учил нас, мы бы выучились! Каким же образом? сами собою? но сколько трудов стоило Монарху победить наше упорство в невежестве! Следственно Руские не расположены, не готовы были просвещаться. При Царе Алексее Михайловиче жили многие иностранцы в Москве, но не имели никакого влияния на Руских, не имев с ними почти никакого обхождения. Молодые люди, тогдашние франты, катались иногда в санях по Немецкой слободе, и за то считались вольнодумцами. Одна только ревностная, деятельная воля и беспредельная власть Царя Руского могла произвести такую внезапную, быструю перемену. Сообщение наше с другими Европейскими землями было очень не свободно и затруднительно; их просвещение могло действовать на Россию только слабо; и в два века по естественному, непринужденному ходу вещей, едва ли сделалось бы то, что Государь наш сделал в 20 лет. Как Спарта без Ликурга, так Россия без Петра не могла бы прославиться.8

Между тем, друзья мои, вы все еще сидите со мною в Академии Надписей. Читали рассуждение о Греческой живописи, похвальное слово одному из умерших Членов; и я заметил то же, что несколько раз замечал в Спектаклях: ни одна хорошая мысль, ни одно щастливое


* Если бы Петр и не царствовал, возможно, что русские были бы сегодня теми нее, каковы они ныне (франц.)

255

выражение не укрывается от тонкого вкуса здешней Публики — браво! и рукоплескание. Всего более нравятся здесь нравственныя9 мысли или сентенции, иногда самыя обыкновенныя. На пример, в похвальном слове умершему, Автор сказал: «Вот доказательство, что нежныя души предпочитают тихое удовольствие совести шумным успехам честолюбия!» и все слушатели захлопали. — Заседание кончилось предложением задачь для Антиквариев. Надобно было познакомиться с Гм. Левеком и сказать ему комплимент на счет его доброго мнения о Руских, у которых он, по своей благосклонности, не отнимает природного ума, ни способности к Наукам. Бартелеми подарил меня еще двумя учтивыми фразами, и мы расстались как знакомые.

Я видел Автора прекрасных сказок, который в самом, кажется, легком, в самом обыкновенном роде сочинений, умеет быть единственным, неподражаемым: Мармонтеля. Не довольно видеть, надобно его узнать короче; надобно поговорить с ним о щастливых временах Французской Литтературы, которыя прошли и не возвратятся! Век Вольтеров, Жан-Жаков, Энциклопедии, Духа Законов, не уступает веку Расина, Буало, ла-Фонтена; и в доме Г-жи Неккер, Барона Ольбаха, шутили столь же остроумно, как в доме Ниноны Ланкло. Физиогномия Мармонтелева очень привлекательна; тон его доказывает, что он жил в лучшем Парижском обществе. Вообразите же, что один Немецкий Романист, которого имени не помню, в журнале своего путешествия описывает его почти мужиком, то есть, самым грубым человеком! Как врали могут быть нахальны! — Мармонтелю более шестидесяти лет; он женился на молодой красавице, и живет с нею щастливо в сельском уединении, изредка заглядывая в Париж. — Лагарп, в улице Генего, мой сосед. Талант, слог, вкус и критика его давно награждены всеобщим уважением. Он лучший Трагик после Вольтера. В творениях его мало огня, чувствительности, воображения, но стихи все хороши, и много сильных. Теперь занимается он литтературною частию Французского Меркурия, вместе с Шанфором, также Членом Академии. — Мерсье и Флориан в Париже; но мне по сие время не удалось их видеть.

<104>

Париж, Мая…..

Бывшая актриса Дервье,1 актриса посредственная, но прелестница славная, упражняясь лет двадцать в доходном своем искусстве, и нажив миллионы, вздумала построить такой дом, который обратил бы на себя внимание Парижа. Чего хотела, то и сделалось. Сей дом смотрят все как диво. Надобно иметь билет, чтобы видеть его. Господин П*, мой земляк,

256

доставил мне это удовольствие. Что за комнаты! что за приборы! Живопись, бронза, мрамор, дерево: все блестит, привлекает глаза. Дом не велик; но Ум чертил план его, Искусство было архитектором, Вкус украшал, а Богатство выдавало деньги. Тут нет ничего не-прекрасного; и с прекрасным для глаз везде соединена удобность или ловкость для употребления. Прошедши комнат пять, вошли мы во святилище — в спальню, где живопись изобразила на стенах Геркулеса, стоящего на коленях перед Омфалою; пять или шесть Эротов, едущих верьхом на его палице; Армиду, которая смотрится в зеркало, гораздо более восхищаясь своею красотою, нежели обожанием сидящего подле нее Ринальда; Венеру, которая, сняв с себя пояс, подает его… не видно кому, но верно хозяйке. Глаза ищут…. догадаетесь, чего. Ложе удовольствий, осыпанное неувядаемыми, то есть, искусственными розами без терний, возвышается на нескольких ступенях; тут без сомнения всякой Адонис должен преклонять колена свои. Позади спальни, в небольшой зале, сделан мраморный бассейн для купанья, а вверху хоры для музыкантов, чтобы красавица, слушая гармоническую игру их, могла в такт полоскаться. Из сей комнаты дверь в Гесперидской сад, где все тропинки опушены цветами; где все дерева осеняя благоухают. Лужки и лесочки живописные; кажется, будто всякая травка и всякой листок выбраны из тысячи. Дорожки извиваясь приводят вас ко мшистой скале, к дикому гроту, где читаете надпись: Искусство ведет к Натуре; она дружески подает ему руку; а в другом месте: Здесь я наслаждаюсь задумчивостию. Молодой Англичанин, который был с нами, взглянув на последнюю надпись сказал: grimace, grimace, Mademoiselle Dervieux! —* Хозяйка живет во втором этаже, который мы также осматривали, и где комнаты хотя со вкусом прибраны, однакожь не имеют очаровательности первого. Я любопытствовал видеть Нимфу; но ей угодно было играть ролю невидимки. На диване лежал корсет, доказательство ея тонкого стана, чепчик с розовыми лентами и черепаховой гребень. Зеленый тафтяный занавес отделял от нас славную прелестницу; но мы не смели отдернуть его. —

Новая Нинон вздумала продавать волшебный свой храм. Один богатый Американец, из числа ея любимцев, покупает его за половину цены, за 600 000 ливров, с тем намерением, как сказывают, чтобы за ужином, который он хочет дать в новокупленном доме, подарить его прежней хозяйке. Взор благодарного удивления должен быть наградою Американца.


* Кривлянье, кривлянье, мадемуазель Дервье! (франц.)

257

<105>
Академии

Работать соединенными силами, с одним намерением, по лучшему плану, есть предмет всех Академий. Выдумка благословенная для пользы Наук, Искусств и всех людей! Приятная мысль быть участником в достохвальных трудах, соревнование между Членами, неразделимость общей славы с личною, взаимное усердное вспоможение окриляют разум человеческий. Надобно отдать справедливость Парижским Академиям: оне были всегда трудолюбивее и полезнее других ученых общертв.

Собственно так называемая Французская Академия, учрежденная Кардиналом Ришелье для обогащения Французского языка, утверждена Парламентом и Королем. Девиз ея: Бессмертию! Жаль, что она обязана бытием своим такому жестокому Министру! Жаль, что всякой новой Член при вступлении своем должен хвалить его! Жаль, что половина Членов состоит из людей едва не безграмотных, для того единственно, что они знатные! Такие Академики, ни мало не возвышая себя ученым титулом, унижают только Академию. Всякой знай свое место и дело есть мудрое правило, но реже всего исполняется. Правда, что Господа-сорок, messieurs les quarante,* наблюдают в своих заседаниях точное равенство. Прежде все они сидели на стульях: один из знатных Членов потребовал для себя кресел: чтожь сделали другие? сами сели на кресла. C’est toujours quelque chose.** Главный плод сего Академического дерева есть Лексикон Французского языка, чистый, правильный, строгий, но не полный, так что в первом издании господа Члены забыли даже слово Академия! На пример, Английский Лексикон Джонсонов и Немецкий Аделунгов гораздо совершеннее Французского. Вольтер более всех чувствовал недостатки его, хотел дополнить, украсить; но смерть помешала.*** Академия занималась и критикою, только редко и мало; в угождение своему основателю Ришелье доказывала, что Корнелев Сид не достоин славы; но Парижские любители Театра, на зло ей, тем более хвалили Сида. Она могла бы конечно быть гораздо полезнее, издавая на пример Журнал для критики и Словесности: чего бы не произвели соединенные труды лучших Писателей? Однакожь польза1 ея не сомнительна. Множество хороших пиес написано для славы быть Членом Академии, или заслужить ея хвалу. Всякой год избирает она два предмета для Стихотворства и красноречия, вызывает всех Авторов обработывать их, в день Св. Лудовика торжественно объявляет, кто победитель, чье творение достойно награды, и раздает золотыя медали. Спрашивается, для чего ла-Фонтен, Мольер, Жан-Батист, Жан-Жак Руссо, Дидрот, Дорат и


* Их всегда 40, ни более, не менее.

** Это всегда кое-что значит (франц.)

*** Остроумный Ривароль давно обещает новый Философический Словарь языка своего; но чрезмерная леность, как сказывают, мешает ему исполнить обещание.

258

многие другие достойные Писатели не были ея Членами? Ответ: где люди, там пристрастие и зависть; иногда славнее не быть, нежели быть Академиком. Истинныя дарования не остаются без награды: есть публика, есть потомство. Главное дело 2не получать, а заслуживать.2 Не Писатели, а маратели всего более сердятся за то, что им не дают патентов. Французская Академия, боясь, чтобы кто нибудь из Авторов не оскорбил ея гордости и не вздумал отвергнуть предлагаемого ею патента, утвердила законом выбирать в Члены единственно тех, которые сами запишутся в кандидаты. Злейший неприятель ея был Пирон. Известна его насмешка: messieurs les quarante ont de l’esprit comme quatre,* и забавная эпитафия:

Ci-git Piron; il ne fut rien,
Pas même Académicien.**

Но вот что делает честь Академии: в зале ея, между многими изображениями Славных Авторов, стоит Пиронов бюст! Мщение великодушное!

Академия Наук учреждена Лудовиком XIV, состоит из 70 Членов,3 и занимается Физикою, Астрономиею, Математикою, Химиею, стараясь открывать новое, или доводить до совершенства известное, по девизу, invenit et perfecit.*** Каждый год выдает она 4большой том сочинений своих,4 полезных для Ученого, приятных для любопытного. Они составляют подробнейшую Историю Наук со времен Лудовика XIV. Иностранцы считают за великую славу быть Членами Парижской Академии; число их определено законом: 8, не более. Нигде нет теперь таких Астрономов и Химиков, как в Париже. Немецкий Ученый снимает колпак, говоря о Лаланде и Лавуазье. Первый, забывая все земное, более 40 лет беспрестанно занимается небесным, и открыл множество новых звезд. Он есть Талес нашего времени, и прекрасную эпитафию Греческого мудреца**** можно будет вырезать на его гробе:

Когда от старости Талесов взор затмился;
Когда уже и звезд не мог он различить,
Мудрец на небо преселился,
Чтоб к ним поближе быть.

Кроме своей учености, Лаланд любезен, жив, весел как самый любезнейший молодой Француз. Он воспитывает дочь свою также совершенно для неба, учит Математике, Астрономии, и в шутку называет Ураниею; ведет переписку со всеми знаменитыми Астрономами Европы, и с великим уважением говорит о Берлинце Боде. — Лавуазье есть Гений Химии, обогатил ее бесчисленными открытиями, и (что всего важнее) полезными для жизни, для всех людей. Быв перед Революциею Генеральным Откупщиком, имеет конечно не один миллион; но богатство не прохлаждает ревностной любви его к Наукам: оно служит ему только средством


* эти сорок господ имеют ума на четверых (франц.)

** Здесь покоится Пирон: он не был ничем, даже академиком (франц.)

*** изобрел и усовершенствовал (латин.)

**** Смот. Диогена Лаэрция в жизни Талеса.

259

к размножению их благотворных действий. Химические опыты требуют иногда больших издержек: Лавуазье ничего не жалеет; а сверх того5 любит делиться с бедными: одною рукою обнимает их как братий, а другою кладет им кошелек в карман. Его сравнивают с Гельвецием, который также был Генеральным Откупщиком, также любил Науки и благодетельность; но Философия последнего не стоит Химии первого. Товарищ мой Беккер не может без восхищения говорить о Лавуазье, который дружески обласкал его, слыша, что он ученик Берлинского Химика Клапрота. Я всегда готов плакать от сердечного удовольствия, видя, как Науки соединяют людей, живущих на севере и юге; как они, без личного знакомства, любят, уважают друг друга. Что ни говорят Мизософы, а Науки святое дело! — Слава Лавуазьерова пристрастила многих здешних Дам к Химии, так что года за два перед сим красавицы любили изъяснять нежныя движения сердец своих химическими операциями. — Бальи есть также один из знаменитых Членов Академии, и более всего прославил себя Историею Древней и Новой Астрономии. Жаль, что он вдался в Революцию, и мирную тишину кабинета променял может быть на эшафот!*

Академия Надписей и Словесности учреждена также Лудовиком XIV, и более ста лет ревностно трудится для обогащения Исторической Литтературы; нравы, обыкновения, монументы древности, составляют предмет ея любопытных изысканий. Она по сие время выдала более 40 томов, которые можно назвать золотою миною Истории. Вы не знаете, что были Египтяне, Персы, Греки, Римляне, естьли не читали Записок Академии; читая их, живете с Древними; видите, кажется, все их движения, малейшия подробности домашней жизни в Афинах, в Риме и проч. Девиз Академии есть Муза Истории, которая в правой руке держит лавровый венок, а левою указывает вдали на пирамиду, с надписью: не дает умирать, vetat mori.

Наименую вам еще Академию Живописи, Ваяния, Архитектуры, которыя все помещены в Лувре, и все доказывают любовь к Наукам Лудовика XIV, или великого Министра его Кольберта.

<106>

Париж, Мая….

Нынешний день — угадайте, что я осматривал? Парижския улицы; разумеется, где что нибудь случилось, было или есть примечания достойное. Забыв взять с собою план Парижа, которой бы всего лучше мог быть моим путеводителем, я страшным образом кружил по городу,


* Лавуазье и Бальи умерщвлены Робеспьером.

260

и в скверных фиакрах целый день проездил. В 10 часов утра началось мое путешествие. Кучеру дан был приказ везти меня — к источнику любви. Он не читал Сент-Фуа, следственно не понимал меня, но хотел угадать и не угадывал. Надлежало сказать яснее: Eh bien, dans la rue de la Truanderie! — «A la bonne heure. Vous autres étrangers, vous ne dites le mot propre qu’à la fin de la phrase!»1 — —* И так мы отправились в Трюандери. Вот анекдот:

Агнеса Геллебик, прекрасная молодая девушка, дочь главного Конюшего при Дворе Филиппа Августа, любила и страдала. От Парижа далеко до мыса Левкадского: что же делать? броситься в колодезь на улице Трюандери, и концем дней своих прекратить любовную муку. Лет через 300 после того другой случай. Один молодой человек, приведенный в отчаяние жестокостию своей богини, также бросился в этот колодезь, но весьма осторожно и весьма щастливо: не утонул, не зашибся; и красавица, сведав, что ея любовник сидит в воде, прилетела на крыльях Зефира, спустила к нему веревку, вытащила рыцаря, наградила его своею любовию, сердцем и рукою. Желая изъявить благодарность колодезю, он перестроил его, украсил, и готическими буквами написал:

L’amour m’a refait
En 1525 tout-à fait.
В 1525 году вновь
Меня перестроила любовь.

Весь Париж узнал о сем происшествии. Молодые люди и девушки начали там сходиться при свете луны, петь нежныя песни, плясать, уверять друг друга в любви, и колодезь обратился в жертвенник Эротов. Наконец один славный проповедник тогдашнего времени с великим жаром представил родителям возможныя следствия таких сходбищ, и набожные люди немедленно засыпали источник любви. Показывают место его: тут выпил я стакан Сенской воды, остатками оросил землю, и сказал: à l’amour!** в жертву Венере-Урании.

