МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

I

В августе 1886 г. Салтыков завершил «Пестрые письма» давно задуманным девятым «письмом» о «пестрых людях» и сразу же приступил к работе над одним из самых значительных, самых глубоких своих произведений — циклом «Мелочи жизни».

Первоначально цикл мыслился Салтыковым как серия «фельетонов», имеющих «современный интерес» и предназначенных для публикации в газете («Русских ведомостях» В. М. Соболевского). В таком «современном», злободневном духе и написаны первые три «фельетона» (соответственно — три главки «Введения» окончательной композиции цикла). В ответ на письмо Н. А. Белоголового с оценкой двух опубликованных «фельетонов» Салтыков рассказал о своем новом замысле и о его вынужденной перестройке уже при самом начале осуществления: «Мелочи жизни» должны были выясниться впоследствии, но с ними случилась история. «Русские ведомости» отказались печатать 3-ю главу, по цензурным

327

соображениям, и просят печатать 4-ую главу. Это меня до того расстроило и раздражило, что я целых две недели придти в себя не могу. Это испортило весь мой труд, потому что я написал уже 5 глав и предполагал еще 12—13 глав» (письмо от 21 сентября 1886 г.).

Однако публикация все же продолжалась — частично в «Вестнике Европы», куда были перенесены первые пять глав под общим наименованием «Введение», частично в тех же «Русских ведомостях». «Введение», таким образом, представляет собой приблизительно третью часть начатого произведения. Трудно сказать, что именно должны были содержать следующие 12—13 глав, хотя несомненно, что материал ненаписанных глав все же вошел в окончательный текст цикла. Между тем новая структура «Мелочей жизни», печатавшихся параллельно в журнале и газете, спустя месяц, выяснилась для Салтыкова окончательно, но как нечто целое цикл мог осуществиться, по его мнению, только в отдельном издании, в «книжке»: «В целом составится довольно большая книжка <…> не лишенная смысла. Только в последней, заключительной статье раскроется истинный смысл работы. Вообще, я к журнальной работе отношусь теперь несколько иначе. К ней (а в особенности к газетной) всего менее применима поговорка scripta manent <написанное остается>, и тот, кто не читал меня в книжке, очень мало меня знает» (Н. А. Белоголовому — 30 октября 1886 г.).

Салтыков, конечно, стремился к тому, чтобы написанное им осталось, имело бы смысл не преходяще-злободневный, а общеисторический. От весьма разнообразных по своим художественным приемам зарисовок «пестрой» русской жизни пореформенного времени, в особенности периода реакции после убийства Александра II («Пестрые письма»), Салтыков восходит к разностороннему художественно-публицистическому анализу глубинных исторических процессов, определявших в восьмидесятые годы общественное развитие и общественное состояние не только России, но и Западной Европы («Мелочи жизни»).

«Мелочи жизни» — самое трагическое и, может быть, пессимистическое произведение Салтыкова — потому, что на исходе жизни ему довелось стать свидетелем страшной, мучительно безнадежной, трагической ситуации, когда современникам казалось, что «история прекратила течение свое», а историческое творчество иссякло, перспективы будущего исчезли в непроницаемом мраке, идеалы исчерпали себя: «в самой жизни человеческих обществ произошел как бы перерыв», «прекратилось русловое течение жизни». Жизнь всецело погрузилась в мутную тину «мелочей».

Вскоре после запрещения «Отечественных записок» Салтыков писал: «...чем больше я думаю о предстоящей литературной деятельности, тем более сомневаюсь в ее возможности. Собственно говоря, ведь писать не об чем. Легко сказать: пишите бытовые вещи, но трудно переломить свою природу» (Н. К. Михайловскому — 11 августа 1884 г.) «Надо новую жилу найти, а не то совсем бросить» (ему же — 17 ноября 1884 г.).

Салтыков, естественно, не мог и не стал «переламывать свою природу». Однако «новую жилу» он все же действительно нашел.

328

Цикл «Пестрые письма», при всей значительности и характерности своего содержания, возводился, в сущности, на развалинах предшествовавших неосуществленных замыслов, в какой-то части — из их обломков.

В «Мелочах жизни» Салтыкову удалось создать новый особый сплав острой публицистической «манеры», характерной для таких высших достижений его творчества как «Письма к тетеньке» или «За рубежом», с глубиной и совершенством социально-психологического реализма «Господ Головлевых», многих рассказов «Сборника» и др.1 Это была в самом деле «новая жила».

II

«Общее настроение общества и масс — вот главное, что меня занимает, и это главное свидетельствует вполне убедительно, что мелочи управляют и будут управлять миром до тех пор, пока человеческое сознание не вступит в свои права и не научится различать терзающие мелочи от баттенберговских» — таков один из центральных исходных тезисов салтыковского цикла.

Начав, в первых главках «Введения», с перечисления «мелочей», опутавших жизнь современного человека, составляющих единственное и исчерпывающее ее содержание, «управляющих миром», Салтыков переходит к обобщениям, которые позволяют уяснить философско-исторический смысл самого понятия «мелочи жизни»2. Прежде всего, Салтыков классифицирует, разделяет «мелочи» на две группы — мелочи «постыдные», «баттенберговские», и мелочи «горькие», «терзающие».

Возня вокруг «болгарского» принца Баттенберга, в которой участвовал «концерт» держав во главе с бисмарковской Германией, символизировала для Салтыкова «мелочность» европейской политической жизни, не называемой им иначе как «политиканство». Эти, «постыдные», мелочи угнетают жизнь, создают атмосферу «испуга», в которой «всякий авантюрист» (Баттенберг, Наполеон III, Орлеан, Бисмарк) «овладевает человечеством без труда». Никакие «новшества» в этой сфере не меняют сложившегося порядка вещей и означают лишь «перемещение центра власти».

Шумные деяния «концертантов», «баттенберговы проказы» мешают увидеть мелочи «горькие», «терзающие», которыми опутана жизнь народная. А ведь именно эти, «горькие» мелочи определяют безысходный трагизм существования человека массы, «среднего человека», ибо они — строй жизни, «порядок вещей». Конечно, этот порядок вещей, современное общественное устройство, исторически исчерпан, неразумен, «призрачен». Однако от этого он не менее реален, не менее «терзающ». (Таким образом, понятие


1 См.: А. С. Бушмин. Сатира Салтыкова-Щедрина. М. — Л., 1959, с. 333—335.

2 О содержании этого понятия, восходящего к Гоголю («Мертвые души», гл. VII), см также в книгах В. Я. Кирпотина: «М. Е. Салтыков-Щедрин. Жизнь и творчество». М., 1955; «Философские и эстетические взгляды Салтыкова-Щедрина». М., 1957.

329

«мелочей жизни» во многом совпадает с другим важным для философско-исторической концепции Салтыкова понятием — «призраков». «Исчезновение призраков» было для Салтыкова равнозначно освобождению от владычества «мелочей».)

История не может, конечно, остановиться навеки, погрязнуть в мелочах навсегда. Она в конце концов «проложит для себя новое, и притом более удобное ложе» («Современные призраки»). Но, во-первых, подобные «исторические утешения» нисколько не ослабляют ужаса «мелочного» существования в условиях исторического «перерыва» («...человек, даже осиянный ореолом, не перестает быть обыкновенным средним человеком» — «Имярек»). Во-вторых же, самый способ, которым история возвращает себе свои права, не был безразличен Салтыкову. О «гневных движениях истории», сметающей на своем пути и правого и виноватого, он размышлял еще в «Современных призраках». Река истории, запруженная сором мелочей, безжалостно крушит сдерживающую ее плотину, подобно тому как река, остановить которую пытались, по приказу Угрюм Бурчеева, глуповцы, снесла построенную ими из мусора запруду. Обществу, прозябающему под игом «мелочей», грозит взрыв, его ждет «грядущая смута». Почти четверть века, прошедшие со времени написания «Современных призраков», наполнили новым, значительно более конкретным содержанием понятие «гневных движений» истории. Деятелем «грядущей смуты», будущего переворота во имя приобщения к «благам жизни» оказывается «дикий человек». Далее Салтыков прямо называет «парижского рабочего». Речь, таким образом, непосредственно идет о рабочем движении в странах Западной Европы. Но Салтыков, конечно, предчувствует участие в «гневных движениях истории», в «грядущей смуте» русского «дикого человека», русского крестьянина. Массы безропотно сносят владычество мелочей лишь до тех пор, покуда видят в нем «обыкновенный жизненный обиход» (таково было отношение масс к крепостному праву — см. гл. 2 «Введения»).

История, в соответствии с просветительскими воззрениями Салтыкова, прекращает свое течение, свой закономерный ход именно тогда, когда мелочи безраздельно овладевают жизнью общества и жизнью каждого отдельного человека, а общество и человек относятся к этому бессознательно как к чему-то привычному и обыденному; когда человеческое сознание не достигло такого уровня, чтобы быть в состоянии выделить и подвергнуть анализу «терзающие мелочи» современного общественного и частного бытия с целью окончательного от них освобождения; когда такому анализу ставятся насильственные преграды Движение истории, по Салтыкову, есть преодоление «мелочей» и «призраков» силой человеческой мысли, силой «неумирающих» идеалов

Способность общества к развитию, к историческому творчеству обусловлена наличием у этого общества идеала, осознанной цели. Погружение в тину «мелочей» и «крох», являясь несомненным признаком исторического «перерыва», есть вместе с тем результат общественной безыдеальности. В этих условиях проблема идеала, формулирование общественных

330

задач, открытие перспектив приобретает, по Салтыкову, первенствующее значение. Естественно поэтому, что «Введение» Салтыков завершает анализом идеалов, «мечтаний».

Н. К. Михайловский вспоминал: «...когда я еще совсем молодым человеком начал писать в «Отечественных записках» <в конце шестидесятых годов>, то Салтыков чуть ли не в первом же разговоре предложил мне написать статью о французских социальных системах, — он находил необходимым напомнить их русскому обществу <...> та мечта, о правах которой Салтыков хлопотал, имела ярко социальный характер, хотя в подробностях и не вполне определенный»1.

