448

67

А. Р. Воронцову

Monsieur.

Aussi favorable que nous a été le commencement de cette année, aussi peu l'est-elle à présent, et l'occasion d'écrire à Votre Excellence, quoique vivement désirée, ne se présente qu'aujourd'hui. Ainsi depuis le 9 Avril, jour du départ de ma dernière lettre, ce n'est qu'aujourd'hui, que je puis satisfaire mon cœur et payer à la reconnaissance le tribut accoutumé.

Quoique mon début sentira la rouille, je dirai pourtant suivant l'antique formule de nos ayeux: je vis, Dieu en soit loué. Mais ce qui est bien plus important, je me porte assez bien. Je désire que Votre Excellence puissiez dire mieux qu'assez bien, dire: je me porte parfaitement bien.

Notre temps se passe entre les occupations accoutumées et les distractions de la belle saison (sauf les moustiques) parmi lesquelles se mêle de temps en temps une certaine crainte, inséparable d'une situation précaire, qui, pour me servir de l'expression d'un poète latin, nous suit en croupe. Nous avons eu un Mai tout à fait beau, quant à la promenade, mais désespérant pour des campagnards: il gelait la nuit, et à midi il y avait jusqu'à 20 degrés de chaud, de sorte que cela produisit une sécheresse étonnante. Le mois de Juin ayant mis fin aux gelées, elles furent remplacées pas des chaleurs étouffantes. Le thermomètre a constament monté de 22 jusqu'à 26 à l'ombre. Exposé au soleil, il est monté jusqu'à plus de 40 degrés suivant l'échelle de Réaumur. Aussi toutes les graines ont péri: il n'y a que les concombres qui promettent une récolte abondante. Depuis huit jours, il pleut sans discontinuer.

Votre Excellence voudra bien pardonner des détails très peu intéressantes. Mais comme jardinier, je réclame votre indulgence à cet égard.

La gazette d'ici ne peut être que très pauvre; passé la saison de la chasse, tout est dans l'inaction, qui n'est interrompue que par des larges et fréquentes libations à Bacchus, mais qui se règlent aussi sur l'abondance ou la disette de la chasse passée. Je crois avoir déjà dit à Votre Excellence que celle de l'écureuil, et c'est la principale, a été très pauvre, ce qui l'a fait

449

renchérir au delà de toute attente. Par contre-coup les marchandises chinoises ont aussi renchéri. On dit que tout a renchéri à Irkoutsk. On n'en doit point s'en étonner; car l'abondance du numéraire, que l'interruption du commerce de Kiachta éloignait de ce gouvernement, venant a y affluer tout à coup, tout y a dû augmenter de prix. Le charrois surtout. On m'a dit avoir payé jusqu'à Tomsk par poud 3 1/2 roubles au lieu de 80 ou 90 cop. qu'on payait auparavant.

Pour continuer ma gazette et pour l'amplifier, j'y insérerai une petite aventure qui m'est arrivée il y a quelques jours. Rien en elle-même, elle est entre mille autres une preuve de l'esprit astucieux du peuple d'ici. Au reste, si le moindre bâillement se faisait sentir à la lecture, passez le feuillet, et grâce à l'écrivain.

A 50 verstes d'ici, en remontant l'Ilime, il se trouve une mine de fer très abondante, connue de tout le monde, dont le maréchal ferrant d'Ilimsk avait autrefois fait usage. J'en avais eu un échantillon, et je brûlais du désir de la voir. J'y allais en bateau, il y a huit jours, accompagné de mon fils; le hazard a voulu que nous n'y vînmes qu'à nuit close; le lendemain suivant les renseignements, j'observai la position de la mine ou plutôt du monticule qui la recèle. L'affaire était finie, mais je voulus gravir le sommet du monticule, et pour ne pas m'égarer dans le bois dont toute la contrée est couverte, je pris pour guide l'ancien du village où nous avions passé la nuit, et qui n'en est éloigné que d'une demie-verste. Je me mis en chemin accompagné de mon enfant. Mais notre conducteur, au lieu de nous mener à l'endroit désiré, nous fit gravir à travers un bois très touffu et une haute herbe mouillée une montagne très escarpée. Nous y montâmes avec un courage digne des Argonautes, et parvenus au faite nous nous trouvâmes dans un bois très épais et où il n'y avait point de sentier. Alors l'astucieux villageois fit semblant de chercher l'endroit de la fouille et finit par dire, qu'il n'avait aucune connaissance de la mine. Il a fallu retourner sans avoir vu la direction de la mine, se nourissant d'espérance qu'un autre jour nous pourrions trouver un meilleur guide.