Нынешняя Павильйонная улица называлась прежде именем Дианы, не Греческой богини, а прекрасной милой Дианы дю-Пуатье, которую знаю и люблю по запискам Брантома. Она имела все прелести женския, до самой старости сохранила свежесть красоты своей, и владела сердцем Генриха II. Рост Минервин, гордый вид Юноны, походка величественная, темно-русые волосы, которые до земли доставали; глаза черные огненные; лице нежное лилейное, 2с двумя розами2 на щеках; грудь Венеры Медициской, и, что еще милее, чувствительное сердце и просвещенный ум: вот ея портрет! Король хотел, чтобы Парламенты торжественно3 признали дочь ея законною его дочерью: Диана сказала:


* Ну так на улицу Трюандери! — То-то же. Вы, иностранцы, называете вещи своими именами только в конце фразы! (франц.)

** любви! (франц.)

261

«Имев право на твою руку, я требовала единственно твоего сердца, для того, что любила тебя; но никогда не соглашусь, чтобы Парламент объявил меня твоею наложницею.» — Генрих слушал ее во всем и делал только хорошее. Она любила Науки, Поэзию, и была Музою остроумного Маро. Город Лион посвятил ей медаль с надписью: Omnium victorem vici.* «Я видел Диану шестидесяти пяти лет, говорит Брантом, и не мог надивиться чудесной красоте ея; все прелести* сияли еще на лице сей редкой женщины.» Какая из нынешних красавиц не позавидует Диане? Им остается следовать образу ея жизни. Она всякой день вставала в шесть часов, умывалась самою холодною ключевою водою, не знала притираний, никогда не румянилась, часто ездила верьхом, ходила, занималась чтением и не терпела праздности. Вот рецепт для сохранения красоты! — Диана погребена в Анете; не имея надежды видеть могилу ея, я бросил цветок на то место, где жила прелестная.

В улице писателей или копистов (des écrivains) хотел я видеть дом, где в 14 веке жил Николай Фламель с женою своею Пернилиею, и где еще по сие время на большом камне видны их резныя изображения, окруженныя готическими надписями и гиероглифами. Вы не знаете, кто был Николай Фламель: не правда ли? Он был 4не что иное,4 как бедный копист; но вдруг, к общему удивлению сделался благотворителем неимущих, и начал сыпать деньги на бедных отцов семейства, на вдов и сирот; завел больницы, выстроил несколько церквей. Пошли в городе разные толки: одни говорили, что Фламель нашел клад; другие думали, что он знает тайну философского камня и делает золото; иные подозревали даже, что он водится с Духами; а некоторые утверждали, что причиною богатства его есть тайная связь с Жидами, выгнанными тогда из Франции. Фламель умер, не решив спора. Через несколько лет любопытные вздумали рыть землю в его погребе, и нашли множество угольев, разных сосудов, урн, с каким-то жестким минеральным веществом. Алхимическое суеверие обрадовалось новому лучу безумной надежды, и многие, желая разбогатеть подобно Фламелю, превратили в дым свое имение. Прошло несколько веков: История его была уже забыта; но Павел Люкас, славный путешественник, славный лжец, возобновил ее следующею сказкою. Будучи в Азии, познакомился он с одним Дервишем, который говорил всеми языками, казался молодым человеком, а прожил на свете более ста лет. «Сей Дервиш, говорит Люкас, уверил меня, что Николай Фламель еще жив; что он, боясь сидеть в тюрьме за тайну философского камня, вздумал скрыться; подкупил Доктора и приходского священника, чтобы они разгласили о его смерти, а сам ушел из Франции. С того времени, сказал мне Дервиш, Николай Фламель и жена его Пернилия ведут философскую жизнь в разных частях света; он сердечный друг мой, и я недавно виделся с ним на берегу Гангеса.» — Удивительно не то, что Павел Люкас выдумал роман, а то, что Лудовик XIV посылал такого человека странствовать для обогащения Наук историческими сведениями. — Я стоял несколько


* Я победила победителя всех.

262

минут перед домом Фламеля, копал в земле своею тростью, но не нашел ничего, кроме камней совсем не философских.

Я не хотел бы жить в улице Ферронери: какое ужасное воспоминание! Там Генрих IV пал от руки злодея — seul roi de qui le peuple ait gardé la mémoire,* говорит Вольтер. Герой великодушный, Царь благотворительный! ты завоевал не чужое, а свое государство, и единственно для щастия завоеванных! — Слова незабвенныя, простыя, но сильныя: Я не хочу умереть без того, чтобы всякой крестьянин в Королевстве моем не ел курицы по Воскресеньям! и другия, сказанныя им Гишпанскому Министру: Вы не узнаете Парижа: мудрено ли? Отец семейства был прежде в отлучке; теперь он дома, и печется о своих детях! — В бедствиях образовалась душа Генрихова; в собственном нещастии научился он дорожить щастием других людей и дружбою, которая раждаегся и торжествует в бурныя времена. Он был любим! Некоторые из добрых Французов от горести последовали за ним во гроб; между прочими ле-Вик, Парижской Губернатор. — Кучер мой остановился и кричал: «вот улица де-ла-Ферронери!» Нет, отвечал я: ступай далее! Я боялся вытти и ступить на ту землю, которая не провалилась под гнусным Равальяком.

Улица храма, rue du Temple, напоминает бедственный жребий славного Ордена Тамплиеров, которые в бедности были смиренны, храбры и великодушны; разбогатев, возгордились и вели жизнь роскошную. Филипп Прекрасный (но только не душею), и папа Климент V, по доносу двух злодеев, осудили всех главных рыцарей на казнь и сожжение. Варварство достойное 14 века! Их мучили, терзали, заставляли виниться в ужасных нелепостях: на прим. в том, будто они покланялись деревянному болвану с седою бородою, отрекались от Христа, дружились с дьяволом, влюблялись в чертовок, играли младенцами как мячем, то есть, бросали их из рук в руки, и таким образом умерщвляли. Многие рыцари не могли снести пытки, и признавали себя виновными; другие же, в страшных муках, на костре, в пламени, восклицали: Есть Бог! Он знает нашу невинность! Моле, Великий Магистер Ордена, выведен был на эшафот, чтоб всенародно изъявить покаяние, за которое обещали простить его. Один ревностный Легат в длинной речи описал все мнимыя злодеяния Кавалеров Храма, и заключил словами: «вот их начальник! слушайте: он сам откроет вам богомерзкия тайны Ордена.» …Открою истину, сказал нещастный старец, выступив на край эшафота, и потрясая тяжкими своими цепями: Всевышний, милосердый Отец человеков! внемли клятве моей, которая да оправдает меня пред Твоим небесным судилищем!… Клянусь, что рыцарство невинно; что Орден наш был всегда ревностным исполнителем Христианских должностей, правоверным, благодетельным; что одне лютыя муки заставили меня сказать противное, и что я молю Небо простить человеческую слабость мою. Вижу яростную злобу наших гонителей; вижу мечъ и пламя. Да будет со мною воля Божия! Готов все терпеть в наказание за то,


* единственный король, память о котором народ сохранил (франц.)

263

что я оклеветал моих братий, истину и святую Веру! — В тот же день сожгли его. Старец, пылая на костре, говорил только о невинности рыцарей, и молил Спасителя подкрепить его силы. Народ, проливая слезы, бросился в огонь, собрал пепел нещастного и унес его как драгоценную святыню. — Какия времена! какие изверги между людьми! Хищному Филиппу надобно было имение Ордена.

Чем загладить в мыслях страшныя воспоминания? Куда теперь ехать? В Иль де-Нотр Дам, где во время Карла V, перед глазами всех именитых жителей Парижа, рыцарь Макер сражался… с другим рыцарем, думаете? Нет, с собакою, которая могла служить примером для рыцарей. Доныне показывают там место сего чудного поединка. Выслушайте историю. Обри Мондидье, гуляя один в лесу не далеко от Парижа, был зарезан и схоронен под деревом. Собака нещастного, которая оставалась дома, побежала ночью искать его, нашла в лесу могилу, узнала, кто погребен тут, и несколько дней не сходила с места. Наконец голод заставил ее возвратиться в Париж. Она пришла к Обриеву другу, Ардильеру, и жалким воем давала ему чувствовать, что общего друга их нет уже на свете! Ардильер накормил ее, ласкал: но горестная собака не переставала визжать, лизала ему ноги, брала его за кафтан, тащила к дверям. Ардильер решился итти за нею — из улицы в улицу, за город, в лес, к высокому дубу. Тут начала она визжать еще сильнее, и рыть лапами землю. Друг Обриев с горестным предчувствием видит могилу; велит слуге своему копать, и находит тело нещастного. Через несколько месяцов собака встречается с убийцею, которого все Историки называют рыцарем Макером; бросается на него,* лает, грызет, так что с великим трудом могли оттащить ее. В другой, в третий раз то же; собака, всегда смирная, только против одного человека делается злобным тигром. Люди удивляются, говорят; вспомнили ея привязанность к господину; вспомнили, что Макер в разных случаях оказывал ненависть к покойнику. Другия обстоятельства умножают подозрения. Доходит до Короля. Он желает видеть собственными глазами — и видит, что собака, ласкаясь ко всем придворным, с визгом кусает Макера. В тогдашния времена поединок решил судьбу обвиняемых, естьли доказательства были не ясны. Карл назначает день, место; Рыцарю дают булаву, и пускают собаку. Жестокий бой начинается. Макер заносит руку, хочет разить; но собака увертывается, хватает его за горло — и злодей, падая на землю, признается Королю в своем злодеянии. Карл V, желая для потомства сохранить память верной собаки, которая столь чудесно открыла тайное убийство, велел в Бондийском лесу соорудить ей мраморный монумент и вырезать следующую надпись: Жестокия сердца! стыдитесь: бессловесное животное умеет любить, и знает благодарность. 5А ты, злодей!5 в минуту преступления бойся самой тени своей! — И так Карл справедливо назван Мудрым. — Когда История


* Спрашивается, как она узнала его? Может быть, имея тонкое обоняние, почувствовала на нем кровь господина своего.

264

людей, наполненная злодеяниями, выпадет из рук моих, я стану читать историю собак, и утешусь!

От чего в Париже назвали одну улицу адскою? Лудовик Святый, добрый Государь (естьли бы он только не ездил воевать в Азию и в Африку) подарил ученикам Бруновым* небольшой домик с садом, близь старинного дворца, построенного Королем Робертом, и давно уже оставленного. Скоро разнесся в Париже слух, что нечистые духи живут в Ро-бертовых палатах, шумят, стучат цепями и воют страшным образом; что одно зеленое чудовище, сверху человек, а снизу змея, ходит по комнатам, ночью выбегает на улицу и бросается на людей. Лудовик, слыша такие ужасы, рассудил за благо отдать сей дворец Картезианцам, с условием, чтобы они выгнали оттуда злых духов. Зеленое чудовище вдруг скрылось, и добрые монахи жили покойно в своем огромном доме; но улица и доныне называется адскою.

Я проехал оттуда в улицу Милькёр, где Франциск I жил несколько времени в маленьком домике, чтоб быть соседом прекрасной Герцогини д’Этамп, которая владела его нежным сердцем. Он украсил свои комнаты живописью, эмблемами, надписями, в честь и славу любви. «Я видел еще многие из сих девизов, говорит Соваль, но помню только один: пламенное сердце, изображенное между альфы и омеги; что без сомнения значило: оно будет всегда пылать.» Бани герцогини д’Этамп служат ныне конюшнею. Шляпный мастер варит себе кушанье в спальне Франциска I, а в кабинете его восторгов (cabinet de délices) живет сапожник.

Старинный закон не велит во Франции выпускать на улицу свиней. Любопытны ли вы знать причину? В улице Мальтуа вам скажут ее. Там молодой Король Филипп, сын Лудовика Толстого, ехал верьхом. Вдруг откуда ни взялась свинья и бросилась под ноги лошади его: лошадь споткнулась, Филипп упал и на другой день умер.

Шотланец Ла (Law) прославил улицу Кенкампуа: тут раздавались билеты его Банка. Страшное множество людей всегда теснилось вокруг бюро, чтобы менять луидоры на ассигнации. «Тут горбатые торговали своими горбами; то есть, позволяли ажиотёрам писать на них, и в несколько дней обогащались. Слуга покупал экипаж господина своего; демон корыстолюбия выгонял Философа из ученого кабинета и заставлял его вмешиваться в толпу игроков, чтобы покупать мнимыя ассигнации. Сон исчез, осталась простая бумага, и автор сей нещастной системы умер с голоду в Венеции, быв за несколько времени перед тем роскошнейшим человеком в Европе» — Мерсъе в Картине Парижа.

Путешествие мое кончилось улицею Арфы, de la Harpe, где я видел остатки древнего Римского здания, известного под именем Palais des Thermes:** огромную залу с круглым сводом, вышиною в 40 футов. Историки думают, что это здание древнее времен Иулиановых; по крайней мере Иулиан жил в нем, когда Гальские Легионы назвали его


* Бруно основал Картезианской Орден.

** Дворец бань (франц.)

265

Римским Императором. Великолепные сады, бассейны, водоводы, о которых говорят старинныя летописи, все стерто и заглажено рукою времени. Тут жили Французские Цари Кловисова поколения; тут заключены были любезныя дочери Карла Великого за их нежныя слабости; тут, при Королях второго поколения, знатныя Парижския дамы видались с своими обожателями; тут ныне выкармливают голубей для продажи. Кстати, подумал я: голубь есть Венерина птица.

В этой же улице славился пирожник Миньйо, которого воспел Буало в Сатире своей.

…Mignot, c’est tout dire, et dans le monde entier
Jamais empoisonneur ne sut mieux 6son métier….6*

Пирожник рассердился на Сатирика, жаловался в суде; но будучи только осмеян судьями, вздумал мстить Поэту иным образом: уговорил Аббата Коттеня сочинить сатиру на Буало, напечатал ее и разослал с пирогами по всему городу.

<107>
Оперное знакомство

Я пришел в Оперу с Немцом Реинвальдом.1 Entrez dans cette loge, Messieurs!** — В ложе сидели две дамы с Кавалером Св. Лудовика. «Останьтесь здесь, государи мои,» сказала нам одна из них: «видите, что у нас нет ничего на головах; в других ложах найдете женщин с превысокими уборами, которые совсем закроют от вас театр.» Мы вас благодарим, отвечал я, и сел позади ее. Учтивость ея возбудила мое внимание: я с обеих сторон заглядывал ей в лицо. Между тем товарищ мой начал говорить со мною по-Руски: и дамы и кавалер посмотрели на нас, услышав неизвестные звуки. Я имел удовольствие найти в учтивой даме белокурую молодую красавицу. Черный цвет платья оттенивал белизну лица; голубая ленточка извивалась в густых, светлых, ненапудренных волосах; букет роз алел на лилеях груди. — «Хорошо ли вам?» спросила у меня с улыбкою любезная незнакомка. — Не льзя лучше, сударыня. — Но кавалер, который сидел рядом с нею, беспрестанно повертываясь 2с стороны в сторону,2 беспокоил Реинвальда. «Я здесь ни за что не останусь,» сказал мой Немец: «проклятый Француз натрет мне на коленях мозоли» — сказал, и ушел. Белокурая незнакомка посмотрела на дверь и на меня. «Ваш товарищ не доволен нашею ложею?»

Я. Ему хочется быть прямо против сцены.


* Миньо — этим все сказано: в целом мире никогда отравитель не был лучшим мастером своего дела….(франц.)

** Пройдите в эту ложу, господа! (франц.)

266

Незнакомка. А вы с нами?

Я. Естьли позволите.

Незнакомка. Вы очень милы.

Кавалер Св. Лудовика. Я только теперь приметил, что у вас на груди розы: вы их любите?

Незнакомка. Как не любить? оне служат эмблемою нашего пола.

«От них совсем нет запаха», сказал он, распуская и сжимая свои ноздри.

Я. Извините — я далее, а чувствую.

Незнакомка. Вы далее? да чтожь вам мешает быть поближе, естьли розы для вас приятны? Здесь есть место…. Вы Англичанин?

Я. Естьли Англичане имеют щастие вам нравиться, то мне больно назваться Руским.

Кавалер. Вы Руской? Видите, что я угадал, сударыня! j’ai voyagé dans le nord; je me connois aux accens; je vous l’ai dit dans le moment.*

Незнакомка. Я право думала, что вы Англичанин. Je raffole de cette nation.**

Кавалер. Не льзя ошибиться тому, кто, подобно мне, был везде, и знает языки. У вас в России говорят Немецким языком?