В цикле «За рубежом» Салтыков писал о Франции как родине идей, под знаком которых прошла его молодость, — идей утопического социализма, — веры в обновленное будущее, в то, что «золотой век не позади, а впереди нас» (тезис Сен-Симона). Французский утопизм, будучи реакцией на политические перевороты конца XVIII — начала XIX веков (буржуазные революции 1789 и 1830 годов), носил ярко выраженный социальный характер: он требовал обновления «радикального, социального»2. «Старинные утописты были вполне правы, утверждая, что для новой жизни и основания должны быть даны новые...» («Мелочи жизни», «Введение», гл. V). Речь, разумеется, идет о новых социальных основаниях. Подобно «старинным утопистам», Салтыков не доверяет политическим изменениям, лишь «перемещающим центры власти». Печальный опыт героической борьбы народовольцев мог лишь укрепить его в таком недоверии.

Салтыков сохраняет безусловную верность высоким гуманистическим традициям утопического социализма — «великим основным идеям о привлекательности труда, о гармонии страстей, об общедоступности жизненных благ и проч.», но не принимает «мелочной» регламентации, «усчитывания будущего» — преходящих представлений о деталях грядущей социально-политической организации3.

Формы и способы осуществления «социальных новшеств», которые одни только и способны освободить массы от «терзающих» мелочей, еще должны быть выработаны в обстановке «полной свободы в обсуждении идеалов будущего». Три фактора, три условия социального обновления и вместе с тем полного ниспровержения власти «мелочей» представляются при этом Салтыкову обязательными: «Все в этом деле зависит от подъема уровня общественного сознания, от коренного преобразования жизненных форм и, наконец, от тех внутренних и материальных преуспеяний, которые должны представлять собой постепенное раскрытие находящихся


1 «Критические опыты Н. К. Михайловского. II. Щедрин». М., 1890, с. 115.

2 Ф. М. Достоевский. Полн. собр. худож. произведений, т. 11. М. — Л., 1929, с. 312.

3 Непосредственно речь идет о Фурье, но, no-видимому, разумеется и Чернышевский как автор социальной утопии (четвертый сон Веры Павловны — «Что делать?»). См. т. 6, с. 324 и 401.

331

под спудом сил природы и усвоение человеком результатов этого раскрытия».

Как демократ-просветитель Салтыков, естественно, в качестве первого условия выдвигает «подъем уровня общественного сознания», активную работу человеческой мысли. Однако он хорошо знает, что недостаточно умозрительно «открыть» те или иные формы идеального человеческого общежития, что функционирование этих форм невозможно в обществе, «к принятию их неприготовленном», что необходимо всеобщее «коренное преобразование жизненных форм», то есть форм социального бытия. Это же преобразование может совершиться лишь как результат прогресса в овладении природой, то есть, в конечном счете, как результат роста производительных сил и прогресса техники.

Таким образом, при общем просветительском характере мышление Салтыкова значительно более конкретно, чем мышление «старинных утопистов»: он совершенно справедливо и очень глубоко определяет почву их социальных упований как почву отвлеченно-психологическую, антропологическую. Конкретность исторического мышления Салтыкова позволяет ему увидеть, что «коренному преобразованию жизненных форм» и тем самым освобождению из-под ига мелочей предшествуют «чумазовское торжество» и неизбежная в условиях буржуазного развития противоречивость социальных плодов технического прогресса. И то и другое отдаляет массы от участия в жизненных благах, но вместе с тем является условием движения именно к такому участию — к социальному преобразованию.

III

«Свободное обсуждение идеалов будущего» предполагало, конечно, и критический анализ уже выработанных человечеством идеалов.

Салтыков был самым глубоким, самым чутким представителем демократического мировоззрения 60-х — 70-х — 80-х годов — без той «прибавки» (В. И. Ленин) к этому мировоззрению, которая определила собственно народническую систему взглядов. По причине поразительной глубины, трезвости, ответственности мысли, которую обнаружил Салтыков, именно ему суждено было наиболее точно выразить и наиболее остро и трагически пережить кризис демократически-освободительных идей, характерный для годов 80-х1, и — открыть в последних строках «Имярека» новые перспективы для демократической мысли и демократического движения.

Под знаком своего демократического мировоззрения развертывает


1 Речь идет о «старой народнической демократии» (В. И. Ленин), а не собственно о народничестве. Поэтому трагическое мироощущение Салтыкова не имеет ничего общего с «разочарованием» народников. «Щедрин шел к восьмидесятым годам своей собственной дорогой. Поэтому и то глубокое разочарование, которое охватило народничество к началу восьмидесятых годов, после крушения всех его упований, не коснулось Щедрина» (Вл. Кранихфельд. Десятилетие о среднем человеке. — «Современный мир», 1907, № 11, с. 173).

332

Салтыков тот критический анализ утопического социализма, о котором говорилось выше. Под этим же знаком трактуются Салтыковым основные положения и догмы народничества: таков разносторонний анализ «новоявленной общины», которая «не только не защищает деревенского мужика от внешних и внутренних неурядиц, но сковывает его по рукам и ногам»; таковы суждения Салтыкова о наступившей «эпохе чумазовского торжества», которому интеллигенция противостоять не может, и т. д.

Но самым замечательным является то подведение «жизненных итогов», которое было предпринято Салтыковым в главе «Имярек», — анализ «теоретических блужданий, среди которых в течение многих лет вращалась жизнь Имярека».

«Очерк «Имярек», — вспоминал Н. К. Михайловский, — произвел в свое время сильное впечатление, как личная исповедь знаменитого автора. Он получал много писем. Одно из них пришло в моем присутствии, и Салтыков, жалуясь на слабость зрения, просил меня прочитать его. Я никогда не забуду этой сцены: слушая письмо, Салтыков, по обыкновению, ворчал и в то же время плакал... Автор письма называл его «святым стариком», доказывал, что не крохи и не мелочи у него в прошлом, что не одинок он и не может быть одинок, что русское общество не может забыть его заслуги, как бы ни умалял их размеры он сам. <...> Корреспондент был настоящий «читатель-друг», общение с которым Салтыков <...> считал драгоценным для каждого убежденного писателя. Но письмо было не просто утешительно, в нем была правда. Конечно, только мнительность и болезнь могли внушить Салтыкову мысль, что «сзади у него повис ворох крох и мелочей, а впереди — ничего, кроме одиночества и оброшенности». Все относительно. Ядовитые мелочи не пощадили и Салтыкова, и в его жизнь и деятельность они внесли свою долю горькой отравы. Но сделанного им, разумеется, слишком достаточно для того, чтобы не предаваться скорби Имярека»1.

Конечно, «теоретические блуждания», о которых говорится в очерке «Имярека», — это «блуждания» самого Салтыкова: «сонные мечтания», «юношеский угар» 40-х годов, теория «практикования либерализма в самом капище антилиберализма» и т. д.2. Скорбь человека, трезво оценивающего свой жизненный путь, подводящего жизненные итоги, — это скорбь самого Салтыкова. Безнадежный скорбный трагизм подведения жизненных итогов, «итогов прошлого», суровая, беспощадная самооценка были во много крат усилены тяжкой болезнью Салтыкова, сознанием приближающейся смерти.


1 «Критические опыты Н. К Михайловского. II. Щедрин», с. 100. Это письмо «читателя-друга» сохранилось, поводом к его написанию был не очерк «Имярек», а сказка «Приключение с Крамольниковым» (см.: ЛИ, т. 13—14, с. 412).

2 См. исследование этих фазисов идейного развития Салтыкова в книгах С. А. Макашина: «Салтыков-Щедрин. Биография», т. I. M., 1950; «Салтыков-Щедрин на рубеже 50-х — 60-х годов». М., 1972.

333

Однако фазисы, через которые прошла мысль Салтыкова, — это фазисы развития, фазисы «блуждания» русской освободительной мысли вообще. Ретроспективно их анализируя и оценивая, Салтыков приходит к выводам, итогам общего характера. Так, он дважды упоминает «теорию вождения влиятельного человека за нос», которую разделял в годы своей чиновничьей службы; эта теория оказалась весьма живучей и была повторена Г. З. Елисеевым в его суждениях о сказке Салтыкова «Приключение с Крамольниковым». «Вся беда нашей литературы прогрессивной, — писал 23 октября 1886 года Елисеев Салтыкову, — состоит в том, что она не может себе никак вполне усвоить, что она тогда только и постольку только сильна, поскольку идет вполне с этим генералом <Дворниковым> и помогает ему бороться с его врагами. А генерал этот представитель реформенного дела в России со времен Петра и со времен Петра самою силою вещей влечется только к реформам и натуральный враг допетровского московского застоя»1. В полемике с Елисеевым Салтыков сформулировал главную идею «Мелочей жизни» о «коренном преобразовании жизненных форм» как единственном условии преодоления исторической «остановки». Он писал Елисееву: «...взгляда Вашего на Крамольникова не разделяю и теории вождения Дворникова за нос за правильную не признаю. Дворниковы и до- и по-Петровские одинаковы, и литературная проповедь перестанет быть плодотворною, ежели будет говорить о соглашении с Дворниковыми. Для этого достаточно Сувориных и Краевских <...> Оттого у нас и идет так плохо, что мы все около Дворниковских носов держимся. Это — основная идея «Мелочей жизни», которые я теперь пишу и которую Вы постепенно раскроете» (30 октября 1886 г.).

«Теория» и «практика» соглашений с Дворниковыми, то есть с государственной властью, решительно Салтыковым отвергается. Это «мелочная» теория и «мелочная» практика. Крамольников, сказано в письме к Елисееву от 16 декабря 1886 года, «всего менее человек компромиссов и ежели создаст теорию, то для практики совсем иного рода».

Теоретические «хождения по мукам» на протяжении важнейшего отрезка русской истории — от 40-х к 80-м годам — привели Салтыкова в очерке «Имярек» к резко обостренной постановке вопроса о соотношении теории и практики, вопроса, всегда стоявшего перед ним, начиная с его первых шагов в литературе. «Слова» («свобода», «развитие», «справедливость»), если они остаются только словами, отрицаются во имя реального исторического дела.