L'aventure n'est rien, mais on peut en tirer l'induction. 1°, que l'habitant de ce pays aime l'astuce et trompe autant qu'il peut, quand même son intérêt bien entendu lui devrait faire

450

aimer la droiture; 2°, qu'il écarte et tâche d'écarter toute nouveauté, tout voisinage. L'une lui parait être à charge, l'autre l'incommode; heureux dans son repaire, la société l'incommode. Il passe une partie de sa vie isolé, solitaire, et ne paraît parmi ses semblables, que pour s'étourdir par les vapeurs des liqueurs enivrantes. Maître absolu de son bétail et de ses enfants, qui ont pour ses volontés, sinon un respect, du moins une soumission qui le surpasse, il voudrait vivre et mourir inconnu. Tel est l'homme d'ici. Tel est-il peut-être dans plusieurs endroits de la Sibérie.

Une qualité reconnue, qui existe ici jusque dans le petit peuple, c'est la chicane; et si en Russie l'homme du peuple se venge par la force, le Sibérien qui veut se venger dira: я его доеду. Et si on le lui demande le comment, sa réponse sera: бумажкою. Une autre qualité très remarquable c'est le désir de se vanter, de relever bien haut tout ce qu'il fait, fut-ce la moindre bagatelle. Est-il donc dans la nature des choses qu'un chasseur est toujours menteur? Qualité qui était si propre aux gentilshommes courlandais, dit-on.

Les paysages ici sont peu agréables; les tableaux ne peuvent être variés, parce que l'horizon est partout borné par d'assez hautes montagnes. Cependant à mon voyage à la mine de fer j'ai saisi un assez joli point [de] vue, qui en quelque façon était un peu illusoire, comme ceux qu'on voit dans quelques parcs ou jardin anglais. Le point de vue partait d'auprès d'un petit village qui était presque vis-à-vis; une étroite vallée se prolongeait derrière le hameau et semblait être à perte de vue, parce que derrière il y a un bois fort épais. En face un champ labouré couvert d'un blé verdoyant qui était terminé par une haute colline boisée, mais isolée de la chaîne des montagnes qui courrait à la droite. A côté la vue se prolongeait sur plus de cinq verstes. Là on voyait la rivière former un coude et se perdre derrière une île qu'elle formait, et quoiqu'elle allait toujours en serpentant, quelques touffes d'arbres la masquaient au spectateur, de sorte qu'on croyait voir une vaste prairie qui faisait un large contour et était bordée par une chaîne de hautes montagnes que l'éloignement rendait déjà bleuâtres. Le côté gauche se terminait par une prairie dont à cause de quelques broussailles, on ne voyait pas le peu d'étendue. Au milieu du paysage se présentait une métairie, ou maison

451

villageoise, avec toutes les appartenances, d'un сын боярской. C'est le meilleur point de vue dont j'ai joui depuis environ deux ans; mais ce n'est rien en comparaison des beaux sites des environs de Tobolsk. L'œil, en suivant le cours sinueux de l'Irtiche, croit voir des jardins, des bocages. Ils le seraient véritablement, si la Sibérie n'était quasi un désert quant à la population; elle restera longtemps un désert, l'ordre immuable des choses l'exige. Un habitant de ce désert, que votre voix ramena à la vie, la passe encore assez gaiement, avec son amie et deux petits enfants. Notre hymne commun, notre hymne journalier est: Dieu fait qu'il vive longtemps, fait qu'il prospère.