Я. Руским.

Кавалер. Да, Руским; все одно.

«Все места заняты,» сказала красавица, взглянув в партер: «тем лучше! я люблю людей».

Кавалер. Иначе вы были бы неблагодарны.

Как досадно! думал я: он сорвал у меня с языка это слово.

Кавалер. Только по Моисееву закону вам надобно ненавидеть женщин.

Незнакомка. Почему же?

Кавалер. Любовь за любовь, ненависть за ненависть.

Незнакомка (с усмешкою). Я Християнка. Однакожь это правда: женщины не любят друг друга.3

Для чего же? спросил я с величайшею невинностию.

Красавица. Для чего?…

Тут она понюхала свои розы, взглянула опять на меня, и спросила, давно ли я в Париже? долго ли пробуду?

Когда розы увянут в саду, меня уже здесь не будет — отвечал я самым жалким голосом.

Красавица (посмотрев на свой букет). Оне у меня цветут и зимою.

Я. Чего не делает искусство, сударыня? Однакожь Натура не теряет своих прав: ея цветы милее.

Красавица. Не северному жителю хвалить Природу: она у вас печальна.

Я. Не всегда, сударыня: у нас также есть весна, цветы и прекрасныя женщины.


* Я путешествовал по северу, я разбираюсь в акцентах; я вам это сразу сказал (франц.)

** Я без ума от этой нации (франц.)

267

Незнакомка. Любезныя?

Я. По крайней мере любимыя.

Незнакомка. Да, я думаю, что у вас лучше умеют любить, нежели нравиться. Во Франции напротив: чувство пылает здесь только в романах.

Я. У нас, сударыня, у нас оно пылает в сердцах.

Кавалер. Чувствительность везде роман. Я путешествовал, и знаю.

Красавица. О несносные Французы! вы все атеисты в любви. Не мешайте ему говорить. Он нам скажет, как в России обожают женщин —

Кавалер. Роман!

Красавица. Как мущины нежны, примечательны —

Кавалер (зевая). Роман!

Красавица. Как они смотрят женщинам4 в глаза, не скучая, не зевая.

Кавалер (засмеявшись). Роман! Роман!

Тут весь театр осветился плошками, и зрители захлопали в знак удовольствия. Красавица сказала с улыбкою: «мущины рады свету, а мы боимся его. Посмотрите, на пример, как вдруг стала бледна молодая дама которая сидит против нас!»…

Кавалер. От того, что она, подражая Англичанкам, не румянится.

Я. Бледность имеет свою прелесть, и женщины напрасно румянятся.

Красавица обернулась к партеру… Ах! она была нарумянена! Я сказал неучтивость, прижался боком к стене, и молчал. К щастью оркестр заиграл, и началась опера. Музыка Глукова Орфея восхитила меня так, что я забыл и красавицу; за то вспомнил Жан-Жака, который не любил Глука, но слыша в первый раз Орфея, пленился, молчал — и когда Парижские знатоки при выходе из театра окружили его, спрашивая, какова музыка? запел тихим голосом: j’ai perdu mon Eurydice; rien n’égale mor malheur — обтер слезы свои, и не сказав более ни слова, ушел. Так великие люди признаются в несправедливости мнений своих!

Занавес опустился. Незнакомка сказала мне: «Божественная музыка а вы, кажется, не аплодировали?»

Я. Я чувствовал, сударыня.

Незнакомка. Глук милее Пиччини.

Кавалер. Об этом в Париже давно перестали спорить. Один славится гармониею, другой мелодиею; один всегда равно удивителен, другой велик порывами; один никогда не падает, другой встает с земли, чтобы лететь к облакам; в одном более характера, в другом более оттенок. Мы давно согласились.

Незнакомка. Я не умею делать ученых сравнений; а вы, государь мой?

Я. Согласен с вами, сударыня.

Незнакомка. Etes-vous toujours bien Mr.? *

Я. Parfaitement bien, Madame, auprès de vous.**

Тут Кавалер Св. Лудовика сказал ей что-то на ухо. Она засмеялась, посмотрела на часы, встала, подала ему руку, и сказав мне: je vous salue, Monsieur!*** ушла вместе с другою дамою. Я изумился…. Не дождаться


* Хорошо ли вам сейчас, сударь? (франц.)

** Превосходно, сударыня, рядом с вами (франц.)

*** Всего доброго, сударь! (франц.)

268

прекрасного балета Калипсы и Телемака! странно!… Мне стало в ложе просторнее и — скучнее. Я взглядывал на дверь, как будто бы ожидая возвращения прелестной незнакомки. Кто она? благородная, почтенная, или… Какая мысль! Важныя Парижския дамы не говорят так вольно с незнакомыми; однакожь может быть исключение из правила. Воображение мое не преставало заниматься ею во время балета, находя в разных танцовщицах сходство с белокурою незнакомкою. Я пришел домой — и все еще об ней думал.

«История кончилась,» вы скажете: а может быть и нет. Что естьли я опять где нибудь встречусь с красавицею, в Елисейских полях, в Булонском лесу; избавлю ее от разбойников, или вытащу из Сены, или спасу от огня?… Предвижу вашу усмешку. «Роман! роман!» повторите вы с Кавалером Св. Лудовика. Боже мой! как люди стали ныне недоверчивы! Это отнимает охоту путешествовать и рассказывать анекдоты. Хорошо; я замолчу.

<108>

Париж, Мая….

Солиман Ага, Турецкий Посланник при Дворе Лудовика XIV в 1669 году, первый ввел в употребление кофе. Некто Паскаль, Армянин, вздумал завести кофейный дом; новость полюбилась, и Паскаль собрал довольно денег. Он умер, и мода на кофе прошла, так что к его наследникам никто уже не ходил в гости. Через несколько лет Прокоп Сицилиянец открыл новый кофейный дом близь Французского театра, украсил его со вкусом, и нашел способ заманивать к себе лучших людей в Париже, особливо Авторов. Тут сходились Фонтенель, Жан Батист Руссо, Сорен, Кребильйон, Пирон, Вольтер; читали прозу и стихи,1 спорили, шутили, рассказывали новости. Парижане ходили от скуки слушать их. Имя сохранилось доныне; но теперешний Прокопов кофейный дом не имеет уже славы прежнего.

Что может быть щастливее этой выдумки? Вы идете по улице, устали, хотите отдохнуть: вам отворяют дверь в залу, чисто прибранную, где за несколько копеек освежитесь лимонадом, мороженым; прочитаете газеты; слушаете сказки, рассуждения; сами говорите, и даже кричите, естьли угодно, не боясь досадить хозяину. Люди не богатые, осенью, зимою, находят тут приятное убежище от холода, камин, светлый огонь, перед которым могут сидеть как дома, не платя ничего, и еще пользоваться удовольствием общества. Vive Pascal, vive Ргосоре! vive Soliman Aga!*


* Да здравствует Паскаль, да здравствует Прокоп! да здравствует Солиман Ага! (франц.)

269

Ныне более 600 кофейных домов в Париже (каждый имеет своего Корифея, умника, говоруна), но знаменитых считается 10, из которых пять или шесть в Пале-Рояль: Café de Foi, du Cavot, du Valois, de Chartres.* Первый отменно хорошо прибран; а второй украшен мраморными бюстами музыкальных сочинителей, которые своими Операми пленяют слух здешней публики: бюстом Глука, Саккини, Пиччини, Гретри и Филидора. Тут же на мраморном столе написано золотыми буквами: On ouvrit deux souscriptions sur cette table: la première le 28 Juillet, pour répéter l’expérience d’Annonay; la deuxieme le 29 Août, 1783, pour rendre hommage par une médaille à la découverte de MM. de Montgolfier.** На стене прибит медальйон, который изображает обоих братьев Монгольфье. — Жан-Жак Руссо прославил один кофейный дом, Le Café de la Régence*** тем, что всякой день играл там в шашки. Любопытство видеть великого Автора привлекало туда столько зрителей, что Полицеймейстер должен был приставить к дверям караул. И ныне еще собираются там ревностные Жан-Жакисты, пить кофе в честь Руссовой памяти. Стул, на котором он сиживал, хранится как драгоценность. Мне сказывали, что один из почитателей Философа давал за него 500 ливров; но хозяин не хотел продать его.

Смесь

Я желал видеть, как веселится Парижская чернь, и был нынешний день в Генгетах: так называются загородные трактиры, где по Воскресеньям собирается народ обедать за 10 су и пить самое дешевое вино. Не можете представить себе, какой шумный и разнообразный спектакль! Превеликия залы наполнены людьми обоего пола; кричат, пляшут, поют. Я видел двух шестидесятилетних стариков, важно танцующих менует с двумя старухами; молодые хлопали в ладоши, и кричали: браво! Некоторые шатались от действия винных паров, а также хотели танцовать и только что не падали; не узнавали дам своих, и вместо извинения говорили: diable! peste!**** — C’est l’empire de la grosse gaieté, царство грубого веселья! — И так не один Руской народ обожает Бахуса! Розница та, что пьяный Француз шумит, а не дерется.2

У дверей всякой Генгеты стоят женщины с цветами, берут вас за руку и говорят: Господин милой, господин прекрасный! я дарю вас букетом роз. Надо непременно взять подарок, отблагодарить шестью копейками,***** и еще сказать учтивое слово, un mot de politesse, d’honneteté.


* «Кафе веры», «Погребок», «Валуа», «Шартрское» (франц.)

** За этим столом были открыты две подписки: первая — 28 августа 1783 года, чтобы повторить опыт Аннонэ; вторая — 29 августа 1783 года, чтобы почтить медалью открытие братьев Монгольфье (франц.)

*** Кафе «Регентства» (франц.)

**** дьявол! чума! (франц.)

***** Une piece de 6 sous.

270

Парижския цветошницы одного разбора с рыбными торговками (les poissardes); страшно не понравиться им; оне в состоянии заметать вас грязью. Но естьли вы держите в руке букет цветов, то вам уже не предлагают другова. Однажды на Королевском мосту, две цветошницы остановили меня с Бароном В*, и требовали… поцелуя! Мы смеялись, хотели итти: но жестокия Вакханты насильно поцеловали нас в щеку, хохотали во все горло, и кричали нам в след: еще, еще один поцелуй!

Идучи по Дофинскому берегу, увидел я на реке два Китайские павильйона; узнал, что это бани; сошел вниз, заплатил 24 су и вымылся холодною водою в прекрасном маленьком кабинете. Чистота удивительная. Во всякой кабинет проведена из реки особливая труба, в которой вода течет сквозь песок. Тут же учат плавать; урок стоит 30 су. При мне плавали три человека с отменного легкостию. В Париже есть и теплыя бани, в которыя часто посылают Медики больных своих. Самыя лучшия и дорогия называются Рускими, bains Russes, de vapeurs ou de fumigations, simples et composés.* Надобно заплатить рубли два, и вас вымоют, вытрут губками, обкурят ароматами, как у нас в Грузинских банях.

Я был в Hôtel-Dieu,** главной Парижской Гошпитали, в которую 3принимают всякой веры, всякой нации,3 всякого рода больных, и где бывает их иногда до 5000, под надзиранием 8 Докторов и ста лекарей. 130 Монахинь Августинского Ордена служат нещастным и пекутся о соблюдении чистоты; 24 священника беспрестанно исповедывают умирающих, или отпевают мертвых. Я видел только две залы, и не мог итти далее: мне стало дурно; и до самого вечера стон больных отзывался в моих ушах. Не смотря на хороший присмотр, из 1 000 всегда умирает 250. Как можно заводить такия больницы в городе? Как можно пить воду из Сены, в которую стекает вся нечистота из Hôtel-Dieu? Ужасно вообразить! Щастлив, кто выедет из Парижа здоровый! — Я спешу в театр, чтобы рассеять свою меланхолию и начало лихорадки.

Здешняя Королевская Библиотека есть первая в свете; по крайней мере так сказал мне Библиотекарь. Шесть превеликих зал наполнены книгами. Мистические Авторы занимают пространство в 200 футов длиною и в 20 вышиною, Схоластики 150 футов, Юриспруденты 40 сажен, Историки вдвое. Поэтов считается 40 000, Романистов 6 000, путешественников 7 000. Все вместе составляет более 200 000 томов, к которым надобно еще прибавить 60 000 рукописных. Порядок редкий. Наименуйте книгу, и через несколько минут она у вас в руках. Мне, как Рускому, показывали Славянскую Библию и Наказ Императрицы. — Карл V


* русские бани, паровые или с окуриванием, простые и смешанные (франц.)

** Божием Доме (франц.)

271

получил в наследство после Короля Иоанна 20 книг; любя чтение, умножил их до 900, и был основателем сей библиотеки. Тут же, в Кабинете древних и новых медалей, с великим любопытством рассматривал я два щита славнейших из древних полководцев: Аннибала и Сципиона Африканского.* Какими приятными воспоминаниями обязаны мы Истории! Мне было 8 или 9 лет от роду, когда я в первый раз читал Римскую, и воображая себя маленьким Сципионом, высоко поднимал голову. С того времени люблю его как своего4 Героя. Аннибала я ненавидел в щастливыя времена славы его, но в решительный день, перед стенами Карфагенскими, сердце мое едва ли не ему желало победы. Когда все лавры на голове его увяли и засохли; когда он, укрываясь от злобы мстительных Римлян, скитался из земли в землю: тогда я был нежным другом хотя нещастного, но великого Аннибала, и врагом жестоких Республиканцев. — Еще хранятся в Библиотеке две стрелы диких Американцев, намазанныя таким сильным ядом, что естьли проколешь ими до крови какое нибудь животное, то оно через несколько минут оцепенев умрет. — В зале нижнего этажа стоят два глобуса чрезмерной величины, так что верхняя часть их выходит, через отверстие потолка, в другой этаж. Они сделаны Монахом Коронелли. — Собрание эстампов в Библиотеке также достойно примечания.

Здесь много и других общественных и частных библиотек, отворенных в назначенные дни для всякого. Читайте, выписывайте, что вам угодно. Нет в свете другова Парижа ни для ученых, ни для любопытных; все готово — только пользуйся.

Королевская Обсерватория, обращенная углами к четырем главным пунктам горизонта, построена без дерева и без железа. В большой зале первого этажа проведен Меридиан, который идет через всю Францию, на север и на юг, от Колиура до Динкирхена. Там одна комната называется тайною, la salle des Secrets, и представляет любопытный феномен. Естьли вы приложите губы к пиластру и тихонько скажете несколько слов, то человек, стоящий напротив у другова пиластра, слышит их; а люди, которые стоят между вами, ничего не слышат. Монах Киркер писал изъяснение сей механической странности. — Кто хочет сойти в подземельный лабиринт Обсерватории, служащий для разных метеорологических опытов, тому надобно непременно взять вожатого и факелы: 360 ступеней ведут вас в эту бездну; темнота страшная; густой, сырой воздух почти останавливает дыхание. Мне рассказывали, что два монаха, сошедши туда вместе с другими любопытными, отстали — хотели догнать товарищей, но факел их угас — они искали выхода из темных переходов, но тщетно. Через 8 дней нашли их в лабиринте мертвых.

Лудовик XIV построил самой великолепнейший в Европе Инвалидный дом для изувеченных и престарелых воинов, желая доказать им


* Доказывается надписью.

272

Царскую благодарность, и часто бывал у них в гостях, без всякой стражи, кроме испытанного усердия своих Ветеранов. Печальное зрелище для Философа, трогательное для всякого чувствительного! Многие Инвалиды не могут ходить; многие не могут даже есть сами: их кормят. Одни молятся перед олтарями; другие сидят под тению густых дерев, разговаривая о победах, купленных их кровию. Как охотно снимаю шляпу перед седым воином, который носит на себе незагладимые знаки храбрости и печать славы! Война бедственна, но храбрость есть великое свойство души. «Робкой человек может быть добрым: но всякой дурной человек непременно должен быть трусом,» говорит Стернов Капрал Трим. — Петр Великий, осматривая Парижский Инвалидный дом в то время, как почтенные воины сидели за обедом, налил себе рюмку вина, и сказав: ваше здоровье, товарищи! выпил до капли.

Архитектура и живопись прекрасны.

273

 

 ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

<109>

Париж, Мая….