С этой, очень высокой точки зрения, в самом деле: «Все, что наполняло его <Имярека> жизнь, представлялось ему сновидением».

Итак, в глубоко личной форме скорбной исповеди-«самообвинения» (Елисеев) был выражен кризис «старой народнической демократии», демократической мысли, завершавший ее развитие в 80-е годы.


1 Письма Г. З. Елисеева к М. Е. Салтыкову-Щедрину, М., 1935, с. 181.

334

IV

Социальная и политическая структура пореформенной России вообще и России 80-х годов, в частности, исследована в «Мелочах жизни» глубоко и проницательно. Это художественно-публицистическое исследование создает основу для кардинальных выводов о будущности, ожидающей русское общество.

На первом плане яркой картины русской жизни, естественно, стоит деревня — в момент перехода от патриархальной устойчивости дореформенного строя жизни к новым формам социальных отношений и хозяйствования, — в «момент общественного разложения». Уже во «Введении», давая беглую зарисовку крестьянского мира и крестьянской семьи, Салтыков заключал: «Хиреет русская деревня, с каждым годом все больше и больше беднеет».

С разной степенью обстоятельности и персонификации представлены Салтыковым в первом разделе цикла — «На лоне природы и сельскохозяйственных ухищрений» — все главные фигуры современной русской деревни: мужик («хозяйственный мужичок» — «мироеды» — «гольтепа»), сельский священник, помещик («равнодушный» — «убежденный» — хозяйствующий с помощью «прижимки»).

Классификация Салтыкова достаточно точно отражает состояние деревни.

«Хозяйственный мужичок» представляет тот еще очень устойчивый тип русского крестьянина, который вышел из недр старой русской деревни, из патриархального крестьянства как сословия феодального общественного строя. (Роль этого слоя русской деревни в истории России проанализирована В. И. Лениным в статьях о Л. Толстом.)

Как Л. Толстой, так и народники на особой «природе» русского мужика основывали свои общественные и нравственные идеалы. Особую «природу» «хозяйственного мужичка» отмечает и Салтыков. Но для него — это просто констатация факта, из которого делаются выводы скорее отрицательного свойства.

Безысходным, почти каторжным трудом, трудом «коняги» добился «хозяйственный мужичок» своего идеала — «полной чаши».

Каков же итог этого «жизнестроительства»?

Крестьянская семья превратилась в чисто хозяйственную единицу («горячее чувство любви заменилось простою формальностью»), сохраняющуюся лишь благодаря главе ее. И если сам «хозяйственный мужичок» «чужд кровопивства» в силу устойчивых традиций патриархального прошлого, то сыновья его, со своим «стремлением к особничеству», едва ли не глядят в «мироеды»; ведь от «полной чаши» «до мироедства — один только шаг...» (В. И. Ленин заметил: «Или кулак не имеет ничего общего с хозяйственным мужичком?»1).


1 В. И. Ленин. От народничества к марксизму. — Полн. собр. соч., т. 9, с. 195.

335

А главное (для Салтыкова): «С какой стороны подойти к этому разумному мужику? Каким образом уверить его, что не о хлебе едином жив бывает человек?»

Этот заключительный аккорд очерка о «хозяйственном мужичке» объясняет, почему далее следует этюд о «хозяйственном священнике», подобно мужику занятом «мелочным» «жизнестроительством» во имя «хлеба единого». В самом этом сочетании слов «хозяйственный священник» не содержится ли непримиримое contradictio in adjecto? Впрочем, этот симпатичный автору священник старого времени, «не отказавшийся от личного сельскохозяйственного труда», сменяется фигурой, соответствующей новому, денежному времени («отдает свой земельный участок в кортому») и, по-видимому, тем более чуждой своему назначению — напоминать мужику о том, что «не хлебом единым жив бывает человек».

Изображая современного помещика, Салтыков предпринимает анализ состояния дворянского землевладения и хозяйствования в пореформенное время. Крупное землевладение, основанное на системе «оброчных статей» и, тем самым, превращавшееся в капиталистическое предприятие, в котором сам владелец не принимал никакого участия, не дает, по Салтыкову, представления об особенностях современного помещичьего хозяйствования. Мелкопоместный дворянин, разоренный реформой, исчез из деревни, уступив свое место «разночинцу» или «мироеду». Помещик «средней руки» является основной фигурой среди дворян-землевладельцев.

Таким образом, и в этом случае салтыковская классификация отражает «момент общественного разложения».

Но и помещики «средней руки» — не все на одно лицо. Салтыков делит их на три типа: «равнодушный», «убежденный», ведущий свое хозяйство с помощью «прижимки». Оставляя в стороне «равнодушного», Салтыков персонифицирует две последние категории. «Убежденный помещик» пытается вести хозяйство на новых, усовершенствованных основаниях (своей «убежденностью», верой в то, что «сельское хозяйство составляет главную основу благосостояния страны», он напоминает толстовского Константина Левина). В результате же оказывается, что его «руководящий труд» бесполезен. Переданное на руки старосте «хозяйство идет хоть и не так красиво, как прежде, но стоит дешевле. Дохода очищается <как и прежде> триста рублей».

Особую разновидность помещика «средней руки» представляет мастер «прижимки», паразитирующий на остатках крепостного права, на тех экономических условиях, в которых оказалось освобожденное помещиками (не только от рабства, но и от земли) крестьянство. Иезуитские приемы притеснения крестьян Кононом Лукичом Лобковым напоминают приемы Иудушки Головлева.

Таким образом, вновь, как и ранее (например, в «Убежище Монрепо»), но на новом материале и с еще большей категоричностью, устанавливается полная и безусловная бесперспективность дворянского землевладения и дворянского хозяйствования. Салтыковские выводы представляли

336

тем большую актуальность, что именно в середине 80-х годов весьма активно принимались меры по восстановлению роли дворянства как в сфере экономики, так и в сфере политики1.

«Анатомию» русской деревни 80-х годов закономерно завершает (первоначально не предусмотренный) очерк о «мироедах» — «новых хозяевах» деревни, пришедших на смену дворянству. Салтыков ухватывает самое главное в характере владычества буржуазии сравнительно с владычеством дворянства: «Гольтепа» мирская <...> не скрывает от себя, что от помещика она попала в крепость мироеду. Но процесс этого перехода произошел так незаметно и естественно и отношения, которые из него вытекли, так чужды насильственности, что приходится только подчиниться им».

Изображаемый в разделе «На лоне природы и сельскохозяйственных ухищрений» «момент общественного разложения» есть, в социальной истории России, момент разложения старых феодальных сословий, формирования новых классов. Однако, хотя «предметом» Салтыкову, по его собственным словам, служит здесь «сельский экономический год», он развертывает свое социолого-экономическое исследование как художник, с поразительным знанием фиксируя детали деревенского быта — от крестьянской избы до дворянской усадьбы; иронически или сочувственно представляя индивидуальные человеческие судьбы, судьбы людей, неотвратимо и безжалостно захваченных процессом «общественного разложения».

Правда, в этом разделе «индивидуализация» весьма относительна, речь идет о «типах», «классах», к которым принадлежат те или иные индивидуальные явления или индивидуальности (характерно, что персонажи здесь зачастую не имеют имен). Этому принципу типизации соответствуют и наименования этюдов, продолжающие традицию обобщающего «физиологического» очерка.

«Обобщающий», «собирательный», «классифицирующий» способ типизации своеобразно продолжал, как заметил К. Арсеньев, «классическую» традицию: «Изображения «скупого» или «рассеянного», «придворного» или «ученого» вышли, в последнее время, из моды <...> потому что нет людей, которые были бы только скупыми или рассеянными, только придворными или учеными. Салтыкову удалось обновить и освежить старинный жанр; его «хозяйственного мужичка», его «сельского священника», его «читателя-ненавистника» никто не упрекнет в схематичности...»2


1 См. об этом в книгах П. Зайончковского «Русское самодержавие в конце XIX века». М., 1970; Ю. Соловьева «Дворянство и самодержавие в, 80-х — 90-х годах XIX века». Л., 1973. Проектов усиления политической власти дворянства в деревне (проект Пазухина и др.) Салтыков коснулся в главе III «Введения»: «Культурный человек сделался проницателен; он понял свою зависимость от жизни масс и потому приспособляет последнюю так, чтобы будущее было для него обеспечено. Отсюда такая бесконечная масса проектов, трактующих об упрощении и устранении».

2 К. Арсеньев. Новейшие произведения Салтыкова. — BE, 1888, №1; с. 361.

337

V

Охарактеризованный принцип типизации положен в основу обобщающих характеристик персонажей также в разделах «Читатель» и «В сфере сеяния». Здесь от изображения итогов социальной истории России Салтыков обращается к анализу итогов русского политического развития, к анализу тем самым современного состояния учреждений и институтов, созданных реформами 60-х годов. Каждому из этих новых институтов или явлений Салтыков посвящает особый очерк в разделе «В сфере сеяния» («сеяние», собственно, и означает, в иронической терминологии Салтыкова, деятельность на «ниве» новых учреждений). Каждое из них персонифицировано фигурой «сеятеля» — печать («Газетчик»), суд («Адвокат»), земство («Земский деятель»), общественное мнение («Праздношатающийся»). (В очерках «Сережа Ростокин» и «Евгений Люберцев» раздела «Молодые люди» Салтыков касается и деятельности новейшей русской бюрократии, но в связи с другой, более важной для него темой — смены поколений, «отцов и детей».)