Le 13 Juillet 1793. Ilimsk.

Перевод

Милостивый государь.

Насколько благоприятно складывалось для нас начало этого года, настолько он мало радует нас теперь, и случай написать вашему сиятельству, хотя и страстно ожидаемый, представился лишь нынче. Итак, с 9 апреля, со дня отправки моего последнего письма, только сегодня я могу удовлетворить желание моего сердца и выразить вам мою неизменную признательность.

Хотя начало моего письма и может показаться старомодным, я всё же скажу, как говаривали в старину наши деды: жив, и слава богу! Гораздо важнее другое: здоровье мое довольно сносно. От всей души желаю вашему сиятельству сказать о вашем здоровье: оно не только довольно сносно, но и отменно хорошо.

Мы проводим время в обычных занятиях и в летних развлечениях (если не упоминать о мошкаре), к которым иногда примешивается некоторое чувство боязни, нераздельно связанное с нашим ненадежным положением, страха, который, по выражению латинского поэта, 1 сидит у нас за плечами. Погода в мае у нас стояла прекрасная для прогулок, крестьян же она приводила в отчаяние. Ночью подмораживало, а в полдень бывало до 20 градусов тепла; всё это и вызвало необыкновенную засуху. Июнь положил конец заморозкам, и место их заступила удушливая жара. Термометр постоянно показывал от 22 до 26 градусов в тени. На солнце он поднимался более чем до 40 градусов

452

по Реомюру. Таким образом, все посевы погибли; лишь огурцы обещают дать обильный урожай. Вот уже неделя, как непрерывно идут дожди.

Соблаговолите, ваше сиятельство, простить мне эти мало любопытные подробности. Но как садовник я прошу вашего снисхождения. Здешние новости по необходимости чрезвычайно скудны; после того как прошла охотничья пора, всё здесь в бездействии, прерываемом лишь щедрыми и частыми возлияниями Бахусу, которые, в свою очередь, определяются изобилием или скудостью минувшей охоты. Кажется, я уже говорил вашему сиятельству, что охота на белку – а она является здесь основной – была весьма неудачной, что и вызвало поднятие цен на нее превыше всякого ожидания. С другой стороны, китайские товары также вздорожали. Говорят, что в Иркутске всё подорожало. Этому никак не следует удивляться, ибо наличные деньги, которые из-за прекращения торговли с Кяхтой почти не доходили до этой губернии, внезапно вновь в изобилии хлынули сюда, а всё это, конечно, подняло цены. Особенно на извоз. Мне сказывали, что до Томска было плачено с пуда З 1/2 рубля, вместо 80–90 коп., как платили ранее.

Продолжая мои ведомости и пополняя их, я включаю сюда маленькое происшествие, случившееся со мной несколько дней тому назад. Само по себе ничего не значащее, оно среди тысячи других является доказательством лукавства здешнего народа. Впрочем, если при чтении вы почувствуете малейшее желание зевнуть, пропустите страницу и помилуйте пишущего.

В 50 верстах отсюда, вверх по Илиму, находится очень богатая, известная всем залежь железной руды, которой раньше имел обыкновение пользоваться илимский кузнец. Я раздобыл образчик руды и сгорал от желания увидеть залежь. На прошлой неделе я поехал туда на лодке вместе с сыном; случаю было угодно, чтобы мы прибыли на место лишь глубокой ночью. На следующий день, сообразуясь с моими данными, я осмотрел местоположение залежи, вернее холмик, в котором она находится. Покончив с этим, я захотел подняться на вершину холма и, чтобы не заблудиться в лесу, покрывающем всю эту местность, я взял в проводники старосту деревни, где мы ночевали, расположенной в полуверсте. Мы с сыном отправились в путь. Однако наш проводник, вместо того чтобы привести нас на желаемое место, заставил нас взбираться сквозь чащу и заросли

453

мокрой травы на весьма крутую гору. Мы поднялись на нее с мужеством, достойным аргонавтов, и, достигнув вершины, оказались в лесной чаще, где не было ни единой тропинки. Тогда лукавый поселянин сделал вид, что ищет место разработки, и кончил тем, что сказал, будто не имеет никакого понятия об этой залежи. Пришлось вернуться, так и не повидав направления залежи, но утешая себя надеждой, что в другой раз мы найдем лучшего проводника.