13 Мая, в день Вознесенья, ходил я в деревеньку Сюрень, лежащую в двух милях от Парижа на берегу Сены. Мне сказали, что там с великою торжественностию1 будут короновать розами осьмнадцатилетнюю добродетельную девушку; но какая горесть! нынешний год не было праздника2 — la fête de la Rosière.* Отель-де-Виль, или Городской Приказ не заплатил процентов с капитала, положенного каким-то Гм. Элиотом для награждения сельской невинности, хотя на это требовалось не более 300 ливров. Приходскому священнику надлежало после вечерни объявить имена трех достойнейших Сюренских девушек; деревенские старшины выбирали из них одну, украшали цветами, хвалили ея добродетель, водили по деревне и пели хором:

Без награды добродетель
Не бывает никогда;
Ей в подсолнечной свидетель
Бог и совесть завсегда.
Люди также примечают,
Кто похвально жизнь ведет;
За невинность увенчают
Девушку в осьмнадцать лет…**

Парижския дамы всегда любопытствовали видеть невинность так близко от Парижа, брали участие в веселии Сюренских поселян и не стыдились танцовать с ними по-деревенски. — Я обедал в трактире с нарядными земледельцами, которые потчивали меня своим красным вином, уверяя, что Сюренской виноград и Сюренские нравы славны во всем околотке. Один из них, с гордым видом выправляя свои белыя, длинныя манжеты, сказывал мне, что все три дочери его были увенчаны розами, и все три нашли себе достойных женихов.

Давно уже сельская простота не веселила меня столько, как нынешний день — и наслаждаться ею в 7 верстах от Парижа! Я не мог


* праздник королевы Роз (франц.)

** Ей непременно надлежало быть осьмнадцати лет.

274

наговориться с крестьянами и с крестьянками;3 последния довольно смелы, но не бесстыдны. «Куда ты идешь с книжкою?» спросил я у миленькой девушки. — В церковь, отвечала она: молиться Богу. — «Жаль, что я не вашего закона; а мне хотелось бы молиться подле тебя, красавица.» — Mais le bon Dieu est de toutes les rèligions, Monsieur. Бог един во всех законах. — Согласитесь, друзья мои, что такая философия в сельской девушке не совсем обыкновенна. Вообще все Сюренские жители казались мне умными и щастливыми, может быть от веселого расположения души моей.

Вечер провел я также очень приятно в деревне Исси, в прекрасных садах Герцога Инфантадоса и Принцессы Шиме. Тут есть несравненная алея из древних, каштановых дерев (лучше самой Тюлерийской), и в конце ея превеликой водоем. Вид с террас прелестен: замок Мёдон, Бельвю, Булонской лес, неизмеримая равнина, по которой течет Сена; и на краю горизонта Мон-Валерьен.4

Вообще Парижския окрестности весьма приятны. Везде прекрасныя деревеньки, алеи, сады; везде рассеяны драгоценности Искусств; в каждой сельской церкви найдете хорошия картины, замечания достойные монументы, памятники Французской Истории. С некоторого времени я всякой день бываю за городом, и возвращаюсь иногда очень поздно. Теперь же все цветет, и весна нежными оттенками переливается в лето.

<110>

Париж, Мая….

Я худо пользуюсь здешними знакомствами и обществом; я скуп на время: мне жаль тратить его в трех или четырех домах, где меня принимают. Холодная учтивость не привлекательна. Госпожа Гло* уверяет, что в доме ея собираются лучшие Авторы; но мне не случилось видеть у нее ни одного известного. Говорят отрывками; все личности, jargon, язык непонятный для чужестранца; молчишь, зеваешь, или скажешь слова два на вопросы: как сильны бывают морозы в Петербурге? сколько месяцов катаются у вас в санях? ездите ли вы на оленях зимою? Это не весело; и хотя стол госпожи Гло* очень вкусен, однакожь мне приятнее обедать за деньги у какого нибудь Ресторатёра, смотреть на множество людей, вслушиваться вногда в шумные разговоры или про себя думать, сочинять план для остального дня. Госпожа Н*, другая моя знакомка, миловидна и любезна, так что я с удовольствием был у нее раз пять. Мы говорили о Швейцарии, о Руссо, о щастии простой жизни, даже о любви в метафизическом смысле; но вот неудобность: к ней ездит молодой Барон Д*, и

275

как скоро он в двери, я делаюсь лишним; это не много оскорбительно для моего самолюбия. Барон же хотя и не есть Барон Немецкий, однакожь взгляды его на меня очень грубы. Он садится с ногами на диване подле хозяйки, играет ролю рассеянного или сонливого; плюет на Английский ковер; кладет голову на подушку — а как его не выгоняют, то надобно думать, что он имеет право выгонять других из кабинета Госпожи Н*. Смекнув таким образом, беру шляпу и скрываюсь. Прованская красавица раздумала ехать в Швейцарию и быть жительницей горы Нёшательской.* Барон смеется над такою мыслию, и называет ее вдохновением старомодного романизма.1

Здесь теперь не много Руских: фамилия Князя Г*, П*, и более никого, кроме Посланника, Секретаря М*, и Г. У*, с которыми вижусь не редко. У* не богат, но умел собрать прекрасную библиотеку и множество редких манускриптов на разных языках. У него есть оригинальныя письма Генриха IV, Лудовика XIII, XIV и XV, Кардинала Ришелье, Английской Королевы Елисаветы и проч. Он знаком со всеми здешними Библиотекарями, и через них достает редкости за безделку, особливо в нынешнее смутное время. В тот день, как народ разграбил Бастильской архив, У* купил за луидор целую кипу бумаг, между прочими несколько трогательных писем какого-то нещастного Автора к Полицеймейстеру и журнал одного из заключенных во время Лудовика XIV. Он уверен, что его писал тайный арестант, известный под именем Железной маски, о котором Вольтер говорит следующее: «Через несколько месяцов по смерти Кардинала Мазарини случилось произшествие, которое можно назвать беспримерным, и которого (что также удивительно) совсем не знали Историки. С величайшею тайною послан был на остров Святой Маргариты неизвестный арестант, молодой человек, высокой ростом и благородный видом. Он носил маску с железною пружиною, которая не мешала ему есть. Офицер имел повеление убить его, естьли бы он снял ее. Сей человек содержался на острове до самого того времени, как Губернатор Пиньерольской, Сен-Марс, в 1690 году сделан был Бастильским начальником, и сам перевез его в Бастилию, также в маске. Министр Лувуа был у него на острове Св. Маргариты, говорил с ним стоя и с великим почтением. В Бастилии отвели ему самыя лучшия комнаты, и ни в чем не отказывали. Всего более любил он тонкое белье и кружева; знал музыку; играл на гитаре, имел самый изобильный стол, и Губернатор редко перед ним садился. Старый Бастильской Доктор никогда не видал его лица. Он был, по словам сего Медика, чрезвычайно строен, имел трогательный голос, говорил приятно, никогда не жаловался на заключение,2 и таил свое имя. — Сей неизвестный умер в 1703 году и погребен ночью в церкви Св. Павла. Никто из людей знаменитых в Европе не пропадал во время его заключения; но он без сомнения был важный человек. Вот что случилось в первые дни его пребывания на острове Святой Маргариты…. Сам Губернатор носил ему кушанье, и выходя, запирал комнату. Заключенный начертил однажды несколько слов на серебряной тарелке и бросил


* Описанной Жан Жаком в письме к д’Аланберту.

276

ее в окно на лодку, стоявшую внизу подле самой башни. Рыбак, хозяин лодки, поднял тарелку и принес Губернатору, который с великим беспокойством спросил: видел ли он надпись, и не показывал ли кому нибудь тарелки? Я только-что нашел ее, а сам не умею читать, отвечал рыбак. Однакожь Губернатор удержал рыбака, чтобы увериться в истине его слов. Наконец, отпуская, сказал ему: поди и благодари Бога, что не умеешь читать. Один из достоверных людей, которым сей случай был известен, жив еще и ныне. Шамилар последний из Министров знал тайну заключенного. Фельдмаршал Фёльяд, зять его, сказывал мне, что он на коленях просил тестя своего объявить ему, кто был сей человек, известный только под именем Железной маски, Шамилар отвечал, что он клялся хранить государственную тайну, и не может открыть ее. Одним словом, многие из наших современников свидетельствуют истину мною рассказанного, и я не знаю никакого исторического происшествия, которое было бы удивительнее и вернее оного». В жизни Герцога Ришельё, недавно напечатанной, сия любопытная загадка, справедливо или нет, решится. Автор говорит, будто человек с Железною маскою был сын Королевы Анны и близнец Лудовика XIV, скрытый от света Кардиналом Ришелье, для того, чтобы ему не вздумалось когда нибудь спорить о короне с братом своим. Гипотеза не совсем вероятная! Равно как и то не совсем вероятно, чтобы журнал заключенного, которым земляк мой дорожит до крайности, был в самом деле писан Железною Маскою. У него одно доказательство: «заключенный в разных местах упоминает о шоколаде, который к нему по утрам носили; при Лудовике XIV пили шоколад одни знатные; а как в это время (сколько известно) никто из важных людей, кроме человека с Железною Маскою не содержался в Бастилии, то надобно, чтобы журнал был его.» Впрочем Автор сих дневных записок, Железная Маска или другой кто, не говорит ничего примечания достойного; одне жалобы на скуку, на жестокость заключения, в несвязных словах, без орфографии — и все тут.

<111>

Париж, Мая….

Шесть дней сряду, в 10 часов утра, хожу я в улицу Св. Якова, в Кармелитской монастырь… «За чем?» спросите вы: «за тем ли, чтобы рассматривать тамошнюю церковь, древнейшую в Париже, и некогда окруженную густым, мрачным лесом, где Св. Дионисий в подземной глубине укрывался от врагов своих, то есть врагов Христианства, благочестия и добродетели? За тем ли, чтобы решить спор Историков, — из которых одни приписывают строение сего храма язычникам, а другие Королю Роберту: одни утверждают, что статуя, видимая вверху, на портале, есть образ

277

богини Цереры: а другие уверяют, что она представляет Архангела Михаила? Или за тем, чтобы удивляться великолепию олтарей, их бронзе, золоту, барельефам?»… Нет: я хожу в Кармелитской монастырь для того, чтобы видеть милую, трогательную Магдалину живописца Лебрюна, таять сердцем, и даже плакать!… О чудо несравненного искусства! я вижу не холодныя краски, и не бездушное полотно, но живую, Ангельскую красоту, в горести, в слезах, которыя из небесных голубых глаз ея льются на грудь мою; чувствую теплоту, жар их, и вместе с нею плачу. Она узнала суету мира и злополучие страстей! Сердце ея, для света охладевшее, пылает пред олтарем Всевышнего. Не муки адския ужасают Магдалину, но мысль, что она не достойна любви Того, Кто любим ею столь ревностно и пламенно: любви Отца небесного — чувство нежное, однем прекрасным душам известное! Прости меня, говорит ея сердце. Прости меня, говорит ея взор…. Ах! не только Бог, совершенная благость, но и самые люди, редко не жестокие, каких бы слабостей не простили такому искреннему, святому раскаянию?… Никогда я не думал, не воображал, чтобы картина могла быть столь красноречива и трогательна.1 Чем более смотрю на нее, тем глубже вникаю чувством в ея красоты. Все прелестно в Магдалине: лице, стан, руки, растрепанные волосы, служащие покровом для лилейной груди; всего же прелестнее глаза, от слез покрасневшие… Я видел много славных произведений живописи: хвалил, удивлялся искусству; но эту картину желал бы иметь; был бы щастливее с нею; одним словом, люблю ее! Она стояла бы в моем уединенном кабинете, всегда перед моими глазами…

Но открыть ли вам тайную прелесть ея для моего сердца? Лебрюнь, в виде Магдалины, изобразил нежную, прекрасную Герцогиню Лавальер, которая в Лудовике XIV любила не Царя, а человека, и всем ему пожертвовала: своим сердцем, невинностию, спокойствием, светом. Я воображаю тихую лунную ночь, когда, гуляя в Версальском Парке с своими подругами, милая Лавальер сказала им: «вы говорите о придворных красавцах, 2а забываете первого:2 нашего любезного Короля. Не пышность трона ослепляет глаза мои; нет, и в сельской хижине, в платье бедного пастушка предпочла бы я его всем мущинам на свете.» — Король был в двух шагах от прелестной; скрывался за деревом, слышал ея слова, и сердце ему сказало: «вот та, которую ты любить должен!» Он не знал ее; на другой день старался говорить со всеми придворными дамами; узнал Лавальер по голосу — и несколько лет, будучи обожаем, сам обожал ее; изменил — и нещастная оставила свет, заключилась в Кармелитском монастыре, истребила в душе все земныя склонности, жила 36 лет единственно для добродетели, для Неба, под именем Луизы, сестры милосердия, ревностно исполняя строгия должности Ордена и звания своего.

278

<112>

Париж, Мая….

Я думаю теперь: какое моглоб быть самое любопытнейшее описание Парижа? Исчисление здешних монументов Искусства (рассеянных, так сказать, по всем улицам) редких вещей в разных родах, предметов великолепия, вкуса, имеет конечно свою цену: но десять таких описаний, и самых подробных, отдал бы я за одну краткую характеристику или за галлерею примечания достойных людей в Париже, живущих не в огромных палатах, а по большей части на высоких чердаках, в тесном уголке, в неизвестности. Вот обширное поле, на котором можно собрать тысячу любопытных анекдотов! Здесь-то бедность, недостаток в средствах к пропитанию, доводит человека до удивительных хитростей, истощает и разум и воображение! Здесь многие люди, которые всякой день являются на гульбищах, в Пале-Рояль, даже в спектаклях, причесанные волос к волосу, распудренные, с большим кошельком на спине, с длинною шпагою на бедре, в черном кафтане, не имеют копейки верного дохода; а живут, веселятся, и, судя по наружному виду, беспечны как птицы небесныя. Средства? они разнообразны, бесчисленны, и нигде кроме Парижа неизвестны. На пример: человек, изрядно одетый, который сидит в Café de Chartres за чашкою баваруаза, говорит не умолкая, с видом благородным, приятным, шутит, рассказывает забавные анекдоты — знаете ли, чем живет? продажею афиш,1 или всякого рода печатных объявлений, которыми здесь бывают облеплены стены. Ночью, когда город успокоится и люди по домам разбредутся, он ходит собирать свой корм, из улицы в улицу, сдирает со стен печатные листы, относит их к пирожникам, имеющим нужду в бумаге, получает за то несколько копеек, ливра два, или целый экю, ложится на соломенной тюфяк в каком нибудь гренье,* и засыпает покойнее многих Крезов. Другой человек, который также всякой день бывает в публике, то есть в Тюльери, Пале-Рояль, и которого вы по кафтану сочтете Клерком,** есть… откупщик; но прошу угадать, какой? У него на откупе… все булавки, теряемыя дамами в Италиянском Спектакле. Когда занавес опускается и все зрители выходят из залы, он только-что является в Театр, и с дозволения Директорского, между тем как гасят свечи, ходит из ложи в ложу подбирать булавки; ни одна не укроется от его мышьих глаз, где бы она ни лежала; и в то мгновение, как слуга хочет гасить последнюю свечу, наш откупщик хватает последнюю булавку; говорит: слава Богу! завтра я не умру с голоду! и бежит с своим пакетом к лавошнику. — Я был в Мазариновой Библиотеке и смотрел на ряды книг без всяких мыслей. Ко мне подошел седый старик в темном кафтане, и сказал: «вы желаете видеть примечания достойныя книги и манускрипты?» — Желал бы, государь мой! — «Я


* То есть чердаке.

** Писарем.

279

к вашим услугам». И старик начал мне показывать редкия издания, древния рукописи, беспрестанно говоря, изъясняя. Я думал, что он Библиотекарь: совсем нет; но тридцать лет служит там живым каталогом для любителей и читателей книг. Надзиратели Мазариновой Коллегии дозволяют старику хозяйствовать в Библиотеке, и чрез то промышлять себе хлеб. Дайте ему экю или медную копейку: он возьмет их с равною благодарностию; не скажет: мало! не сморщит лба; также и за горсть серебряной монеты не поклонится вам ниже обыкновенного. Парижской нищий хочет иметь наружность благородного человека. Он берет подаяние без стыда; но за грубое слово вызовет вас на поединок: у него есть шпага!