Дважды обращается Салтыков к положению литературы и вообще печати в самодержавно-буржуазной России (раздел «Читатель», глава «Газетчик» раздела «В сфере сеяния»). В «Читателе» поднята тема, уже разрабатывавшаяся Салтыковым ранее, в последний раз и наиболее глубоко в первом из «Пестрых писем», — положение «убежденной», то есть единственно отвечающей своему назначению демократически-просветительской, литературы и, соответственно, «убежденного и желающего убеждать» писателя. Это положение, в конечном счете, зависит от отношения к литературе читателя. По этому принципу — отношение к «убежденной» литературе — Салтыков классифицирует, расчленяет читательскую массу. Речь идет о положении литературы в обществе и о прессе, соответствующей потребностям и интересам каждого из тех общественных слоев и вместе с тем читательских групп, которые символизированы «читателем-ненавистником», «солидным читателем», «читателем-простецом» и «читателем-другом». «Читатель-ненавистник» и «солидный читатель» близки по своей общественно-идеологической сущности и различаются лишь степенью активности в травле «убежденной» литературы»1. Но особенно важны и проницательны суждения Салтыкова о «читателе-простеце», массовом читателе — порождении новой, пореформенной, буржуазной эпохи. Именно «с наступлением эпохи возрождения <то есть с отменой крепостного права> народилось, так сказать, сословие читателей, и народилось именно благодаря простецам». Социальная характеристика «простеца» следующая: он принадлежит «к числу посетителей мелочных лавочек и полпивных» (то есть к городскому простонародью, мещанству), но «занимает довольно заметное место и в культурной среде».


1 Уничтожающая характеристика «читателя-ненавистника» имела о виду, конечно, Каткова и руководимую им «торжествующую прессу».

338

Две главные (кроме ряда других) особенности характеризуют «простеца»: во-первых, отсутствие «самостоятельной жизни» («Равнодушный и чуждый сознательности, он во все эпохи остается одинаково верен своему призванию — служить готовым орудием в более сильных руках»); во-вторых, это «человек, не видящий перед собой особенных перспектив, кроме перспективы искалечения»: именно среди простецов более всего «искалеченных» или «калечимых» людей; в силу этого жизнь простеца всецело подчинена «самосохранению». Первое («орудие в сильных руках») может сделать простеца социально опасным и требует резко отрицательной оценки; второе (перспектива «искалечения») — открывает в бытии простеца истинный трагизм и вызывает глубокое человеческое сочувствие. (Указанная характеристика простеца позволяет отождествить его со «средним человеком». — См. далее, а также т. 16, кн. 1, с. 480.)

Именно «сословие» простецов создает все условия для расцвета и широкого распространения новой прессы, представленной «газетчиком» Непомнящим.

Сатирический образ «газетчика» в «Мелочах жизни» (Непомнящий) углубляет и детализирует образ «газетчика» из «Пестрых писем» (Подхалимов). Как и в «Пестрых письмах», в «Мелочах жизни» Салтыков выдвигает свою особую, чрезвычайно содержательную трактовку прессы этого рода и ее деятелей. Эта трактовка, подобно отношению Салтыкова к новому суду и земству (см. далее), вызывала непонимание и недоумение у многих современников. Некоторыми своими — критическими — сторонами она, на первый взгляд, совпадала с нападками на новую прессу со стороны дворянской реакции. «Любой уличный проходимец, — писал, например, К. П. Победоносцев, — любой болтун из непризнанных гениев, любой искатель гешефта, может, имея свои или достав для наживы и спекуляции чужие деньги, основать газету, хотя бы большую, собрать около себя по первому кличу толпу писак, фельетонистов, готовых разглагольствовать о чем угодно, репортеров, поставляющих безграмотные сплетни и слухи <...> В массе читателей — большею частью праздных — господствуют, наряду с некоторыми добрыми, жалкие и низкие инстинкты праздного развлечения, и любой издатель может привлечь к себе массу расчетом на удовлетворение именно таких инстинктов, на охоту к скандалам и пряностям всякого рода»1. Девиз Непомнящего «хочу подписчика!» отражал реальную особенность массовой печати (от «Нового времени» Суворина до «Московского листка» Пастухова), проникавшей, благодаря новым, не всегда благовидным приемам, во все более широкие слои грамотного населения2. «Читатель-простец» читал именно такую, часто бульварную прессу.


1 К. Победоносцев. Печать. — «Московский сборник». М., 1896, с. 60—61.

2 Характерно, что новыми формами злободневного репортажа, фельетонного жанра вынуждена была овладевать и такая серьезная, «профессорская» газета, как «Русские ведомости» (см. прим. к с. 220).

339

И Подхалимов и Непомнящий утверждают, что «печать — сила». В устах беспринципных газетчиков это утверждение звучит как профанация принципа, безусловно разделявшегося самим Салтыковым. Все дело в том, как используется, чему служит эта сила. Начиная с 60-х годов и до конца жизни, Салтыков был убежден в исключительном значении печати как органа свободной мысли. «...Человечество, — сказано в пятой главе «Введения», — бессрочно будет томиться под игом мелочей, ежели заблаговременно не получится полной свободы в обсуждении идеалов будущего». Органом такого обсуждения может быть только печать, освобожденная от травли и обвинений в неблагонамеренности. Поэтому пресса Подхалимовых и Непомнящих представлялась Салтыкову извращением, искажением принципа, но не подрывала самый принцип. Из инвектив Салтыкова по адресу печати невозможно сделать вывод о «вредности» и «лживости» печати как общественного института. А именно к такому выводу приходил, в цитированной выше статье, К. П. Победоносцев: «...Пресса есть одно из самых лживых учреждений нашего времени»1.

О том, что свободе обсуждения в прессе насущных социально-политических тем Салтыков придавал первостепенное значение, свидетельствует вступление к очерку «Газетчик». Возможно, оно имеет в виду следующие строки Каткова: «Печать в России, и, быть может, только в России, находится в условиях, дозволяющих ей достигать чистой независимости. Мы не знаем ни одного органа в иностранной печати, который мог бы в истинном смысле назваться независимым. В так называемых конституционных, в противоположность России, государствах есть партии, которые борются за власть и во власти участвуют. Политическая печать в этих странах служит для этих своевластных партий органом. Печать в этих странах не есть выражение совести, свободной от власти и не замешанной в интересах борющихся за нее партий. Каждый из этих органов имеет своим назначением способствовать успеху своей партии и заботиться не о том, чтобы раскрыть и разъяснить дело, а чтобы запутать и затемнить его. В России же, где таких партий не имеется, именно и возможны совершенно независимые органы»2. На самом деле, отвечает Салтыков, взамен общественно-политических принципов российская пресса руководствуется «побуждениями совсем иного (низменно-морального) свойства», а ее органы подразделяются на «ликующие и трепещущие». В этих условиях свободное «обсуждение идеалов будущего», — как необходимая предпосылка осуществления «социальных новшеств», — разумеется, исключается.

Положение русской печати в пореформенное время, особенно в 80-е годы, определялось, таким образом, исторически неизбежным вторжением буржуазности: нового массового читателя, «улицы» — с ее моралью, «философией», вкусами, — влиянием денежных отношений и т. д. — но в условиях полного сохранения самодержавной государственности,


1 К. Победоносцев. Печать. — Московский сборник М., 1896, с. 57.

2 М. вед., 1886, 10 декабря, № 341.

340

то есть при отсутствии политических партий, политической свободы. Это и создавало ту двойственность в положении русской печати, которая отражена в салтыковских ее характеристиках. Двойственной, противоречивой была и личность самого «газетчика». В служении лозунгу «хочу подписчика!», в собирании «крох» и «мелочей» извращается «человеческая природа», гибнет талант. Лишь гений (подобный Чехову) мог преодолеть эти губительные условия ежедневного газетного служения «мелочам». И лишь тогда масса впечатлений и наблюдений (которые копит, например, и вовсе не бесталанный Подхалимов) действительно способна заиграть под пером художника, положить основание новым художественным формам и принципам.

Салтыков никогда не возлагал больших надежд на «новые» учреждения, установленные рядом весьма непоследовательных реформ 60-х годов, никогда не обольщался наступившим «возрождением» и «обновлением» русской жизни. Вместе с тем самый принцип «возрождения, обновления и надежд» был коренным принципом салтыковского миросозерцания. Бросая взгляд в прошлое, в «Имяреке» он точно охарактеризовал как «эпоху возрождения», так и свое отношение к «возрождению, движению и надеждам». «Эпоха возрождения была довольно продолжительна, но она шла так неровно, что трудно было формулировать сколько-нибудь определенно сущность ее. Возрождение — и рядом несомненные шаги в сторону и назад. Движение — и рядом застой. Надежда — и рядом отсутствие всяких перспектив. Ни положительные, ни отрицательные элементы не выяснялись настолько, чтобы можно было сказать, какие из них имели преобладающее значение в обществе. Мало этого: представлялось достаточно признаков для подозрения, что отрицательные элементы восторжествуют, что на их стороне и соблазн и выгода. К чести Имярека, должно сказать, что он не уступил соблазнам, а остался верен возрождению, движению и надеждам».

К 80-м годам стало совершенно ясно, что восторжествовали именно отрицательные элементы. «Возрождению, движению и надеждам», общим для освободительного движения в годы подготовки и отмены крепостного права, остались верны в 80-е годы лишь демократы, несомненным главой которых был Салтыков. Такие институты, как новый суд, как земское самоуправление, такие факторы, как печать и общественное мнение, теряли или уже потеряли, если имели, то значение, которое могли бы иметь, при иных политических обстоятельствах, в осуществлении «возрождения, движения и надежд». В этом свете и рисуются Салтыковым сатирические персонажи, олицетворяющие названные институты и факторы.

VI

Особое место в художественно-публицистической концепции «Мелочей жизни» занимают разделы, посвященные современному молодому поколению, «мальчишкам», «детям» («Молодые люди», «Девушки»). Герои

341

глав, составляющих эти разделы, очень различны, как различны и их жизненные судьбы, и тональность, в которой ведется повествование. Так, в разделе «Молодые люди» авторская ирония, сопровождающая рассказ о Сереже Ростокине — «одном из самых ревностных реформаторов последнего времени» — или повествование о «государственном послушнике» Евгении Люберцеве, авторе записки «о необходимости восстановить заставы и шлагбаумы», резко сменяется скорбно-трагическим тоном рассказов «Черезовы, муж и жена» и «Чудинов». Столь же отлична интонация рассказа об «ангелочке» от интонации трех следующих, особенно «Сельской учительницы».