Приключение само по себе весьма незначительное, но из него можно заключить: 1-е, что местный житель любит лукавить и обманывает сколько может даже в тех случаях, когда правильно понятая выгода заставила бы его предпочесть честное отношение. 2-е, что он отстраняет от себя и пытается уклониться от всякого новшества, от всякого соседства с людьми. Первое кажется ему тягостным бременем, второе досаждает; он счастлив в своем логове, общество людей ему несносно. Он проводит часть своей жизни одиноко, живет отшельником и появляется среди себе подобных для того лишь, чтобы одурманить себя винными парами. Неограниченный хозяин своего скота и своих детей, – а последние подчиняются его воле если не с уважением, то по крайней мере с покорностью, превышающей уважение, – он желал бы жить и умереть никому неведомым. Таков здешний житель. Таков он, может быть, и во многих других местах Сибири.

Общепризнанным свойством, присущим здесь даже простому люду, является сутяжничество, и если в России человек из народа мстит, прибегая к физической силе, то сибиряк, желая отомстить, скажет: я его доеду. Если его спросят, каким способом, он ответит: бумажкою. Другим весьма примечательным свойством является желание прихвастнуть, приукрасить всякий свой поступок, будь то самая ничтожная безделица. Не заложено ли в самой природе вещей, что охотник всегда лгун. Свойство, как говорят, столь присущее курляндским дворянам.

Виды здесь мало приятны: картины природы не отличаются разнообразием, так как горизонт везде ограничен довольно высокими горами. Однако во время моей поездки к рудной залежи я наткнулся на довольно красивый вид, казавшийся несколько нарочитым, вроде тех, которые видишь в английских парках или садах. От места против деревушки, находившейся почти прямо передо мной, открывался вид на узкую долину за деревушкой,

454

эта долина терялась вдалеке, а за ней виднелся дремучий лес. Напротив лежало возделанное поле, покрытое зеленеющими хлебами и заканчивающееся высоким лесистым холмом, стоящим особняком от горной цепи, идущей вправо. В сторону видно было более чем на пять верст. Там виднелась река, образующая изгиб и теряющаяся за омываемым ею островом, и, хотя ее течение извилисто, от наблюдателя ее скрывали несколько рощиц, так что казалось будто виден огромный, широко раскинувшийся луг, окаймленный цепью высоких гор, вследствие отдаленности казавшихся голубоватыми. Левая сторона заканчивалась лужайкой, небольшие размеры которой скрывали низкие кустарники. В середине пейзажа стоял хутор или деревенский дом, со всеми службами сына боярского. Это был лучший вид, которым мне пришлось любоваться впервые почти за два года, однако он ничто в сравнении с прекрасными местами в окрестностях Тобольска. Взор, следуя за извилистым течением Иртыша, видит как бы сады и рощицы. Так бы оно и было, не будь Сибирь почти безлюдной пустыней, а она еще долго будет пустыней, этого требует непреложный ход вещей. Обитатель этой пустыни, которого ваш голос вернул к жизни, живет здесь еще довольно весело со своей подругой и двумя малютками.

Наша общая молитва, наша ежедневная молитва: господи, подай ему долголетия, подай ему благоденствия!

13 июля 1793 г., Илимск.


Радищев А.Н. Письмо А. Р. Воронцову, 13 июля 1793 г. // А.Н. Радищев. Полное собрание сочинений. М.;Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1938-1952. Т. 3 (1952). С. 448—454.
© Электронная публикация — РВБ, 2005—2019. Версия 2.0 от 25 января 2017 г.

Загрузка...
Loading...
Loading...
Loading...