В Галлерее примечания достойных людей занял бы конечно не последнее место один здешний Стоик, известный под именем четырнадцати-луковошного (de quatorze-oignons), истинный Диогенов человек, 2отказывающий себе во всем,2 что не есть в строгом смысле необходимо для жизни. Он промыслом носильщик;* все его имение состоит в большой корзине; днем разносит в ней по комиссии всякую всячину, а ночью спит как в алькове на городской площади, под колоннадою. Сорок лет не переменяет своего камзола; в случае нужды нашивает заплаты, и таким образом от времени до времени возобновляет его, как Природа, по мнению Медиков, возобновляет в разные периоды человеческое тело. 14 Луковиц составляют его дневную пищу. Не думайте, чтобы он жил так по необходимости; нет, бедные просят у него милостыни, и получают; другие берут в займы — но Парижской Диоген никогда не требует назад своих денег, ежедневно выработывая 3 и 4 ливра. Он умеет быть благодетелем и другом; говорит мало, но с выразительным Лаконизмом. Многие Ученые знакомы с ним. Химист Л* спросил у него однажды: «щастлив ли ты, добрый человек?» — Думаю, отвечал наш Философ. — «В чем состоят твои удовольствия?» — В работе, отдыхе,3 в беспечности. — «Прибавь еще: в благодеяниях. Я знаю, что ты делаешь много добра.» — Какого? — «Подаешь милостыню.» — Отдаю лишнее. — «Молишься ли Богу?» — Благодарю Его. — «За что?» — За себя. — «Ты не боишься смерти?» — Ни жизни, ни смерти. — «Читаешь книги?» — Не имею времени. — «Бывает ли тебе скучно?» — Я никогда не бываю празден. — «Не завидуешь никому?» — Я доволен собою. — «Ты истинный мудрец.» — Я человек. — «Желаю твоей дружбы.» — Все люди друзья мои. — «Есть злые.» — Их не знаю.

К великому моему сожалению я не видал сего нового Диогена. Он скрылся при начале Революции.4 Иные думают, что его уже нет на свете. Вот доказательство, что в самом низком состоянии может родиться и жить Гений деятельной мудрости.


* Porte-faix.

280

<113>

Париж, Мая….

Нынешний день видел я две чудесныя школы: училище природно-глухих и немых (которым посредством знаков сообщают самыя трудныя, сложныя, метафизическия идеи;* которые знают совершенно Грамматику, разбирают все книги, и сами пишут ясным, чистым, правильным слогом), и еще другую, не менее удивительную школу природно-слепых, которые умеют читать, знают Музыку, Географию, Математику. Аббат л’Епе, основатель первого училища, умер; место его заступил 1Аббат Сикар: он1 с великою ревностию посвящает себя искусству делать полу-человеков совершенными людьми, заменяя в них, так сказать, новым органом слух и язык. Молодой Швед, бывший вместе со мною у Сикара, написал на бумажке: вы конечно жалеете о л’Епе — и подал ее одному из учеников, который тотчас, схватив перо, отвечал: без сомнения; 2он наш благодетель,2 разбудил в нас ум, дал нам мысли и другого учителя, подобного ему в искусстве и в ревности быть нашим просветителем, другом, вторым отцом. Многие из немых страстно любят чтение, так, что для сохранения их глаз надобно отнимать у них книги. С удивительною скоростию говорят они знаками между собою, выражая самыя отвлеченныя идеи, кажется будто не могут нарадоваться своею новою способностию.

В другой школе, заведенной Господином Гаюи, слепые учатся Арифметике, чтению, Музыке и Географии посредством выпуклых (en relief) знаков, букв, нот и ландкарт, разбираемых ими по осязанию. Ученик, щупая ряды литер и нот, перед ним лежащих, читает, поет; прикоснувшись рукою к ландкарте, говорит: здесь Париж, тут Москва; здесь Отагити, тут Филиппинские острова. Швед тихонько перевернул карту; слепой, дотронувшись до нее, сказал: она лежит вверх ногами, и снова оборотил ее. Как у зрячих судят глаза о расстоянии предметов, 3их взаимных отношениях,3 так у слепых осязание, удивительно тонкое, верно соглашенное с памятью и воображением. На пример:4 естьли я, зажмурив глаза, ощупаю несколько предметов, то мне очень трудно будет вообразить их взаимное между собою отношение, от непривычки судить о вещах по осязанию; напротив того слепые воображают по ощупи так же быстро, как мы по глазам. Надзиратель хотел сделать нам полное удовольствие, и велел слепым ученикам своим петь гимн, сочиненный для них Обером. Прекрасные голоса! трогательная мелодия! милыя слова! Мы заплакали. Надзиратель увидел слезы наши, и велел ученикам повторить гимн. Вот перевод его:

Владыка мира и судьбины!
Дай видеть нам луч солнца Твоего
Хотя на час, на миг единый,
И новой тьмой для нас покрой его:


* См. третью Часть Писем Руского Путешественника стр. <175 наст. изд.>

281

Лишь толькоб мы узрели
Благотворителей своих,
И милый образ их
Навек в сердцах запечатлели.

<114>

Париж, Мая….

Вы получали бы от меня не листы, а целыя тетради, естьли бы я описывал вам все картины, статуи и монументы, мною видимыя. Здесь церкви кажутся галлереями живописи или Академиями Скульптуры. Мудрено ли? Со времен Франциска I доныне1 Художества цвели в Париже 2как в отчизне своей.2 Замечу только, что у меня осталось в памяти.

На пример: соборная церковь Богоматери, Notre Dame — здание готическое, огромное и почтенное своею древностию — наполнена картинами лучших Французских живописцев; но я, не говоря об них ни слова, опишу вам единственно памятник супружеской любви, сооруженный там Новою Артемизою. Графиня д’Аркур, потеряв супруга, хотела посредством сего мавзолея, изваянного Пигалем, оставить долговременную память своей нежности и печали. Ангел одною рукою снимает камень с могилы д’Аркура, а другою держит светильник, чтобы снова, воспламенить в нем искру жизни. Супруг, оживленный благотворною теплотою, хочет встать, и слабую руку простирает к милой супруге, которая бросается в его объятия. Но смерть неумолимая стоит за д’Аркуром, указывает на свой песок, и дает знать, что время жизни прошло! Ангел гасит светильник…. Сказывают, что нежная Графиня, беспрестанно оплакивая кончину любезного, видела точно такой сон: Художник изобразил его по ея описанию — и никогда резец Пигалев не действовал на мое чувство так сильно, как в сем трогательном, меланхолическом представлении. Я уверен, что сердце его участвовало в работе.

Тут же видел я грубую статую Короля Филиппа Валуа. Победив неприятелей, он въехал верхом в соборную Парижскую церковь. Художник так и представил его: на лошади, с мечем в руке — не много уважения к святыне храма!3

В Сорбонскую церковь ходят все удивляться искусству ваятеля Жирардона. На монументе, в древнем вкусе, представлен Кардинал Ришельё; умирая в объятиях Религии, он кладет правую руку на сердце, а в левой держит духовныя свои творения. Наука, в виде молодой женщины, рыдает у ног его. — Говорят, что Петр Великий, смотря на сей памятник, сказал внуку Кардинала, Герцогу Ришелье: Твой дед был величайший из Министров; я отдал бы половину своего Государства за то, чтобы научили меня править другою, как он правил Франциею. Не верю

282

этому анекдоту; или Государь наш не знал всех злодейств Кардинала, хитрого Министра, но свирепого человека, врага непримиримого, хвастливого покровителя Наук, но завистника и гонителя великих дарований. Я представил бы Кардинала не с Христианскою, святою Религиею, а с чудовищем, которое называется Политикою, и которое описывает Вольтер в Генриаде:

Дщерь гордости властолюбивой,
Обманов и коварства мать,
Все виды может принимать:
Казаться мирною, правдивой,
Покойною в опасный час;
Но сон вовеки не смыкает
Ея глубоко-впавших глаз;
Она трудится, вымышляет;
Печать у Истины берет,
И взоры обольщает ею;
За Небо будто восстает,
Но адской злобою своею
Разит лишь собственных врагов.

Впрочем сей монумент 4 ваятельного искусства4 есть один из лучших в Париже.

В церкви Целестинов5 (des Célestins) есть придел Герцога Орлеанского, который напоминает странное и нещастное приключение. Карл VI вздумал однажды для маскерада нарядиться Сатиром вместе с некоторыми из своих придворных. Герцог Орлеанской подошел к ним с факелом, и нечаянно зажег мохнатое платье на одном из них. К нещастью; они были связаны цепочкою друг с другом, и не могли скоро распутаться: огонь разлился, обхватил их, и в несколько минут почти все сгорели. Король спасен был Герцогинею де Берри, которая бросила на него свою мантелью, и затушила пламя. Герцог, чтобы загладить свою бедственную неосторожность, соорудил великолепный олтарь в церкви Целестинов. — Там много картин и памятников; между прочими монумент Леона, Царя Армянского, который будучи выгнан из земли своей Турками, умер в Париже в 1393 году. Фруасар, современный Историк, говорит об нем следующее: «Лишенный трона, сохранил он царския6 добродетели, и еще прибавил к ним новую: великодушное терпение; с благодетелем своим, Карлом VI, обходился как с другом, не забывая собственного царского сана; а смерть Леонова была достойна жизни его.» — Близ гробницы нещастного Царя, в готическом нише, нежная дочь соорудила памятник нежной матери. Черная мраморная урна стоит на белой колонне, с надписью: «Будучи другом детей своих, она заставляла их плакать…. только от благодарности; скромность ея даже удивлялась необыкновенной любви нашей» (прекрасная черта!) «Да будет сей памятник священ для добрых и чувствительных сердец! Здесь погребена Мария Гокар, Графиня де Коссе, умершая 29 Сентября 1779 году.» — Подле

283

трогательной надписи видите вы смешную, над гробом рыцаря Бриссака. Вот она: «Что я? мертвой или живой? мертвой: нет, живой. 7Ты спросишь: почему?7 отвечаю: потому, что имя мое везде шумит, везде гремит (mou nom court et bruit en tous lieux).» — В сей же церкви стоит славная Пилонова группа, три нагия Грации, одна другой лучше, и все прекрасныя; но не странно ли видеть языческих богинь в храме истинного Бога? Так угодно было Катерине Медицис. Она велела заключить сердце свое в одну урну с сердцем Генриха II, и поставить ее на голову Грациям. Чудная мысль!

В церкви Св. Кома погребен некто Трульяк, рогатой человек. Он был представлен за чудо Генриху IV, который подарил его своему конюшему; а конюший показывал его за деньги народу. Сей бедный Сатир крайне оскорблялся своим уродством и умер с горя. На гробе его вырезали эпитафию такого содержания:

Здесь погребен Трульяк. Не будучи женат,
Сей жалкой человек (о диво!) был рогат!

В церкви Св. Стефана, которой странная архитектура представляет вам соединение Греческого вкуса с готическим, найдете вы гроб нежного Расина без всякой эпитафии; но его имя напоминает лучшия произведения Французской Мельпомены — и довольно. Тут же погребен Паскаль (Философ, Теолог, остроумный Автор, которого Провинциальныя письма доныне ставятся в пример хорошего Французского слога); Турнфор, славный Ботанист и путешественник; Тонье, искусный Медик (которого эпитафия говорит: Теперь только, смертные, страшитесь смерти: ибо Тонье умер и вас лечить не кому), и живописец ле-Сюер, прозванный Французским Рафаэлем: предмет зависти и даже злобы других современных живописцов! На пример, ле-Брюн не мог равнодушно слушать, чтобы говорили о ле-Сюеровых картинах, и видя его при последнем издыхании, сказал: теперь гора свалится у меня с плечъ, и смерть этого человека вынет занозу из моего сердца! В другое время, смотря на ле-Сюерову картину, и думая, что его никто не слышит, ле-Брюн шептал: прекрасно! удивительно! несравненно! Горестно слышать такие черные анекдоты о великих Артистах; и как я люблю живописца Магдалины, так гнушаюсь врагом ле-Сюеровым.

В церкви Св. Евстафия погребен Кольбер. Памятник достоин его памяти. Он изображен на коленях, на черной мраморной гробнице, перед Ангелом, держащим разогнутую книгу. Изобилие и Религия, в виде женщин, стоят подле. Великий Министр, слава Франции и Лудовика XIV! Он служил Королю, стараясь умножать его доходы и силы; служил народу, стараясь обогатить его посредством разных выгодных заведений и торговли; служил человечеству, способствуя быстрым успехам Наук,

284

полезных Искусств и Словесности, не только во Франции, но и в других землях. Победоносные Лудовиковы флоты, как будто бы словом: да будет! сотворенные; лучшия Французския мануфактуры; Лангедокской канал, соединяющий Средиземное море с Океаном; именитыя торговыя общества: Индейское, Американское — и почти все Академии остались монументами его незабвенного правления. Можно смело сказать, что Кольбер был первым Министром в свете; ищу в мыслях, и не нахожу другого, ни столь мудрого, ни столь щастливого в своих предприятиях (второе было конечно следствием первого) — и слава его Министерства прославила царствование Лудовика XIV. Вот предмет, достойный соревнования всех Министров! И всякому из них должно иметь в кабинете портрет Кольбертов, чтобы смотреть на него и не забывать великих своих обязанностей. — Но какой Монарх, какой Министр может удовольствовать всех людей? Один из недовольных Кольбертом написал на его статуе: res ridenda nimis, vir inexorabilis orat! т. е. как смешно видеть моление неумолимого человека!*

В Аббатстве Св. Женевьевы хранится прах Декартов, перевезенный из Стокгольма через 17 лет после смерти Философа. Нет памятника! Эпитафия говорит, что он был первым мудрецом своего века — и справедливо. Философия прежде его состояла в одном школьном пустословии. Декарт сказал, что она должна быть Наукою Природы и человека; взглянул на вселенную глазами мудреца, и предложил новую, остроумную систему, которая все изъясняет — и самое неизъяснимое; во многом ошибся, но своими ошибками направил на путь истины Английских и Немецких Философов; заблуждался в лабиринте, но бросил нить Ариадны Невтону и Лейбницу; не во всем достоин веры, но всегда достоин удивления; всегда велик, и своею Метафизикою, 8своим нравоучением8 возвеличивает сан человека, убедительно доказывая бытие Творца, чистую бестелесность души, святость добродетели. Я не давно читал следующее сравнение между Декартом и Невтоном: «Они равны вымыслом или духом изобретения; первый быстрее, высокопарнее: вторый глубокомысленнее. Таков характер Французов и Англичан; ум первых строит в вышину, последних9 углубляется в основание. Оба Философа хотели создать мир, подобно как Александр хотел завоевать его; оба бессмертны, оба велики в понятиях своих о Натуре.»

В том же Аббатстве взглянул я на гробницу Кловиса (завоевателя Галлии, первого Царя Французов), на изображение Рима (en relief), в котором видны все улицы, все большия здания; на Библиотеку и на собрание10 Египетских, Этрусских, Греческих, Римских и Гальских редкостей.

Новая церковь Святой Женевьевы величественна и прекрасна. Знатоки Архитектуры особливо хвалят фронтон, в котором смелость готическая соединена с красотою Греческою. Наружность и внутренность Коринфического Ордена; последняя не совсем еще отделана.


* Он представлен на гробнице молящимся.

285

В Аббатстве Св. Виктора хранятся древние манускрипты; между прочими Библия в рукописи девятого века, и Алькоран самый верный: что засвидетельствовано Турецким Послом, который с великим благоговением читал и целовал его.

В Королевском Аббатстве, где все богато и великолепно, всего лучше внутренность купола, расписанная водяными красками Миньяром; знатоки называют ее совершенством. Мольер сочинил Поэму в честь Миньяра. Жаль, что краски уже теряют свою живость.