Для Салтыкова, ревностного защитника «мальчишек» («Наша общественная жизнь»), «дети», молодое поколение всегда было носителем прогресса, перспектив, движения. А тут, во всех случаях, обнаруживается полная бесперспективность, «мелочность» существования «молодых людей» обоего пола. О Черезове, например, говорится: «...никогда дверь будущего не была перед ним настежь раскрыта». Это можно было бы сказать о любом из героев двух названных разделов. Лишь перед Чудиновым в его последние дни раскрывается «дверь будущего», в сущности же это — дверь «в темное царство смерти». Тот идеал, который представился его умирающему сознанию, — не идеал для Салтыкова, разрушающего его точными и безжалостными вопросами.

В воображении Чудинова «рисовалась деревня», куда нужно «придти». Но «как будет принят его приход»? «Согласны ли будут скованные преданием люди сбросить с себя иго этого предания? Не пустило ли последнее настолько глубокие корни, что для извлечения их, кроме горячего слова, окажутся нужными и другие приемы? в чем состоят эти приемы? Быть может, в отождествлении личной духовной природы пришельца с подавленностью, охватившею духовный мир аборигенов?»

Таким образом, как здесь, так и в других рассказах о «молодых людях», Салтыков трезво вскрывает действительное содержание идеальных представлений демократически настроенной молодежи 60—70-х годов — о «личном труде», служении романтическому «несчастному», просветительной работе в деревне и т. п., — представлений, оказывающихся иллюзиями при столкновении с миром народной жизни, действительной жизни масс.

VII

Значительность и сила социально-исторического анализа, развернутого Салтыковым в многообразных публицистических и художественных формах «Мелочей жизни», увеличивается оттого, что главным его предметом — как субъект и объект истории, как деятель и жертва исторической эволюции — является человек массы, «средний человек», «простец» — в его повседневном быту, будничной жестокой жизни. Именно он столь безысходно опутан «мелочами», что даже и не помышляет о возможности иного,

342

не «мелочного» существования. Занятый исключительно «самосохранением», он живет сегодняшним днем, в страхе ожидая дня завтрашнего, когда, быть может, его ждет «искалечение». Инстинкт самосохранения, заставляющий его «пестрить», менять окраску, ренегатствовать, — делает его жизнь трагически безысходной, в иных случаях, при пробуждении сознания, тягостной нравственно. Именно на его судьбе с особой яркостью сказывается «безвыходность некоторых отношений» (из письма к Некрасову от 12 мая 1868 г. — См. прим. к с. 26).

Имярек, сказано в заключительной главе «Мелочей жизни», «не признавал ни виновности, ни невиновности, а видел только известным образом сложившееся положение вещей». Подчиненность «простеца», человека массы «безвыходным отношениям», «сложившемуся положению вещей», в сущности, исключает его сатирическое изображение, зиждущееся именно на принципе «вменяемости» (см. т. 9, с. 536).

«Время громадной душевной боли» — назвал Салтыков свое время. «Громадная душевная боль» охватывает автора при виде «душевной боли», фатально переживаемой его героями. «Тема о заступничестве за калечимых людей очень благодарна, но нужно ее развить и всесторонне объяснить. Ведь недаром же она не разрабатывается...» — писал Салтыков В. М Соболевскому 13 января 1885 года. Цикл «Мелочи жизни» — поразительный по смелости и глубине акт «заступничества за калечимых людей», уродливо деформированных давлением повседневных жизненных мелочей. «Какие потрясающие драмы, — сказано в рассказе «Счастливец», — могут выплыть на поверхность из омута «мелочей», которые настолько переполняют жизненную обыденность, что ни сердце, ни ум, в минуту совершения, не трогаются ими!»

Выше говорилось об особом способе типизации в «Мелочах жизни» явлений социально-политической жизни — условно его можно назвать «обобщающим», «классифицирующим». Иной способ типизации — «индивидуализирующий» — позволяет Салтыкову в этюдах о «молодых людях» и «девушках», наконец, в двух, особо, помимо разделов, помещенных рассказах — «Портной Гришка» и «Счастливец» — раскрыть драматизм частных, индивидуальных судеб.

Последовательно нарастает и усиливается драматический конфликт в рассказе «Портной Гришка»: бьется в тенетах мелочей бывший дворовый человек, ныне искусный мастеровой, самой «силой вещей» обреченный на постоянное битье. Страдания Гришки ужасны, мучительны, хотя вполне бессознательны: это естественный протест его не заглохшей, не способной к окончательному «юродству» человеческой природы.

Трагизм самодовольного и «счастливого» существования Валерия Крутицына обнаруживается во внезапной катастрофе — самоубийстве сына. Когда нет перспектив, когда будущее неясно, дети вершат суд над отцами, посылая себе «вольную смерть».

Трагическое, таким образом, открывается в обыденном, повседневном, в иных случаях — вполне благополучном — «мелочном» бытии.

343

Таков был итог творчества Салтыкова, таково было его гениальное художественное открытие в конце жизни. С подобного же открытия, сделанного, в сущности, одновременно с Салтыковым, во второй половине 80-х годов, начинал свой творческий путь как великий художник Чехов.

Эту особенность художественного «мира» «Мелочей жизни» отметили, хотя и не могли объяснить, современники Салтыкова. «В «Мелочах жизни» сатирик является как бы уставшим смеяться и негодовать. Он может только грустить...»1. «Восьмидесятые годы были временем полного общественного затишья; жизнь начала однообразно и монотонно течь день за днем, бедная выдающимися событиями. Ничто уже в такой степени не волновало, не увлекало, не выводило из себя, как прежде. Понятно, что и характер и тон сатир Салтыкова значительно изменились: на место саркастического, желчного смеха прежних произведений является теперь величаво эпическое, степенное созерцание, исполненное то глубокой скорби, то восторженного пафоса»2. Суждения современной критики, пораженной новизной салтыковской «манеры», в сущности, учитывали, да и то достаточно поверхностно, лишь «индивидуализирующие» этюды «Мелочей жизни». Критики не улавливали самого существа новой «манеры» Салтыкова, — сочетающей в себе остроту критического освещения общественной действительности с талантом художника-психолога, крайне чувствительного к драматической стороне жизни современного человека.

Замысел цикла возник у Салтыкова, вероятно, летом 1886 года. Первоначально он предназначался для «Русских ведомостей», где и появились (17 и 31 августа) первые две главы, впоследствии в отдельном издании вошедшие в раздел «Введение». После отказа Соболевского напечатать третью главу будущего «Введения», Салтыков договаривается со Стасюлевичем о публикации «Мелочей жизни» в «Вестнике Европы». В письме к Соболевскому от 20 сентября он просит не воспринимать передачу цикла в «Вестник Европы» как разрыв с «Русскими ведомостями» и обещает в ближайшее время прислать вновь задуманную «новую работу», которая «будет составлять часть «Мелочей», только с отдельным заглавием». Салтыков сдержал свое обещание и в конце октября — начале ноября в «Русских ведомостях», без указания на связь с «Мелочами жизни», появились «Молодые люди». Вслед за ними в «Вестнике Европы» (1886, № 11) под заглавием «Мелочи жизни» печатаются все пять глав будущего «Введения». В каждом следующем номере журнала регулярно печатается по одной главе «Мелочей жизни». Исключение составляет лишь глава «Девушки», первые три этюда которой («Ангелочек», «Христова невеста»,


1 «Критические опыты Н. К. Михайловского. II. Щедрин», с. 97.

2 А. М. Скабичевский. Беллетристы-публицисты. М. Е. Салтыков-Щедрин. — «Новости», 1889, № 116.

344

«Сельская учительница») опубликованы в «Вестнике Европы» (1887, № 2), а четвертый («Полковницкая дочь») — в «Книжках Недели» (1887, № 2), без указания на связь с циклом.

В письме к Белоголовому от 14 января 1887 года, жалуясь на болезнь, которая «положительно превращается в пытку», Салтыков прибавляет: «Желалось бы хоть «Мелочи жизни» кончить, но с каждым номером работа выходит все серее и серее. Совсем исписался». 24 февраля, отправляя «заключительную главу» «Мелочей жизни», он заявляет Стасюлевичу: «...вероятно, это последнее, что я пишу». Об окончании цикла сказано и при напечатании этой главы в журнале: «Мелочи жизни. Заключение. X. Имярек» (BE, 1887, № 4). Но работа Салтыкова на этом не прекратилась. В конце апреля, то есть через два месяца после завершения главы «Имярек», он написал этюд «Счастливец», который также печатается в «Вестнике Европы» (1887, № 6), но уже, конечно, без указания на связь с циклом. В конце апреля — начале мая написана последняя по времени глава «Мелочей жизни» — «Читатель» (Р. вед., 1887, 6, 14 и 17 мая). В письме к Соболевскому от 2 мая Салтыков сообщает, что глава «Читатель» «войдет в состав отдельного издания «Мелочей жизни», которое я располагаю начать печатать с первых чисел июня». Все эти произведения напечатаны за подписью «Н. Щедрин».

К подготовке отдельного издания «Мелочей жизни» Салтыков приступил еще до завершения журнальной публикации. 18 мая 1887 года он извещал Стасюлевича: «Я послал в типографию весь материал «Мелочей жизни» и оглавление. Выйдет два тома по 15 л. каждый. Но у меня есть до Вас просьба: не придерется ли цензура к «Газетчику»? Посоветуйте мне. Прочтите, пожалуйста, вновь и почеркайте, что слишком резко в цензурном смысле (в начале статьи)». 15 августа 1887 года в другом письме к тому же адресату он сообщал: «На типографию Вашу я жаловался напрасно. У меня уже налицо 10 чистых листов 2-го тома «Мелочей», и, вероятно, там уже почти все набрано. Боюсь, чтобы в цензуре не случилось с книгою неприятности (особливо по поводу «Газетчика»), а Ратынского, кажется, еще нет в Петербурге, и похлопотать некому. Впрочем, попытаюсь, напишу к нему — может быть, уж и воротился, откликнется». Тревогой за судьбу книги проникнуто и письмо к Пантелееву от 24 августа 1887 года: «Ежели Вы уже в Петербурге, то у меня до Вас большая просьба. Дело в том, что в настоящее время в цензуре находятся «Мелочи жизни» и срок истекает 27 числа, в четверг, в 1 ч. дня. Не будете ли Вы так бесконечно добры узнать именно в это время в магазине Стасюлевича, благополучно ли вышла книга, и потребовать от Хомиковского, чтоб он тогда же, то есть в 1 час, послал мне телеграмму сюда».