В церкви Св. Андрея сооружен памятник Аббату Баттё, наставнику Авторов, которого за два года перед сим читал я с любезным Агатоном, вникая в истину его правил и разбирая красоты его примеров. Монумент нравится своею простотою; на колонне стоит урна с медальйоном умершего, и с милою надписью: amicus amico, друг другу. — Тут же видел я одну старинную Французскую эпитафию в стихах, которая содержит в себе историю Матвея Шартьё, доброго человека, и которая мне очень полюбилась. На пример: «Он верил Богу, Христианству, бессмертию, добродетели; не верил лицемерам суеверия и щастию порока; жил 50 лет с женою своею, и всякой наступающий год желал провести с нею как минувший; любил в будни работу, а в праздник гостей; учил добру детей своих, иногда умными словами, а чаще примером. Мнение и свидетельство его уважалось во всем околотке, и люди говорили: так сказал Матвей Шартъё, добрый человек! Прохожий! не дивись, что гробница его сделана не из Паросского мрамора, и не украшена Фригийскою работою; богатые памятники нужны для тех, которые жизнию и делами не оставили по себе доброй памяти; имя Матвея Шартьё есть и будет живым его монументом. 1559.»11

В храме Бенедиктинов погребен изгнанник Иаков II. Он велел схоронить себя без всякой пышности и на гробе написать только: ci-git Jacques II, Roi de la Grande Bretange.* Король самый нещастливейший, потому что никто не жалел о его нещастии!

Церковь Кармелитов достойна примечания богатым монументом, сооруженным в ней господами Буллене отцу и матери их; но История Кармелитов, изданная на Латинском языке, еще достойнее примечания. Автор утверждает, что не только все славнейшие Христиане, но и самые язычники: Пифагор, Нума Помпилий, Зороастр, Друиды, были монахи Кармелитского Ордена. Имя его происходит от Сирийской горы Кармель, где жили благочестивые пустынники, первые основатели Кармелитского собратства.

В церкви Св. Жерменя погребен Французской Гораций, Малерб, о котором сказал Буало, что он первый узнал тайную силу каждого слова, поставленного на своем месте. По сие время можно читать с великим удовольствием Оды его, и все знают наизусть прекрасную строфу:

La mort a des rigueurs à nulle autre pareilles;
On a beau la prier:12
La cruelle qu’elle est, se bouche les oreilles,


* Здесь погребен Иаков II, король Великобритании (франц.)

286
Et nous laisse crier.
Le pauvre en sa cabane, où le chaume le couvre,
Est sujet à ses loix,
Et la garde qui veille aux barrieres du Louvre,
N’en défend point nos Rois.*

Тут же погребены муж и жена Дасье, которых соединила законным браком любовь… к Греческому языку; которые в ученом супружестве своем ласкали друг друга Греческими именами, и тогда бывали веселы, тогда были щастливы, когда находили новую красоту в стихе Гомеровом. О варварство! о неблагодарность! на гробе их нет Греческой надписи!!

Кенотаф Графа Келюса, в одном из приделов Св. Жерменя, сделан из самого лучшего порфира. Граф берег его долгое время для своей гробницы. Человек, который для успехов Искусства не жалел ни трудов, ни имения, ни самой жизни, достоин такого кенотафа. Следующий анекдот доказывает удивительную страсть его. Будучи в Смирне, он хотел видеть развалины Эфеса, близь которых жил тогда разбойник Каракаяли, ужас всех путешественников. Чтожь сделал неустрашимый Граф? Сыскал двух разбойников из шайки Каракаяли, и нанял их себе в проводники, с тем, чтобы заплатить им деньги по возвращении в Смирну; надел самое простое платье, не взял с собою ничего, кроме бумаги с карандашем, и прямо с своими вожатыми явился к атаману воров, который, узнав о намерении его видеть древности, похвалил такое любопытство; сказал, что не далеко от его стана есть другия прекрасныя развалины; дал ему двух Арабских скакунов, чтобы ехать туда — и Граф через несколько минут очутился на развалинах Колофона; осмотрев их, возвратился ночевать к разбойнику, и на другой день видел то место, где был некогда город Эфес. — Келюс издал множество книг: Собрание древностей, Предметы для живописи и ваяния, Картины из Гомера и Виргилия, Сказки, и проч.

Церковь Св. Илера обагрилась некогда кровию двух живописцев. Один из них изобразил там Адама и Еву в земном раю. Другой, смотря на его картину, сказал: «Новорожденный младенец бывает связан с матерью посредством тонких жил, которыя, будучи перерезаны, образуют у него пупок. Адам и Ева не родились, но были вдруг сотворены; следственно ты глупец, изобразив их с пупком, которого они иметь не могли.» — Оскорбленный живописец выхватил шпагу; начался поединок — и безумцев на силу розняли.

Прах великого (как называют Французы) Корнеля покоится в церкви Св. Рока, без мавзолея, без эпитафии. Тут погребена и нежная Дезульер, которой имя напоминает вам

Берега кристальных речек,
Кротких, миленьких овечек,
И собачку подле них.

* Жестокость смерти не имеет равной. Напрасно ее умолять. Жестокая, она затыкает себе уши, предоставляя нам испускать вопли. Бедняк в своей хижине, укрывающийся соломой, покорен ее законам, и стража, бдящая на заставах Лувра, не защитит от нее наших королей (франц.)

287

Посошок, венок, сплетенный из луговых цветов, и свирель, лучше всего украсили бы ея могилу. — Тут и гроб ле-Нотра, творца великолепных садов, перед которыми древние сады Гесперидские 13не что иное, как13 сельские огороды. Над гробом стоит бюст его: лице благородное и важное. Таков был и характер Артиста. Когда он предлагал Лудовику XIV план Версальских садов, рассказывая, где чему быть, и какое действие должна произвести всякая его идея, Король, восхищенный таким богатым воображением, несколько раз перерывал его описание говоря: Ле-Нотр!14 за эту выдумку даю тебе 20 000 ливров. Наконец бескорыстный и гордый художник рассердился и сказал ему: Ваше Величество! я замолчу, чтобы не разорить вас.

За последним олтарем сей церкви, под низким сводом, в бледном мерцании света, возвышается дикая скала: тут Спаситель на кресте; у ног Его Магдалина. На правой стороне видите спящих воинов, на левой сломленныя дерева, между которыми ползет змея. Под горою голубой мраморной жертвенник, в образе древней гробницы; на нем стоят две урны, в которых дымится фимиам.15 Все вместе слабо освещено через отверстие16 вверху, и составляет неизъяснимо-трогательное зрелище. Сердце чувствует благоговение, и колена сами собою преклоняются. — Похвалите Фальконета: вы видите произведение резца его.

В церкви Св. Северина списал я следующие стихи, вырезанные над темным коридором ея кладбища, и служащие примером игры слов:

Passant, penses-tu pas passer par ce passage,
Où pensant j’ai passé?
Si tu n’y penses pas, passant tu n’est pas sage,
Car en n’y pensant pas tu te verras passer.*

<115>

Париж, Июня….

Госпожа Гло* сказала мне: «Послезавтра будет у нас чтение. Аббат Д* привезет мысли о любви, сочинение сестры его, Маркизы Л*. C’est plein de profondeur à ce qu’on dit.** Автор также будет у меня, но только инкогнито. Естьли хотите узнать остроумие и глубокомыслие здешних Дам, то приходите». — Как не притти? Я пожертвовал спектаклем, и в 8 часов явился. Хозяйка сидела на Вольтеровских креслах; вокруг ее пять или шесть Кавалеров вели шумный разговор; на софе два Аббата


* Прохожий! помышляешь ли пройти через этот проход, через который я, размышляя, прошел. Если не помышляешь, прохожий, то ты не мудр, ибо, и не помышляя, тебе придется тут пройти (франц.)

** Говорят, оно полно глубокомыслия (франц.)

288

занимали своею любезностию трех Дам; по углам комнаты было еще рассеяно несколько групп, так что общество состояло из 25 или 30 человек. В 9 часов хозяйка вызвала аббата Д* на сцену. Все окружили софу. Чтец вынул из кармана розовую тетрадку, сказал что-то забавное и начал…. Жаль, что я не могу от слова до слова пересказать вам мыслей Автора! Однакожь можете судить о достоинствах1 и тоне сочинения по следующим отрывкам, которые остались у меня в памяти:

«Любовь есть кризис, решительная минута жизни, с трепетом ожидаемая сердцем. Занавес поднимается… Он! она! восклицает сердце, и теряет личность бытия своего. Таинственный рок бросает жребий в урну: ты блажен! ты погиб!»

«Все можно описать в мире, все, кроме страстной, героической любви; она есть символ неба, которой на земле не изъясняется. Перед нею исчезает всякое величие. Цесарь малодушен, Регул слаб… в сравнении с истинным любовником, который выше действия стихий, вне сферы мирских желаний, где обыкновенныя души, как пылинки в вихре, носятся и вертятся. Дерзко назвать его полубогом — мы не язычники — но он не человек. Зороастр изображает Бога в пламени:2 пламя добродетельной, героической любви достойнее всего окружать трон Всевышнего.»

«Монтань говорит: друг мне мил для того, что он он; я мил ему для того, что я я. Монтань говорит о любовниках — или слова его не имеют смысла.»

«Прелести никогда не бывают основанием страсти; она рождается внезапно от соосязания двух нежных душ в одном взоре, в одном слове; она есть не что иное, как симпатия, соединения двух половин, которыя в разлуке томились.»

«Только один раз сгарают вещи; только один раз любит сердце.»

«В жизни чувствительных бывают три эпохи: ожидание, забвение, воспоминание. Забвением называю восторг любви, который не может быть продолжителен, для того, что мы не боги, и земля не Олимп. Любовь оставляет по себе милое воспоминание, которое уже не есть любовь; но мы, кажется, все еще любим человека, для того, что некогда обожали его. Нам приятно то место, где что нибудь приятное с нами случилось.»

«Человек, любящий славу, знатность, богатство, подобен тому, кто за неимением Новой Элоизы читает роман девицы Скюдери; за неимением, говорю, или по дурному вкусу. На диком Паросском мраморе наростает иногда довольно приятная зелень; но можно ли сравнить ее с видом того мрамора, который представляет Фидиасову Венеру? Вот его истинное определение (destination), подобно как определение сердца есть любовь.»

«Один великий музыкант сказал, что блаженство небесной жизни должно состоять в гармонии; нежныя души уверены, что оно будет состоять в любви.»

«Я не знаю, есть ли атеисты; но знаю, что любовники не могут быть атеистами. Взор с милого предмета невольно обращается на небо. Кто любил, тот понимает меня.»

289

Слушатели при всякой фразе говорили: браво! c’est beau, c’est ingénieux, sublime;* a я думал: хорошо, изрядно, высокопарно, темно, и совсем не женской язык! Глаза мои искали Автора. Черноволосая Дама, лет в 30, сидела всех далее от Аббата, не слушала, развертывала книги, ноты на клавесине: не трудно было угадать в ней сочинительницу. Хозяйка сказала: «я не знаю Автора, а хотела бы поцеловать его» — сказала, и с великою нежностию обняла Маркизу Л*. Все захлопали. Через минуту поставили два стола; три Дамы и пять Кавалеров сели играть в карты; а другие, сидя и стоя, слушали Аббата Д*, который с великою строгостию судил главных Французских Авторов. «Вольтер (говорил он) писал единственно для своего времени, искуснее всех других пользовался настоящим расположением умов; но достоинство его с переменою обстоятельств необходимо должно теряться. Будучи жаден к минутной славе, он боялся отделиться разумом от современников, боялся далеко опередить их, чтобы не сделаться темным, невразумительным; хотел за каждую строку немедленного награждения, и для того искал единственно лучшего выражения, лучшего оборота для идей обыкновенных; брал из чужих магазинов, работал начисто, не занимаясь изобретением, не думая о собрании новых материалов. Он был совершенный Эпикуреец в уме, не мыслил о потомстве, не верил бессмертию славы; не сажал кедров, а сеял одни цветы, из которых уже многие завяли в глазах наших — а мы еще современники Вольтеровы! Что же будет через сто лет? Насмешки его над разными суеверными мнениями, над разными философскими системами, могут ли производить сильное действие тогда, когда мнения и системы переменятся?» — А его трагедии? сказал я. — «Оне в совершенстве уступают Расиновым, 3отвечал Аббат:3 в слоге их нет чистоты, плавности, сладкого красноречия творца Федры и Андромахи; но много смелых идей, которыя теперь уже не кажутся смелыми; много так называемой Философии, которая не принадлежит к существу Драмы, а нравится партеру; много вкуса, а мало истинной чувствительности.» — Как! в Заире мало чувствительности? — «Да, я берусь доказать, что в Заире нет ни одной нежной мысли, которой бы не нашлось в самом обыкновенном романе. Достоинство Вольтерово состоит в одном выражении; но никогда не найдете в нем жарких излияний чувства, сильных стремлений сердца, de grands, de beaux élans de sensibilité, как на пример в Федре.» — И так Расин великой Трагик по вашему мнению? — «Великий Писатель, Стихотворец, а не Трагик. Нежная душа его никогда не могла принять в себя трагического ужаса. Он писал драматические Элегии, а не Трагедии; но в них много чувства, слог несравненный, красноречие живое, от полноты сердца; его можно назвать совершенным, и до конца вселенной самою лучшею похвалою Французских стихов будет: они похожи на Расиновы! Но имея дар цветить нежное чувство, совсем не имел он таланта изображать ужасное или героическое. Расин не представил на сцене ни одного сильного характера; в трагедиях его слышим великия имена, а не видим ни одного великого человека, как на пример в Корнеле.» — И так


* Это прекрасно, это остроумно, возвышенно (франц.)

290

вы отдаете венец Корнелю? — «Он достоин был родиться Римлянином, изображал великое, как свое собственное; Герои его действительно Герои; но сильный слог его часто слабеет, унижается, оскорбляет вкус; а нежности Корнелевы почти всегда несносны.» — Чтожь вы скажете о Кребильйоне? — «То, что он ужаснее всех наших Трагиков. Как Вольтер нравится, Расин пленяет, Корнель возвеличивает душу: так Кребильйон пугает воображение; но варварский слог его не достоин Мельпомены и нашего времени. Корнель не имел для себя образцев в слоге, но часто служит сам образцем:4 Кребильйон же имел дерзость после Расина писать грубыми, дикими стихами, и доказал, что у него не было ни слуха, ни чувства для красот Стихотворства. Иногда проскакивают в его трагедиях хорошие стихи, но как будто бы не нарочно, без его ведома и согласия.»

Какой страшный Аристарх! думал я: хорошо, что у нас в России нет таких грозных Критиков.

Мы сели ужинать в 11 часов. Все говорили, но в памяти у меня ничего не осталось. Французские разговоры можно назвать беглым огнем: так быстро летят слова одно за другим, и внимание едва успевает следовать за ними.

<116>

Париж, Июня….

Я получил от Госпожи Н* следующую записку: «Сестра моя, Графиня Д*, которую вы у меня видели, желает иметь подробные сведения о вашем отечестве. Нынешния обстоятельства Франции таковы, что всякой из нас должен готовить себе убежище где нибудь в другой земле. Прошу отвечать на прилагаемые вопросы: чем меня обяжете.» Я развернул большой лист, на котором под вопросами оставлено было место для ответов. Вот нечто для примера — рассмейтесь!

Вопрос. Можно ли человеку с нежным здоровьем сносить жестокость вашего климата?

Ответ. В России терпят от холода менее, нежели в Провансе. В теплых комнатах, в теплых шубах, мы смеемся над трескучим морозом. В Декабре, в Генваре, когда во Франции небо мрачное и дождь льется рекою, красавицы наши, при ярком свете солнца, катаются в санях по снежным бриллиянтам, и розы цветут на их лилейных щеках. Ни в какое время года Россиянки не бывают столь прелестны, как зимою; действие холода свежит их лица, и всякая, входя с надворья в комнату, кажется Флорою.

Вопрос. Какое время в году бывает у вас приятно?

291

Ответ. Все четыре; но нигде весна не имеет столько прелестей, как в России. Белая одежда зимы наконец утомляет зрение; 1душа желает перемены, и1 звонкой голос жаворонка раздается на высоте воздушной. Сердца трепещут от удовольствия. Солнце быстрым действием лучей своих растопляет снежные холмы; вода шумит с гор, и поселянин, как мореплаватель при конце Океана,2 радостно восклицает: земля! Реки рвут на себе ледяныя оковы, пышно выливаются из берегов, и самой маленькой ручеек кажется величественным сыном моря. Бледные луга, упитанные благотворною влагою, пушатся свежею травкою и красятся лазоревыми цветами. Березовыя рощи зеленеют; за ними и дремучие леса, при громком гимне веселых птичек, одеваются листьями, и Зефир3 всюду разносит благоухание ароматной черемухи. В ваших климатах весна наступает медленно, едва приметным образом: у нас мгновенно слетает с неба, и глаз не успевает следовать за ея быстрыми действиями. Ваша Природа кажется изнуренною, слабою: наша имеет всю пламенную живость юности; едва пробуждаясь от зимнего сна, является во всем блеске красоты своей; и что у вас зреет несколько недель, то у нас в несколько дней доходит до возможного растительного совершенства. Луга ваши желтеют в средине лета: у нас зелены до самой зимы. В ясные осенние дни мы наслаждаемся Природою как другом, с которым нам должно расстаться на долгое время — и тем живее бывает наше удовольствие. Наступает зима — и сельской житель спешит в город пользоваться обществом.