Но опасения Салтыкова не оправдались. Книга вышла в свет 27 августа 1887 года: «Мелочи жизни». Сочинение М. Е. Салтыкова (Щедрина). СПб., тип. М. М. Стасюлевича, 1887. Часть первая. 217 стр. Часть вторая. 245 стр.

В помещаемой ниже таблице отражены те изменения, которые были

345

произведены Салтыковым в первоначальной (журнальной и газетной) последовательности глав цикла и в заглавиях их при подготовке отдельного издания 1887 года1.

Название очерков
в журнальной и газетной публикациях
Изд. 1887 г.
(1) Мелочи жизни
Р. вед., 1886 17 и 31 августа
Часть первая
I—V. Введение
(3) Мелочи жизни
BE, 1886, № 11
 
(4) Мелочи жизни. VI. На лоне природы и сельскохозяйственных ухищрений VI. На лоне природы и сельскохозяйственных ухищрений
1. Хозяйственный мужичок 1. Хозяйственный мужичок
2. Сельский священник 2. Сельский священник
3. Помещик 3. Помещик
4. Мироеды
ВЕ, 1886, № 12
4. Мироеды
(2) Молодые люди VII. Молодые люди
1. Сережи Ростокин
Р. вед., 1886, 19 октября
1. Сережа Ростокин
2. Черезовы, муж и жена
Р. вед., 1886, 26 октября
2. Евгений Люберцев
3. Евгений Люберцев
Р. вед., 1886, 2 ноября
3. Черезовы, муж и жена
4. Чудинов
Р. вед., 1886, 9 ноября
4. Чудинов
(9) Читатель (Несколько нелишних характеристик) VIII. Читатель (Несколько нелишних характеристик
1. Читатель-ненавистник
Р. вед., 1887, 6 мая
 
1. Читатель-ненавистник
2. Солидный читатель
Р. вед., 1887, 14 мая
2. Солидный читатель
  3. Читатель-простец
 
  4. Читатель-друг
3. Читатель-простец Р. вед., 1887, 17 мая
4. Читатель-друг
(6) Мелочи жизни. VIII. Девушки Часть вторая
IX. Девушки
1. Ангелочек ВЕ, 1887, № 2
1. Ангелочек
2. Христова невеста 2. Христова невеста
3. Сельская учительница 3. Сельская учительница
4. Полковницкая дочь
«Книжки Недели», 1887, № 2
4. Полковницкая дочь

1 Цифры в скобках обозначают последовательность первоначальной публикации глав.

346
 (7) Мелочи жизни. IX. В среде публичности X. В сфере сеяния
1. Газетчик1 ВЕ, 1887, № 3
1. Газетчик
2. Адвокат 2. Адвокат
3. Земский деятель 3. Земский деятель
4. Праздношатающийся 4. Праздношатающийся
(5) Мелочи жизни. VII. Портной Гришка BE, 1887, № 1 XI. Портной Гришка
(10) Счастливец. Этюд
BE, 1887, № 6
XII. Счастливец
(8) Мелочи жизни. Заключение. X. Имярек.
BE, 1887, № 4
XIII. Имярек

Таким образом, отдельное издание существенно отличается от журнальной публикации не только составом, но и последовательностью глав и названиями некоторых из них. К публикации «Мелочей жизни» в «Вестнике Европы», подававшейся как законченное целое со своей порядковой нумерацией глав, Салтыков присоединил те части цикла, которые печатались в «Русских ведомостях» («Молодые люди», «Читатель»), «Книжках Недели» («Полковницкая дочь»), «Вестнике Европы» («Счастливец») как самостоятельные произведения. Соединяя разрозненные части цикла в отдельном издании, Салтыков дает всем главам новую нумерацию. Сохраняя для каждой из пяти главок «Введения» самостоятельную нумерацию2, он, как и в «Вестнике Европы», продолжает в дальнйешем нумеровать лишь отдельные главы, не принимая во внимание составляющие их этюды.

Подготавливая отдельное издание, Салтыков пересмотрел текст всех глав. Главы, печатавшиеся в «Вестнике Европы», подверглись незначительной, главным образом, стилистической правке; главы, публиковавшиеся в «Русских ведомостях», в особенности глава «Читатель», более существенно отредактированы.

К первой части Изд. 1887 (с. 217) приложен список из 14 поправок, некоторые из них исправляли отнюдь не опечатки. Например, к с. 28, строка 1 дана поправка: Напечатано: о децентрализации по расширению власти. Следует читать: «о децентрализации, смешиваемой с сатрапством, и о расширении власти, смешиваемом с разнузданностью», то есть так, как в рукописи. Изменен же он в журнальной публикации,


1 По цензурным соображениям вместо этюда «Газетчик» в журнале приведено лишь его заглавие и четыре ряда точек. Впервые он напечатан в Изд. 1887.

2 Это объясняется тем, что каждая из них рассматривалась Салтыковым как самостоятельная глава цикла (см. письма Салтыкова к Соболевскому этого периода).

347

несомненно, по цензурным причинам. Данная «поправка», как и несколько других, являла собой своеобразный метод обхода писателем цензуры.

При жизни Салтыкова «Мелочи жизии» больше не переиздавались. В первом издании сочинений (т. 8, СПб., 1889) «Введение» оставлено вне нумерации, а цикл разделен на две части, в каждой из которых дана самостоятельная нумерация глав. В Изд. 1933—1941 (т. 16) «Введение» также оставлено вне нумерации, но уничтожено деление цикла на части, а главы занумерованы порядковыми номерами с I по VIII. Такое отступление от структуры цикла обосновывается ссылкой на опыт работы самого Салтыкова при сведении двухтомных изданий в однотомные. В настоящем издании сохраняется расположение и нумерация глав «Мелочей жизни» в том виде, в каком она дана в Изд. 19331941.

Рукописи цикла (хранятся в ИРЛИ, ЦГАЛИ) дошли до нас почти полностью, главным образом, в первоначальной редакции. Текст их близок к печатному.

В настоящем томе «Мелочи жизни» публикуются по тексту Изд. 1887 с исправлением ошибок, опечаток и пропусков по рукописям, первым публикациям и с устранением цензурных купюр во «Введении» и главе «Читатель».

ВВЕДЕНИЕ
(стр. 7)

Впервые — BE, 1886, № 11 (вып. в свет 1 ноября), с. 229—268, под заглавием «Мелочи жизни».

Сохранились: 1) Рукопись ранней редакции второй — пятой глав (ИРЛИ); 2) Наборная рукопись второй главы, предназначенная для «Русских ведомостей», рукой Е. А. Салтыковой с правкой автора (ЦГАЛИ).

Журнальная публикация «Введения» снабжена примечанием автора: «Первые две главы «Мелочей жизни» были напечатаны в «Русских ведомостях»1. Но, по мере того как работа подвигалась вперед, автор убеждался, что она явится в более цельном виде, будучи напечатана в большом журнале, нежели в газете, где, по самому способу издания, авторский труд поневоле дробится. Поэтому автор решил продолжать «Мелочи жизни» в ежемесячном издании. Да не посетует читатель, что вследствие того первые две главы повторяются здесь для установления общей их связи с новыми, последующими главами».

Однако причины перенесения печатания «Мелочей жизни» из «Русских ведомостей» в «Вестник Европы» заключались вовсе не в этом. Из писем Салтыкова к Соболевскому известно, что пять глав «Введения» были написаны в августе — сентябре 1886 года. Первая глава была


1 Р. вед., 1886, 17 и 31 августа.

348

отправлена в редакцию, вероятно, незадолго до ее появления на страницах газеты, вторая — 23 августа, третья —5 сентября, четвертая — 8 сентября и, наконец, пятая — 11 сентября. Первая глава не вызвала у Соболевского никаких замечаний. Во второй главе он предложил снять фразу: «Только что я написал, что он не знает, куда ему ехать, на север или на запад, как его начали «возить». Салтыков ответил согласием (см. письмо Салтыкова к Соболевскому от 28 августа 1886 г.). Третью главу Соболевский решительно отказался печатать и просил у Салтыкова разрешения на замену ее четвертой. В ответ на это Салтыков 11 сентября телеграфировал: «Прошу четвертую главу не печатать». Дальнейшие переговоры автора с редактором ни к чему не привели. 20 сентября Салтыков известил Соболевского: «Я сегодня имел собеседование с Стасюлевичем, рассказал ему содержание 3-ей главы, и он ничего не имеет против напечатания ее, в совокупности с остальными четырьмя (первые две в виде приложения). Я же сделаю примечание, что, ввиду распространения размеров «Мелочей», я нашел удобным печатать их в большом журнале, а не отрывками в газете. Поэтому я прошу Вас решиться на одно из двух: или отложить продолжение «Мелочей» до 19 октября, начав печатание их все-таки с 3-ей главы, в продолжение трех воскресений, или же если Вы и на это не согласны, го будьте так добры, по получении сего, возвратить мне все три главы обратно. Я просто не могу по сей миг успокоиться ввиду предполагаемого пропуска. Повторяется то же самое, что и с «Пестрыми письмами», которые Вы с первого же письма отказались печатать, а «Вестник Европы» напечатал, и ничего не вышло». Однако «Русские ведомости» так и не решились «по цензурным соображениям» на печатание третьей главы. Поэтому Салтыков передал «Мелочи жизни» в «Вестник Европы».