Вопрос. Какия приятности имеет ваша общественная жизнь?

Ответ. Все те, которыми вы наслаждаетесь: спектакли, балы, ужины, карты и любезность вашего пола.

Вопрос. Любят ли иностранцев в России? хорошо ли их принимают?

Ответ: Гостеприимство есть добродетель Руских. Мы же благодарны иностранцам за просвещение, за множество умных идей и приятных чувств, которые были неизвестны4 предкам нашим до связи с другими Европейскими землями. Осыпая гостей ласками, мы любим им доказывать, что ученики едва ли уступают учителям в искусстве жить и с людьми обходиться.

Вопрос. Уважаете ли вы женщин?

Ответ. У нас женщина на троне. Слава и любовь, лавр и роза, есть девиз наших рыцарей.

Угадайте, какой вопрос теперь следует?… Много ли дичи в России? «спрашивает муж мой (прибавляет Графиня), страстный охотник стрелять.»

Я отвечал так, что провинциальный Граф должен закричать: ружье! лошадей! в Россию!

Одним словом, естьли и муж и жена теперь не прискачут к вам в Москву, то не моя вина!

292

<117>

Париж, Июня….

Наконец я решился отказаться на несколько времени от Спектаклей, чтобы осмотреть любопытныя Парижския окрестности. С чего начать? Без всякого сомнения с Версалии.

В 9 часов утра наш Посольской священник, Г. К*, Руской Артист с великим талантом, и я пришли на берег Сены; сели на гальйот и поплыли мимо Елисейских полей, Булонского леса, многих прелестных загородных домов и садов. На левой стороне возвышается замок Мёдон с великолепною своею террасою (длиною во 150 сажен) и с густым парком. Он принадлежал откупщику Сервиеню, Министру Лувуа, Лудовику XIV и Дофину, который умер там оспою в 1711 году. В местечке Мёдон жил некогда Франциск Рабле, Автор романов Гаргантюа и Пантагрюэль, наполненных остроумными замыслами, гадкими описаниями, темными аллегориями и нелепостию. Шестой-надесять век удивлялся его знаниям, уму, шутовству.1 Быв несколько времени худым монахом, Рабле сделался хорошим Доктором, выпросил у Папы отпускную, и прославил2 Монпельерской Университет своими лекциями;* ездил в Рим пошутить над туфлем своего благодетеля, взял на себя должность приходского священника в Мёдоне, усердно врачевал тело и душу своей паствы, и писал романы, в которых простосердечный Лафонтен находил более ума, нежели в философских трактатах, и которые без всякого сомнения подали Стерну мысль сочинить Тристрама Шанди. Рабле жил и умер шутя. За несколько минут до смерти своей сказал он: «занавес опускается, комедия вся. Je vais chercher un grand peutêtre.»** Духовная его состояла в следующих словах: ничего не имею; много должен; остальное бедным. — В деревеньке Севе, известной в целом свете по своей фарфоровой фабрике (с которою ни Саксонская, ни Берлинская не может сравняться в чистоте и в живописи), мы позавтракали в кофейном доме и отправились в Версалию пешком; видели на обеих сторонах дороги прекрасные домы, сады, трактиры, и нечувствительно вошли в Версальския алей, avenues de Versailles, где открылся нам дворец…

Лудовик XIV хотел сделать чудо; велел — и среди пустыни, дикой, песчаной, явились Темпейския долины и дворец, которому в Европе нет подобного великолепием.

Три двойныя алеи, одна из Парижа, другая из Со, третья из Сен-Клу, сходятся на площади, называемой Place d’armes,3*** где возвышаются два огромныя здания. Радуйтесь, естьли вы любите лошадей: это конюшни. Впереди прекрасная железная решетка; а по концам две группы,


* Так, что по сие время, в память ему, на всякого новопринимаемого Доктора в Монтпелье надевают Раблееву мантию, которая не редко напоминает басню осла во львиной коже.

** Я отправляюсь на поиски великого «быть может» (франц.)

*** Оружейная площадь (франц.)

293

которыя изображают победы Франции над Гишпаниею и Немецкою Империею. Новая пристройка с левой стороны, для Королевской гвардии, имеет вид палаток: хорошо само по себе, но разрушает общую симметрию. За площадью передний двор (avant-cour) или двор Министров; у ворот стоят две группы, представляющия Изобилие и Мир, два главные предмета дел Министерских. Прежде всего пошли мы в придворную церковь, о которой Вольтер упоминает в описании Храма Вкуса:

Il n’a rien des défauts pompeux
De la chapelle de Versaille,
Ce colifichet fastueux
Qui du peuple éblouit les yeux,
Et dont le connoisseur se raille.*

Однакожь многие знатоки не так думают, и вопреки Фернейскому насмешнику находят здание достойным похвалы, как в гармонии целого, так и в частных украшениях. В церкви служили обедню, но никого не было, кроме монахов. Резная работа и живопись прекрасны; везде богатство, рассыпанное с блеском и со вкусом. Между многими хорошими картинами заметил я Жувенетову, на которой изображен Св. Лудовик, Герой и Християнин; победив неверных в Египте, он печется о раненых и служит им. На одном из олтарей показывают, как великую драгоценность, Распятие из слоновой кости, вышиною в 4 фута; дар Августа II, Короля Польского. Из церкви прошли мы в Геркулесову залу, которая огромна своим пространством и великолепна украшением.4 Тут возвышаются 20 мраморных Коринфических пиластров, с жарко-вызолоченными капителями и базами; но главная красота залы есть плафон, расписанный на полотне масляными красками живописцем Лемуаном, и представляющий Геркулесово боготворение (апофеозу); самая величайшая картина в свете! Расположение, фигуры, выразительность, служат доказательством Лемуанова Гения. Самые лучшие живописцы ему удивляются. Тут же стоят две славныя Веронезовы картины: Спаситель и Ревекка. Первая была собственностью Сервитских монахов в Венеции, которые ни за что не хотели продать ее Лудовику XIV; но Сенат, узнав желание Короля, отнял у монахов картину и подарил ему. Даже и рамы достойны того, чтобы посмотреть на них несколько минут: прекрасная резьба! — Залы Изобилия, Венерина, Дианина, Марсова, также всего более достойны внимания по своим живописным плафонам. Во второй заметил я древнюю статую земледельца и Диктатора Цинцинната; в третьей бюст Лудовика XIV; а в четвертой удивлялись мы Лебрюневой Дариевой фамилии, признанной всеми знатоками за лучшую из картин его. Он писал ее в Фонтенебло;5 Король всякой день ходил смотреть его работу и восхищался ею — что имело влияние на кисть художника. Рассказывают, что один Италиянский Прелат не мог от зависти видеть этой картины, и всегда, будучи во дворце, проходил мимо ее зажмурив глаза. Подле Лебрюневой стоит Веронезова картина Странники, на которой живописец


* В нем нет пышных недостатков версальской часовни, этой роскошной безделушки, которая ослепляет глаза черни и над которой смеется знаток.

294

изобразил все свое семейство. В Меркуриевой зале были прежде две Рафаэлевы картины: Архангел Михаил и Святая фамилия; но их, к нашему сожалению, за чем-то сняли. Тут с любопытством рассматривали мы часы, сделанные в начале нынешнего века Мораном, который, подобно нашему Кулыбину, никогда не бывал часовщиком. Всякой час два петуха поют махая крыльями; в ту же секунду выходят из маленькой дверцы две бронзовыя фигуры с тимпаном, по которому два Амура бьют всякую четверть стальным молоточком; в середине декорации является статуя Лудовика XIV, а сверху на облаке спускается богиня побед и держит корону над его головою; внутри играет музыка — и наконец вдруг все исчезает. — В Тронной, под великолепным балдахином, стоит престол. «Вот первый трон в свете!» сказал человек, который водил нас по дворцу: «был, разумею; но естьли Бог не оставил Французов, то солнце Лудовика XIV опять воссияет здесь во всей лучезарности!» — Через залу войны, Salon de la Guerre, где кисть Лебрюнева везде изобразила победы Франции, вошли мы в галлерею, которая недаром названа большою: она длиной 37 сажен, вышиною 8. Против окон сделаны зеркальные аркады, в которых самым прелестным образом изображается сад, зелень, игра воды. На плафоне представлена Лебрюнем, в 27 аллегорических картинах, история Лудовика в первыя семь лет его царствования. Четыре мраморныя колонны с осмью пиластрами окружают вход с обеих сторон галлереи; между пиластрами, на мраморных подножиях, стоят древния статуи: Бахус, Венера (найденная в городе Арле), Весталка и Муза Урания; а в середине, в четырех нишах, Германик, изваянный славным Афинским художником Алькаменом; две Венеры и Диана. — В зале мира живопись представляет Францию, сидящую на лазоревом6 шаре; Слава венчает ее; Амуры и Мир соединяют голубей. На другой картине Лудовик подает масличную ветвь Европе. — Из мирной залы вход в Королевины комнаты…. Я вспомнил 4 Октября, ту ужасную ночь, в которую прекрасная Мария, слыша у дверей своих грозный крик Парижских варваров и стук оружия, спешила неодетая, с распущенными волосами, укрыться в объятиях супруга от злобы тигров… Не скоро мог я обратить глаза на украшение и живопись комнат. Тут все картины представляют славу и торжество женщин. Клеопатра подле Антония, готового броситься к ногам ея; Царица Родопа смотрит на пирамиду, сооруженную красоте ея; бессмертная Сафо играет на лире; Аспазия говорит с Афинскими мудрецами; Пенелопа распускает ковер; невинныя девы приносят Юпитеру жертвы на горе Иде — и славнейшия Царицы древности. — В Королевских внутренних комнатах заметили мы Рафаэлева Иоанна, несколько Веронезовых, Вассановых картин, портреты Катерины Валуа, Марии Медицис, Франциска I (Рубенсовой, Вандиковой, Тициановой кисти), два древние бюста, Сципиона Африканского (бронзовой с серебряными глазами) и Александра Великого, порфировый; большие астрономические часы, которые бьют секунды, показывают месяц, число, день недели, действие холода и тепла на металлы, и круговращение планет с такою верностию, что во сто лет не могут сделать ни малейшей розницы с астрономическими таблицами. Лудовик XIV спал на высокой постеле,

295

с которой он видел, сквозь прямую аллею, весь Париж перед собою. В маленьких комнатах, подле Королевского кабинета, хранятся драгоценные гравированные, древние и новые камни; между ими всего любопытнее так называемая печать Микеля Анджела, на которой изображено собирание винограда. — Осмотрев театр, достойный называться Королевским, пошли мы искать обеда.

Версалия без Двора как тело без души: осиротела, уныла. Где прежде всякую минуту стучали кареты, теснился народ, там ныне едва встретится человек: мертвая тишина и скука! Всякой житель казался мне печальным. В самом лучшем трактире заставили нас два часа ждать обеда. Хозяйка в оправдание свое говорила: «Что делать? Худыя времена, государи мои! нещастныя времена! Все терпят: и вы потерпите!»

Утолив с нуждою голод свой, торопились мы видеть сады и парк, которые в окружности составляют верст пятьдесят.

Ничто не может сравняться с великолепным видом дворца из саду; фасада его, вместе с флигелями, простирается на 300 сажен. Тут рассеяны все красоты, все богатства архитектуры и ваяния. Никто из Царей земных, ни самый роскошный Соломон не имел такого жилища. Надобно видеть: описать не возможно. Исчислять7 колонны, статуи, вазы, трофеи, не есть описывать. Огромность, совершенная гармония частей, действие целого: вот чего и самому живописцу нельзя изобразить кистию!

Пойдем в сады, творение Ленотра, которого смелый Гений везде сажал на трон гордое Искусство, а смиренную Натуру, как бедную невольницу, повергал к ногам его.

К великолепию Цари осуждены;
Мы требуем от них огромности блестящей,
Во изумление наш разум приводящей;
Как солнцем ею быть хотим ослеплены.

И так не ищите Природы в садах Версальских; но здесь на всяком шагу Искусство пленяет взоры; здесь царство кристальных вод, богини Скульптуры и Флоры. Партеры, цветники, пруды, фонтаны, бассейны, лесочки, и между ими бесчисленное множество статуй, групп, ваз, одна другой лучше, не привлекают, а развлекают внимание, так что вы не знаете, на что смотреть. Вот точно действие, которое хотели произвести великий Царь и великий художник! Последний без сомнения не думал, чтобы любопытные зрители разбирали всякую красоту в особенности: сколько времени надобно для такого дела? Мало и года! Нет, он воображал, что зритель, окинув глазами часть несметных богатств, и воскликнув в первую минуту: великолепно! умолкнет от изумления, и не посмеет более хвалить. Я то и сделал; в чувстве моего ничтожества передвигал ноги, переносил взоры от предмета к предмету, находил все совершенным, и смиренно удивлялся. Лудовик XIV с Ленотром запечатали мне воображение, которое не может тут ничего придумать, ничего представить иначе. К славе художника вспомнил я Тассово описание Армидиных садов: как оно бедно в сравнении с Версальским! Там эстамп,

296

здесь картина. А сколько раз было сказано, что Художество не угоняется за Поэзиею? в изображении сердца для сердца, конечно; но во всем картинном для глаз Поэт ученик Артиста, и должен трепетать, когда художник берет в руки его сочинение.

В 1775 году Версальский сад претерпел страшное опустошение: безжалостная секира подрубила все густыя, высокия дерева, для того (говорят), что они начинали стареться, и походили не на лесочки, а на лес. Стихотворец в таких случаях не принимает никаких извинений, и Делиль в гармонических стихах изъявляет свое негодование:

О Versailles, ô regrets, ô bosquets ravissans,
Chef-d’oeuvre d’un grand Roi, de Lenotre et du tems!
La hache est à vos pieds, et votre heure est venue!*

«Исчезли, продолжает он, исчезли ветвистые старцы, которых величественныя главы осеняли священную главу Царя великого! Увы! где прекрасныя рощи, в которых веселились Грации?… Амур! Амур! где прелестныя сени, в которых нежно томилась гордая Монтеспан, и где милая, чувствительная Лавальер не нарочно открыла тайну своего сердца щастливому любовнику? Все исчезло, и пернатые Орфеи, устрашенные стуком разрушения, с горестию летят из мирной обители, где столько лет в присутствии Царей пели они любовь свою! Боги, которыми ваятельное художество населило сии тенистые храмы; боги, вдруг лишенные зеленого покрова, тоскуют, и самая Венера в первый раз устыдилась наготы своей!… Растите, осеняйтесь, юныя дерева; возвратите нам птичек!»…

Юныя дерева послушались стихотворца, разрослись, осенились — Венера не стыдится уже наготы своей — птички возвратились из горестной ссылки, и снова поют любовь; но ах! не в присутствии Царей! Никто не слушает теперь их песен, кроме некоторых любопытных иностранцев, приходящих иногда видеть сад Версальский!

Одно название статуй, которыми украшаются партеры, фонтаны, лесочки, алеи, заняло бы несколько страниц; тут собраны лучшия произведения тридцати лучших ваятелей. Упомяну только о древнем, колоссальном Юпитере славного Греческого художника Мирона, сделанном из Паросского мрамора. Марк-Антоний нашел его в Самосе; Август поставил в Капитолии; Германик, Траян, Марк-Аврелий, приносили ему жертвы. Маргарита, Герцогиня Комаринская, подарила его Министру Карла V, Гранвелю, который украсил им Безансонской сад свой. Наконец, по воле Лудовика XIV, Самосской колоссальной Юпитер шагнул в Версалию. Я поклонился в нем не богу, а глубокой древности, и смотрел на него с особенным удовольствием. Время и странствия лишили его ног; художник Друильи приделал их; но мне казалось, что древний Зевс не твердо стоит на новых ногах.