В докладе в С.-Петербургский цензурный комитет (27 октября) об одиннадцатом номере «Вестника Европы» за 1886 год цензор В. М. Ведров сообщал: «Первенствующей статьею этой книжки журнала без сомнения являются «Мелочи жизни» г-на Щедрина. Это — не ничтожная фельетонная статья газеты, как она могла бы показаться читателю в «Русских ведомостях», в которых были напечатаны первые две главы, но «в цельном виде» (см прим. автора) без дробления она представляется руководящею к изменению нашего удрученного положения и отчасти к объяснению некоторых фазисов западного современного состояния, хотя последнее приведено и оговорено дважды (стр. 244 в прим., с. 268) только для удобнейшего появления в свет самой статьи. Сущность же ее прямо касается нашего положения политического и социального, а так как мы принадлежим также к Европе, то, разумеется, суждение об нас невольно связывается с положением вещей на Западе.

Чего же желает автор в своем окончательном выводе? «Полной свободы в обсуждении идеалов будущего. Только одно это средство и может дать ощутимые результаты» (стр. 265). «Переполох в массах от новшеств социалистических нужно искать не в открытом обсуждении идеалов

349

будущего, а скорее в стеснениях и преследованиях, которыми постоянно сопровождалось это обсуждение» (стр. 266).

К этой желанной идее свободного обсуждения автор приходит через подробное описание бедственного состояния русского общества в четырех рубриках: 1) описание «испугов»; 2) о значении русской школы и ее нивелирующего циркуляра; 3) ограждение «прерогатив власти» от действительных и мнимых нарушений; 4) воспоминание о злоупотреблениях крепостного права и бедственного положения русского крестьянина от голода и земельного надела (стр. 259).

Пятый последний отдел доказывает недостаточность мер, принимаемых даже на Западе (компромиссы) против «дикого человека», и предписывает одно средство к освобождению человечества из-под ига мелочей — полную свободу обсуждения (стр. 265 и др.).

Окончательный вывод нисколько не возбудил бы внимание цензуры, если бы ему не были предпосланы суждения в разных сатирических картинах о современном гнете, лежащем на русском обществе в виде «испугов», ограждений власти, опутывающих и подавляющих мелочей чрез циркуляры и инсинуации, бедственного положения русского крестьянина, к которому кабала словно приросла. В первом отделе, после описания пребывания автора на даче и пустоты газетных известий, автор саркастически говорит, что «умы постепенно заполняются испугом. Испуг до того въелся в нас, что мы даже совсем не осознаем его. Это уже не явление, приходящее извне, а вторая природа» (стр. 235). «Да, батюшка, нынче хамы — сила» (стр.236).

Во втором отделе, после горькой насмешки над политическими деятелями — Баттенбергом, Наполеонидами, Орлеанами и др., этого изнуряющего вздора (стр. 237—240), автор объясняет, как над школой тяготеет нивелирующая рука циркуляра (стр. 241—243), следствием чего вырабатывается для будущего: во-первых, что нет ни общей для всех справедливости, ни признания человеческой личности, ни живого слова, ничего, кроме задачника Буренина и Малинина и учебников грамматики всех возможных сортов; во-вторых, что может дать такая школа? Что, кроме tabula rasa и «школьного худосочия» (стр. 241); в-третьих, сожитие ожесточенных зверей, готовых растерзать друг друга — пример из комедии Островского; в-четвертых, заправский раб, в котором все отжило, кроме гнутой спины и лгущего языка во рту (стр. 242 и др.).

В третьем отделе автор переносит место своего желчного описания на губернии: и здесь тоже вредное действие циркуляра к ограждению прерогатив власти и инсинуации. Автор, говоря о массах, о жизни крестьянина, о его отношении к земле, к промыслам, к нанимателю, к начальству, угрожает тем, что всему предполагается учинить отчетливую и безвыходную регламентацию. И много породит несчастливцев эта глыба, много в своем нарастании она увлечет жертв в могилы. Вот настоящие, удручающие мелочи жизни, долженствующие сделаться достоянием истории (стр. 250—251).

350

В четвертом отделе, вспомнив о бывшей продаже девок, о рекрутчине, автор представляет такую картину настоящего быта русского крестьянина: «Старая форма давала раны, новая дает скорпионы; старая томила барщиной и произволом, новая — донимает голодом. Население растет, а границы земельного надела остаются те же. Период помещичьего закрепощения канул в вечность; наступил период закрепощения чумазовского...»

До этой статьи юмор автора касался бытовых сторон русской жизни, не касаясь политических и социальных отношений; в этой же статье он нападает на государство и развращающее влияние школы и единственным радикальным средством признает «свободное обсуждение». На этих основаниях цензор имеет честь донести комитету об особенном значении статьи»1.

При обсуждении доклада В. М. Ведрова на заседании С.-Петербургского цензурного комитета (27 октября) председательствующий на нем Е. А. Кожухов заявил, что «ввиду наступления срока выхода книжки журнала в свет, он, соглашаясь с мнением цензора о неблагонамеренности направления статьи и признавая ее за несомненно тенденциозную и способную характеризовать направление журнала, в котором она помещается, немедленно донес о ней на благоусмотрение Главного управления по делам печати» (ЦГИАЛ, ф. 777, оп. 27, ед. хр. 514, лл. 422—425). В связи с этим комитет постановил «принять доклад к сведению». Аналогичным было и решение Главного управления по делам печати (ЦГИАЛ, ф. 776, оп. 3, 1865 г., ед. хр. 87, л. 129).

В материалах цензуры не удалось обнаружить еще каких-либо дополнительных данных о «Мелочах жизни». Между тем в письме к Пыпину от 6 ноября 1886 года Стасюлевич со всей определенностью свидетельствовал: «Кстати: в прошедший вторник участь «Вестника» висела на волоске, — и спасся он, бедняжка, всего только большинством одного голоса. Виновником оказались «Мелочи жизни» и банкирские дела;2 но все хорошо, что хорошо кончается» (ГПБ, ф. 621, ед. хр. 836, л. 4).

По сравнению с печатным текстом, рукопись ранней редакции II—V глав содержит ряд вариантов. Приводим наиболее существенные варианты рукописи ранней редакции.

Стр. 15, строка 4. После слов: «...возвращению рукоплескали» в черновой и наборной рукописях, а также Р. вед. было:

Но кто рукоплескал? И какие рукоплескания были сильнее: при вести об увозе или при вести о привозе? — все это требует разъяснения.

Стр. 22, строка 11 св. После слов: «...а газета» — в рукописи было:


1 В. Е. Евгеньев-Максимов. Из прошлого русской журналистики. Л., 1930, с. 74—77.

2 Имеется в виду «Внутреннее обозрение», значительная часть которого посвящена отчету крестьянского поземельного банка.

351

Ежели газета подтверждает переполох, ее ожидает не только сочувствие, но и насильственно-благосклонное распространение; ежели она отрицает существование анархии, — ее ожидает беспощадный остракизм.

Стр. 38, строка 22 сн. После слов: «...лишена творческой силы» —

и не приходит к ясным результатам. Так что ежели дореформенную администрацию можно было сравнить с игрой в casse tête, то нынешнюю вполне уместно уподобить ристалищу, на протяжении которого расставлены искусственно придуманные, а часто и просто воображаемые препятствия.

В настоящем издании, как и в Изд. 1933—1941, устранены четыре цензурных сокращения, сделанные в журнале:

Стр. 23, строка 20. «Сколько тут жертв?»

Стр. 25, строка 3. «Сегодня намечается <...> усиленной прогрессии».

Стр. 25, строки 14—16. «Но за всем тем <...> и даже радовать?»

Стр. 40, строка 3 сн. «динамитного».

Стр. 7. Вместо того чтобы везти меня за границу, куда, впрочем, я и сам не чаял доехать, повезли меня в Финляндию. — Лето 1886 г. Салтыков провел в имении Красная мыза в Финляндии. Дальнейшие строки — автобиографичны: Салтыков был гогда тяжело болен и о своем состоянии почти в тех же словах сообщал в письмах июля — августа 1886 г.

Стр. 8. «Каким образом этот «вредный» писатель попал сюда?» — В обнародованном в 1884 г. списке книг, подлежащих изъятию из библиотек, значились «вредные» «Отечественные записки» за 1868—1884 гг., когда во главе журнала стоял Салтыков и где печатались все его произведения тех лет.

Один газетчик, которому я немало помог своим сотрудничеством при начале его журнального поприща, теперь прямо называет меня не только вредным, но паскудным писателем. — Речь идет о М. Н. Каткове, успеху журнала которого «Русский вестник», при начале его издания, много способствовала публикация «Губернских очерков» Салтыкова (1856—1857).

...в родном городе некто пожертвовал в местный музей мой бюст. — Об этом Салтыков сообщал 27 сентября 1884 г. В. М. Соболевскому: «...в Твери есть какой-то музей, и там стоял мой бюст, яко тверского уроженца. Теперь этот бюст оттуда вынесли».

...злая волшебница Наина и добрый волшебник Финн. — Герои поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».

...миновавши териокскую таможню... — Являясь с 1809 г. частью Российской империи, Финляндия в то же время сохранила особую форму, автономии и была отделена от России таможенной границей. Таможня находилась в городе Териоки (ныне — Зеленоград).

Стр. 9. Старообрядцы... — Салтыков издавна проявлял интерес к старообрядчеству (см., например, т. 4, с. 580—581). Здесь он повторяет мысль,

352

высказанную еще в 1864 г. в неопубликованной «апрельской» хронике цикла «Наша общественная жизнь» (т. 6, с. 347).

Стр. 10. ...провербиальная репутация — то есть репутация, вошедшая в поговорку (франц. proverbial).

...вина здесь совсем нет, за редким исключением корчемства... — В Финляндии действовал сухой закон. Корчемство — подпольная торговля спиртными напитками.

Стр. 11. ...науке финской <> отгорожено место в Гельсингфорсе... — Речь идет о Гельсингфорсском университете. Гельсингфорс — шведское название города Хельсинки, столицы Финляндии.