В большом зверинце, в красивых павильйонах, за железными решетками видел я множество зверей: львов, тигров, барсов и (что всего


* О Версаль, о сожаления, о восхитительные рощи, шедевр великого короля, Ленотра и времени! Топор у ваших корней, и час ваш настал! (франц.)

297

любопытнее) славного риноцероса, или носорога. Он менее слона, но гораздо более всех других животных. Страшно смотреть на него в клетке: каково же встретиться с ним в пустыне Африканской? Впрочем звери имеют причину не любить нас. Чего мы с ними не делаем? Маленькая двуногая тварь садится верхом на огромного слона, стучит ему молотком в голову, и правит им как овечкою; величественного льва как суслика запирает в клетку; оковав яростного тигра, дразнит его палкою и смеется над его злобою; берет за рог носорога, и ведет из Ефиопии в Версалию. Многих животных называют хитрыми; но что их хитрость против нашей?

Лудовик XIV хотя чрезмерно любил пышность, однакожь иногда скучал ею, и в таком случае из огромного дворца8 переселялся на несколько дней в Трианон, небольшой увеселительной дом, построенный в Версальском парке, в один этаж, украшенный живописью, убранный со вкусом, и довольно просто. Перед домом цветники, бассейны, мраморныя группы.

Но мы спешили видеть маленькой Трианон, о котором говорит Делиль:

Semblable à son auguste et jeune Déité,
Trianon joint la grace avec la majesté.*

Приятные лесочки с Английскими цветниками окружают уединенный домик, Любезностию посвященный Любезности и тихим удовольствиям избранного общества. Тут не Королева, а только прекрасная Мария, как милая хозяйка, угощала друзей своих; тут, в низенькой галлерее, закрываемой от глаз густою зеленью, бывали самые приятнейшие ужины, концерты, пляски Граций. Софы и кресла обиты собственною работою Марии Антуанеты; розы, ею вышитыя, казались мне прелестнее всех роз Натуры.9 Сад Трианона есть совершенство садов Английских; нигде нет холодной симметрии; везде приятный беспорядок, простота и красоты сельския. Везде свободно играют воды, и цветущие берега их ждут, кажется, пастушки. Прелестный островок является взору: там, в дикой густоте леска, возвышается храм Любви; там искусный резец Бушардонов изобразил Амура во всей его любезности. Нежный бог ласковым взором своим приветствует входящих; в чертах лица его не видно опасной хитрости, коварного лукавства. Художник представил любовь невинную и щастливую. — Иду далее; вижу маленькие холмики, обработанныя поля, луга, стада, хиженки, дикой грот. После великолепных, утомительных предметов Искусства нахожу Природу; снова нахожу самого себя, свое сердце и воображение; дышу легко, свободно; наслаждаюсь тихим вечером; радуюсь заходящим солнцем… Мне хотелось бы остановить, удержать его на лазурном своде, чтобы долее быть в прелестном Трианоне. Ночь наступает… Простите, места любезныя! — Возвращаюсь в Париж, бросаюсь на постелю и говорю самому себе: «я не видал ничего великолепнее Версальского дворца с парком, и милее Трианона с его сельскими красотами!»


* Подобный своему царственному и юному божеству, Трианон соединяет прелесть с величием (франц.)

298

<118>

Париж, Июня….

Я был нынешний день у Вальяна, славного Африканского путешественника; не застал хозяина дома, однакожь видел его кабинет, и познакомился с хозяйкою, приятною женщиною, и до крайности говорливою. Вальян хотел с Мыса Доброй Надежды пробраться через пустыни Африканския до самого Египта: глубокия реки, неизмеримыя песчаныя степи, где вся Природа мертва и бездушна, заставили его возвратиться назад; но он во внутренности Африки был далее других путешественников. Весь Париж читает теперь описание его романического странствия, в котором Автор изображает себя маленьким Тезеем, сражается с чудовищами, и стреляет слонов как зайцев. Парижския Дамы говорят: il est vaillant, ce Monsieur de Vaillant!* Желая быть вторым Руссо, он ужасным образом бранит просвещение, хвалит диких, находит в Кафрии милую для своего сердца, привлекательную1 Нерину; гоняется за нею как Аполлон за Дафною, прячет ея передник, когда она в реке купается; не может нарадоваться невинностию смуглой красавицы; клянется самому себе не употреблять ее во зло, и хранит клятву. Вальян вывез из Африки несколько звериных кож, пернатых чучел, Готтентотских орудий и материю для двух больших томов. Слог его чист, выразителен, иногда живописен; и Госпожа Вальян с гордым видом объявила мне, что в последния 15 лет Французская Литтература2 произвела только две книги для бессмертия: Анахарсиса и путешествие мужа ея. Оно прекрасно, сказал я: но читая его, удивляюсь, как можно оставить милое семейство, отечество, все приятныя удобности Европейской жизни, и скитаться за океаном по неизвестным степям, чтобы вернее других описать какую нибудь птичку.3 Теперь, видя вас, еще более удивляюсь. — «Видя меня?» — Иметь такую любезную супругу, и добровольно с нею расстаться! — «Государь мой! любопытство имеет своих мучеников. Мы женщины созданы для неподвижности; а вы все Калмыки — любите скитаться, искать Бог знает чего, и не думать о нашем беспокойстве.» — Я старался уверить Госпожу Вальян, что у нас в России мужья гораздо нежнее, не любят расставаться с женами, и твердят пословицу: Дон, Дон, а лучше всего дом! — Она дозволила мне притти к ней в другой раз, чтобы познакомиться с ея мужем, который опять собирается ехать в Африку!


* Он отважен, этот господин Вайан (франц.). Игра слов: Vaillant по-французски означает «отважный».

299

<119>

Деревня Отель, Июня….

Я пришел сюда для того, чтобы видеть дом, в котором Буало писал сатиры свои, веселился с друзьями, и где Мольер спас жизнь всех лучших Французских Писателей тогдашнего времени. Помните ли этот забавный анекдот? Хозяин, Расин, Лафонтен, Шапель, Мольер, ужинали, пили, смеялись, и наконец вздумали Гераклитствовать, оплакивать житейския горести, проклинать судьбу, находя, по словам одного Греческого Софиста, что первое щастие есть… не родиться, а второе умереть как можно скорее. Буало, не теряя времени, предложил друзьям своим броситься в реку. Сена была не далеко, и дети Аполлоновы, разгоряченные вином, вскочили, хотели бежать, лететь в объятия смерти. Один благоразумный Мольер не встал с места, и сказал им: «друзья! намерение ваше похвально; но теперь ночь: никто не увидит героического конца Поэтов. Дождемся Феба, отца нашего; и тогда весь Париж будет свидетелем славной смерти детей его!» Такая щастливая мысль всем полюбилась, и Шапель, наливая рюмку, говорил: «правда, правда; утопимся завтра, а теперь допьем остальное вино!» — По смерти стихотворца Буало жил в его доме придворный Медик Жандрон. Вольтер, будучи у него в гостях, написал карандашем на стене:

C’est ici le vrai Parnasse
Des vrais enfans d’Apollon:
Sous le nom de Boileau, ces lieux virent Horace,
Esculape y paroit sous celui de Gendron.*

Теперь этот дом принадлежит господину… забыл имя.

Деревенька Отёль славилась некогда хорошим вином своим; но слава ея прошла: нынешнее Отёльское вино никуда не годится. Я не мог выпить рюмки. — Смеркается; спешу в город.

<120>

Сен-Дени.

Вселенныя любовь иль страх,
Цари! что вы по смерти?… прах!

То есть, я был в Аббатстве Св. Дионисия, на кладбище Французских Царей, которые все, в глубокой тишине, лежат друг подле друга: колено


* Здесь истинный Парнас для истинных детей Аполлона: под именем Буало здесь видели Горация, Эскулап появлялся здесь под именем Жандрона (франц.)

300

Меровеево, Карлово, Капетово, Валуа и Бурбонское. Я напрасно искал гробницы Ярославовой дочери, прекрасной Анны, супруги Генриха I, которая по смерти его вышла за Графа Крепи, и скончала дни свои в Жанлизском монастыре, ею основанном; другие же Историки думают, что она возвратилась в Россию. Как бы то ни было, но ея кенотафа нет подле монумента Генриха I. Вообразите чувство юной Россиянки, которая, оставляя свою милую отчизну и семейство, едет в чужую, дальнюю землю, как в темный лес, не зная там никого, не разумея языка — чтоб быть супругою неизвестного ей человека!… Следственно и тогда приносились горестныя жертвы Политике! Анна должна была переменить закон, во время самых жарких раздоров Восточной и Западной церкви: что очень удивительно. Генрих I заслуживал быть ея супругом; он славился мужеством и другими Царскими достоинствами. Любовь заключила вторый брачный союз ея; но Анна не долго наслаждалась щастием любви: Граф Крепи был убит на поединке одним Британским рыцарем.

Я поклонился гробу Лудовика XII и Генриха IV….

Великий человек достоин монумента,
Великий Государь достоин олтарей.

Гроб Франциска I, прозванного Отцем Искусств и Наук, великолепно украшен благодарным Художеством; но монумент первого из новых военачальников, Александра храбростию, Фабия благоразумием — одним словом, Тюрена, всех других достойнее примечания. Герой кончается в объятиях Бессмертия, которое венчает его лаврами. Храбрость и Мудрость стоят подле его гроба: одна в ужасе, другая в горестном изумлении. Черная мраморная доска ждет эпитафии: для чего не вырежут на ней следующих стихов, не знаю кем сочиненных:

Turenne a son tombeau parmi ceux de nos Rois;
Il obtint cet honneur par ses fameux exploits;
Louis voulut ainsi couronner sa vaillance,
Afin d’apprendre aux siècles d’avenir,
Qu’il ne met point de difference
Entre porter le sceptre et le bien soutenir.

Честь Франции, Тюрен,
С Царями погребен.
Сим Лудовик его и в гробе награждает,
Желая свету доказать,
Что он единым почитает,
На троне быть, или трон славно защищать.

Я не буду говорить вам о странных барельефах Дагобертовой гробницы, на которых изображены дьяволы в драке, Св. Дионисий в лодке и Ангелы с подсвечниками: мысль и работа достойны варварских веков. Король Дагобер основал Дионисиево Аббатство. Не буду описывать вам и тамошнего сокровища, золотых распятий, святых гвоздей, рук, ног, волосов, лоскутьев, подаренных Аббатству разными Королями и благочестивыми людьми. Замечу только венец Карла Великого, скипетр и

301

державу Генриха IV, мечь Лудовика Святого (которым он в Африке и Азии рубил неверных), портрет так называемой Орлеанской девственницы, славной Героини Вольтеровой Поэмы, и большую древнюю чашу, сделанную из восточного агата для Египетского Царя Птоломея Филадельфа, с изображением Вакхова торжества.

Св. Дионисий, Патрон Франции, проповедывал в Галлии Християнство, и был казнен злыми язычниками на Монмарте. Католическия Легенды товорят, что он после казни стал на ноги, взял в руки отрубленную голову свою и шел с нею версты четыре. Одна Парижская Дама, рассуждая о сем чуде, сказала: cela n’est pas surprenant; il n’y a que le premier pas qui coute.*

<121>

Париж, Июня….

Сколько раз был я в Булонском лесу, не видав славной Безделки!1 Сегодни видев ее, хвалил вкус хозяина, жалел о нынешней судьбе его. Вы догадываетесь, что я говорю о Булонском увеселительном доме Графа д’Артуа, называемом bagatelle,2** и вспомните, что сказал об нем Делиль:

Et toi, d’un Prince aimable ô l’asile fidelle,
Dont le nom trop modeste est indigne de toi,
Lieu charmant! etc.***

В конце леса, почти на самом берегу Сены, возвышается прекрасный павильйон, с золотою надписью на дверях: parva sed apta; мал, но покоен. У крыльца стоит мраморная Нимфа, и держит на голове корзину с цветами: в эту корзину ставится ночью хрустальный фонарь для освещения крыльца. Первая комната столовая, где из двух дельфинов бьет вода и льется в обширный бассейн, окруженный зеленью; зеркала повторяют действие фонтана. Оттуда вход в большую ротонду, украшенную стеклами, барельефами, арабесками и разными аллегорическими фигурами. К зале примыкают два кабинета: баня и будуар, где все нежно и сладострастно. На картинах улыбается Любовь, а в алькове кроются Восторги… не смею взглянуть на постелю. В верхнем этаже спальня бога Марса: везде пики, каски, трофеи, знаки сражений и побед. Но Марс дружен с Кипридою: взгляните на право… тут маленькой тайный кабинет, где представляются глазам знаки другого роду сражений и побед: Стыдливость умирает, Любовь торжествует. Цвет дивана, кресел и


* в этом нет ничего удивительного; стоит лишь сделать первый шаг (франц.)

** безделушка (франц.)

*** И ты, о надежное убежище любезного государя, твое слишком скромное имя недостойно тебя, Очаровательное место! и т. д. (франц.)

302

других приборов, есть самый нежный телесный; одни Амуры умеют так красить. Подойдите к окну: вид прелестный! Течение Сены, Лоншанский монастырь, мост Нёльи, образуют самой живописный ландшафт. — Наконец вы узнаете, что этот павильйон есть в самом деле волшебный, будучи построен, отделан, убран в пять недель; без волшебства таких чудес не делается.

От павильйона идут две алей, и примыкают к гранитному утесу, из которого вытекает ручей; за утесом приятный лесок, посвященный стыдливой Венере, à la Venus pudique; мраморный образ ея стоит на высоком подножии. Тут начинается сад Английской, картина сельской Природы, в иных местах дикой, угрюмой, в других обработанной и веселой. Прежде всего является глазам большой луг, окруженный лесом и маленькими холмиками; в середине светлый пруд, по которому ветер носит лодку. На левой стороне извивается тропинка, и приводит вас к пустыне; густыя дерева, перепутываясь своими ветвями, служат ей оградою. Видите маленькой домик, покрытый тростником; в нем две комнаты, обклеенныя мхом и листьями, кухня, несколько деревянных стульев, постеля. Тут в самом деле жил когда-то пустынник, в трудах и воздержании; любопытные приходили видеть уединенного мудреца, и слушать его наставления. Он с презрением говорил о свете, называл его забавы адскими игрищами, женскую красоту приманкою Сатаны, а любовь (боюсь сказать) самим дьяволом. Купидон, раздраженный таким дерзким Эротохулением, решился отмстить Анахорету, прострелил его насквозь своею кипарисною стрелою, и показал ему вдали сельскую красавицу, которая на берегу Сены рвала фиялки. Пустынник воспламенился; забыл 3свое учение,3 свою густую бороду, и сделался Селадоном. Далее молчит история; но изустное предание говорит, что он был нещастлив в любви, и хотя обрил себе бороду, хотя обрезал длинное свое платье, но красавице не мог понравиться; с отчаяния записался в солдаты, дрался с Англичанами, был ранен и принят в дом Инвалидов, где Граф д’Артуа давал ему сто ливров пенсии. — Близь домика часовня; поле, которое Анахорет обработывал, и ручей, которым он утолял свою жажду.4

Вздохнув о слабости человеческой, иду далее, и вдруг является предо мною высокой обелиск, исписанный таинственными гиероглифами. Жаль, что Египетские жрецы не оставили мне ключа своей науки; сказывают, что на сей пирамиде помещена вся их мудрость. За обелиском, по цветущим лугам, извиваются тропинки, текут ручейки, возвышаются красивые мостики и павильйоны. Один из них построен на скале; всход неудобен, труден… это павильйон Философии, которая не всякому дается. Вид его снаружи не привлекателен, странный, готический: в знак того, что Философия мила только Философам, а другим кажется едва ли не сумасбродством. Внутренность украшена медальйонами Греческих мудрецов; а разноцветныя окончины представляют вам всякую вещь разноцветною: эмблема несогласия умов и мнений человеческих. Внизу павильйона грот, куда лучи солнца проницают сквозь расселины камней, где собраны все произведения минерального царства. — С другой дикой скалы стремится большой каскад, шумит и вливается пеною в кристалл пруда, которого

303

тихия струи омывают в одном месте черную мраморную гробницу, обсаженную кипарисами: предмет трогательный для всякого, кто любил и терял милых!

Ктожь милых н