...с какого права признано необходимым, чтобы Сербия, Болгария, Босния не смели устроиваться по-своему, а непременно при вмешательстве Австрии? С какой стати Германия берется помогать Австрии в этом деле? — Вмешательство Австро-Венгрии на Балканах в ущерб национальной независимости славянских стран этого района, освобождавшихся от турецкого ига, было «признано необходимым» Берлинским трактатом 1878 г., в выработке которого принял участие германский канцлер О. Бисмарк. Летом 1886 г. борьба за влияние на Балканах обострилась. Это выразилось в многочисленных встречах европейских политических деятелей, о чем сообщалось в июле — августе в газетах. Особую активность вновь проявил Бисмарк, что и вызвало трения между Россией и Германией и побудило Россию к сближению с Францией.

Стр. 12. ...самосуд живорезов московского Охотного ряда... — Речь идет о расправе в 1878 г. торговцев-мясников Охотного ряда над московскими студентами, провожавшими в ссылку товарищей — студентов Киевского университета, участников студенческих демонстраций.

...некоторые не отступали даже перед топлением в Москве-реке... — «Топить умников» предлагали в 1879 г. «Московские ведомости» (см. т. 13, с. 738).

Стр. 14. А с Баттенбергом творится что-то неладное. Его начали «возить»... — Будучи первоначально ставленником русского правительства, «болгарский князь» Александр Баттенберг испытывал, однако, разнообразные внешнеполитические влияния. На его положении отражалась и неустойчивая внутриполитическая обстановка в Болгарии, борьба различных партий внутри страны. В ночь с 8 на 9 августа 1886 г. он был арестован в своем дворце, подписал отречение от болгарского княжеского престола и был выдворен за границу Болгарии. Баттенберг высадился на русский берег Дуная и собирался направиться через Галицию в Бреславль, а оттуда в Германию. Однако в главном городе Галиции Львове ему был приготовлен особый экстренный поезд, и при содействии своих сторонников Баттенберг через Бухарест вернулся в Болгарию. Он не мог оставаться у власти без поддержки русского императора, которой к этому времени он лишился. В конце августа политическая карьера Баттенберга бесславно закончилась.

А он, мятежный, ищет бури... — Из стихотворения Лермонтова «Парус».

353

Стр. 15. Концерты европейские... — «Концертом» в печати того времени именовалось политическое равновесие европейских держав. Например, «Московские ведомости» писали: «...под видом соблюдения европейского концерта она <Россия> должна была отдать себя в полное распоряжение берлинской политики» (1886, 19 июля, № 197).

Стр. 16. Сколько всевозможных «союзов» опутало человека со всех сторон. — «Союзами» современные Салтыкову буржуазные социально-политические теоретики называли семью, гражданское общество, церковь, государство (см.: Е. И. Покусаев. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина, с. 334—336).

Стр. 17. Смутно всюду, темно всюду... — Салтыков ошибочно приписывает Пушкину строки из поэмы А. Мицкевича «Дзяды».

Стр. 18. ...над всей школой тяготеет нивелирующая рука циркуляра... — Речь идет о политике в области образования, которую проводил министр народного просвещения правительства Александра III И. Д. Делянов. Циркуляр был главной формой руководства учебными заведениями.

Ничего, кроме <...> учебников грамматики всевозможных сортов. — Схоластическое, «грамматическое» направление школьного обучения было определено созданием в 1871 г. как основного типа среднего учебного заведения так называемой классической гимназии. «Все внимание сосредоточивалось на бесплодном зубрении грамматических форм, которое не только не сообщало молодым умам живого духа классических писателей, но не давало даже порядочного знания языка. <...> А рядом с этим одуревающим налеганием на грамматику самые важные предметы гимназического преподавания: история, русский язык и русская литература — оставались в полном пренебрежении. Молодое поколение разучилось даже писать» (Б. Н. Чичерин. Земство и Московская дума, с. 102). В 1889 г. даже министр народного просвещения И. Д. Делянов вынужден был признать, что в преподавании древних языков «возобладало» «одностороннее грамматическое направление», оттеснившее «чтение и объяснение писателей» С. В. Рождественский. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. СПб., 1902, с. 633).

Стр. 19. Студент Хорьков женился на Липочке Большовой... — Студент X орьков — персонаж комедии А. Н. Островского «Бедная невеста», Липочка Большова — «Свои люди — сочтемся». Полная противоположность психологии, морали, поведения этих двух героев Островского подчеркивает абсурдность такого сочетания, тем не менее вполне возможного «в мелочной» действительности.

Стр. 21—22. ...ограждением прерогатив власти от действительных и мнимых нарушений <...> Уже не циркуляр является руководителем, а газета, с ее толками и инсинуациями. — Речь идет о принципе, положенном в основу внутренней политики самодержавия в 80-е годы. В определении этой политики значительную роль играли «инсинуации» таких газет, как «Московские ведомости» и «Гражданин».

Стр. 25. Недаром же так давно идут толки о децентрализации,

354

смешиваемой с сатрапством... — Децентрализацией именовалось усиление власти губернаторов (см. т. 16, кн. I, с. 512—513). Сатрапство — безграничная, неконтролируемая власть (от названия самовластного правителя в древней Персии).

Стр. 26. ...поставленный покойным Решетниковым вопрос: «Где лучше?» — Этот вопрос был поставлен Ф. М. Решетниковым в одноименном романе, «наглядно рисующем, — как писал Салтыков Н. А. Некрасову 12 мая 1868 г., — безвыходность некоторых отношений». См. т. 9, с. 321—324 и 561—563.

Стр. 26. ...в одном из сборников Льва Толстого сказку о старом коршуне. — Салтыков по памяти пересказывает, изменяя ее «мораль», басню «Ворон и воронята» из «Четвертой русской книги для чтения» Л. Н. Толстого. В басне Толстого ворон щадит третьего вороненка потому, что только тот сказал правду. Коршун же у Салтыкова сохраняет жизнь «беспощадному и жестокому» и убивает слабых. В этом толковании сказка призвана иллюстрировать «жестокие» отношения, определяющие жизнь крестьянской семьи.

Стр. 27. Семейная жизнь крестьянина, его отношение к земле, к промыслам, к нанимателю, к начальству все выступило на арену, и всему предполагается учинить отчетливую и безвыходную регламентацию. — Вопросы общественного состояния русского крестьянина, его хозяйства, быта, самоуправления, наконец, власти над ним — были предметом постоянных обсуждений как в писаниях дворянских идеологов, так и в проектах, изготовлявшихся в правительственных сферах. Например, еще в 1876 г. Р. А. Фадеев нападал на самостоятельность крестьянского общественного управления, предлагая подчинить его дворянству. Салтыков, возможно, имеет в виду проект А. Д. Пазухина (см. т. 16, кн. I, с. 515), разработанный им к весне 1886 г. и основанный, по свидетельству Е. И. Феоктистова, на «необходимости установить твердую власть в крестьянском управлении» (цит. по кн.: П. А. Зайончковский. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970, с. 367). Закон о земских начальниках, принятый уже после смерти Салтыкова в 1889 г., на деле осуществил «отчетливую и безвыходную регламентацию» крестьянской жизни.

...его беспокоит вопрос: что скажут свои? папенька с маменькой, тетеньки, дяденьки, братцы и сестрицы? — Салтыков намекает на родственные узы, которые связывали Александра Баттенберга с теми европейскими государствами, в центре политических интриг которых он оказался как болгарский князь: он был сыном австрийского генерала, племянником русской императрицы Марии Александровны (жены Александра II) и дальним родственником английской королевы Виктории (его брат был женат на младшей дочери королевы).

Стр. 29. ...зачетные рекрутские квитанции... — Дореформенный устав о рекрутской (воинской) повинности допускал замену лица, сдаваемого в рекруты по жребию или по очереди, другим лицом — или «охотником»,

355

или назначенным к сдаче по приговору крестьянского общества. За каждое такое лицо правительством продавались или выдавались так называемые зачетные квитанции, представление которых освобождало от военной службы. Для помещика торговля квитанциями могла стать как источником дохода, так и еще одной формой произвола по отношению к крепостным.

Стр. 32. Это было уже в 1859 году... — Описанный случай беззакония накануне упразднения крепостного права, так называемая «хлудовская история», был хорошо известен Салтыкову, который в качестве рязанского вице-губернатора проводил его расследование. «Хлудовской истории» Салтыков посвятил статью «Еще скрежет зубовный» (1860), запрещенную цензурой (см. т. 5, с. 84—97 и 547—550). В изложение этой истории в «Мелочах жизни» вкрались мелкие неточности: мошенничество раскрылось не в 1859, а в 1858 г., когда и была объявлена десятая (а не девятая) народная перепись (см. т. 5, с. 87—88).

Стр. 34. ...«слово и дело»... — Доносчик, выкрикнувший эту знаменитую формулу в знак того, что у него имеются сведения о государственном преступлении, так же подвергался дознанию, как и лицо, им обвиненное (отменено при Екатерине II).

Стр. 40. ...на крайнем Западе, среди ужасов динамитного отомщения... — Речь идет о многочисленных террористических актах, совершавшихся в эти годы ирландскими мелкобуржуазными революционерами — фениями, противниками английского владычества в Ирландии. («...динамитное движение с особенною силою разыгралось в Англии, где в прошлом году один за другим следовали взрывы железнодорожной станции, парламента, Тоуэра, адмиралтейства, Лондонского моста, совершились среди бела дня убийства вице-короля Ирландии и его секретаря, не считая уже более мелких анархических преступлений...» — М. вед., 1886, 25 июля № 203).

Стр. 42. ...почему у кормила понадобился в данную минуту Гизо, а Тьер оказался ненужным. — Имена Гизо и Тьера здесь — скорее нарицательные, нежели собственные, и выбраны потому, что они принадлежали французским государственным деятелям, игравшим значительную роль в политической жизни Франции на протяжении многих лет.


Тюнькин К.И., Боград В.Э. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. Мелочи жизни. Введение. I—V // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1974. Т. 16. Кн. 2. С. 327—356.
© Электронная публикация — РВБ, 2008—2019. Версия 2.0 от 30 марта 2017 г.