РВБ: XIX век: А.А. Дельвиг. Версия 1.0, 22 декабря 2011 г.

 

 

7. «НИЩИЙ». СОЧИНЕНИЕ А. ПОДОЛИНСКОГО.
СПб., в тип. X. Гинца, 1830. (45 стр. в 8-ю д. л.)

Певец «Нищего» познакомился с читающею публикою нашей в 1827 году, выдав маленькую поэму «Див и Пери». Счастливо выбранный предмет, стихи, всегда благозвучные, хотя не везде точные, и в целом хорошее направление молодого таланта обрадовали истинных любителей русской словесности. Поэма «Див и Пери», сама собою не образцовое произведение,

225

сделалась драгоценною книжкою по надеждам, какие подавал ее сочинитель. Удовольствие судей благомыслящих откликнулось шумною радостью в наших журналах, как едва слышное одобрение театральных знатоков подхватывается громкими плесками амфитеатра. Один московский журналист1 даже вызвался благодарить молодого поэта от лица всего человечества. Поступок, у нас неудивительный. Упорное молчание людей, которые, по своему образованию и уму, должны б были говорить в полезное услышание наше, оставляет литературных демагогов в счастливой самоуверенности, что они говорят по общему призванию и от лица всех мыслящих. Потому-то в их судейских определениях заметите много повелительного и ничего убедительного! Пожалеем, если неотчетливая похвала их имела вредное действие на молодый талант нашего поэта вторая поэма его «Борский» обрадовала только журналистов, из коих один объявил2, что теперь должно учиться стихи писать у г. Подолинского, а не у Жуковского и Пушкина. Стихи в «Борском», как и в «Див и Пери», благозвучны, но язык еще более небрежен, а план его, как известно читателям, склеен из неискусных подражаний двум-трем поэмам любимых наших поэтов и закончен катастрофой собственной выдумки, годной разве для модных французских пародий3, какова «Le lendemain du dernier jour d’un condamné» *

Благозвучные стихи без мыслей обнаруживают не талант поэтический, а хорошо устроенный орган слуха. Гармония стихов Виргилия, Расина, Шиллера, Жуковского и Пушкина есть, так сказать, тело, в котором рождаются поэтические чувства и мысли. Как женская красота вполне выразилась в формах Венеры Медицинской, так у истинных поэтов каждая мысль и каждое чувство облекаются в единый, им свойственный гармонический образ. Сия-то связь очаровательности звуков с истиною вдохновений всегда будет услаждением и славою человечества; она врезала в памяти великого Лейбница двенадцать песней «Энеиды»; плененный ими, он говаривал: «Если бы Виргилий наименовал меня только в одном стихе «Энеиды», я бы почел себя счастливейшим человеком и пренебрег бы всякою другою известностью».

Подобное благозвучие предвещала нам, как заря прекрасного дня, поэма «Див и Пери», и, к сожалению,


* Наутро после последнего дня осужденного (фр.) — Ред.

226

надежды наши не сбылись по прочтении «Нищего». В нем напрасно вы будете искать поэтического вымысла, в нем нет во многих местах (не говорю о грамматике) даже смысла. Это что-то похожее на часовой будильник, но хуже: ибо будильник имеет цель, он звенит, чтобы разбудить в назначенное время спящего человека. В подтверждение нашего мнения расскажем содержание сего сочинения:

Бедный итальянец, уже в преклонных летах оставивший Италию, тоскует по родине, жалуется, что она далеко и, как ребенок, не умея назвать собственным именем, описывает ее частными картинами, более изображающими Швейцарию, чем Италию:

Еще я помню: горы там,
Снега и льдины по горам,
Они блестят венцом златым
Под небом вечно голубым;
Долин и нега, и краса,
Роскошно зыблются леса
И брызжет искрами залив
У корней миртов и олив;
Там ряд священных мне могил
Широко явор осенил —
И, может быть в его тени
И я бы мирно кончил дни…
Я?… Нет! ничтожные мечты!..

Ему запрещено возвращение в отчизну, и он оттого хотел бы разлюбить ее.

Но как по вольности, о ней
Тоска живет в груди моей

Отчего же страдает он? — От любви, и вот каким образом:

Однажды праздником весны —
Храня обычай старины —
Плясал под сению дерев
Круг резвых юношей и дев,
И между них была она,
Моя Аньола!
Утомлена, ко мне на грудь
Она поникла; я дохнуть
Не смел…
И вдруг руки моей слегка
Коснулась жаркая рука,—
Я вспыхнул — к пламенным устам
Прижал ее — не помнил сам,
Что делал я, кипела кровь —
И я ей высказал любовь.
227

Аньола, удивленная, как и читатели, нежданным и неуместным признанием в любви,

Прочь пошла, не оглянулась.

Нищий из этого заключил, что она его не любит; ему показалось,

Что жизнь пучина слез и бед,
Любовь — огонь, а счастья нет.

И он, скрыв в душе любовь свою,

Бежал всего — родных, друзей,
И часто в сумраке ночей,
Тревоги полный, чуждый сну,
Один всходил на крутизну

и бессмысленно рыдал. Однажды ночью (на юге долго ночь тепла, замечает поэт) застает он над водопадом Аньолу и не одну; слышит, как она целуется, видит, как

Приникнув к ней, рука с рукой,
Ее ласкал соперник —

и сталкивает этого счастливца со скалы, то есть исполняет на деле ревнивое мечтание Алека, прекрасно высказанное Пушкиным:

…Когда б над бездной моря
Нашел я спящего врага,
Клянусь, и тут моя нога
Не пощадила бы злодея:
Я в волны моря, не бледнея,
И беззащитного б толкнул,
Внезапный ужас пробужденья
Свирепым смехом упрекнул,
И долго мне его паденья
Смешон и сладок был бы гул.
(«Цыганы»)

Незнакомец сброшен со скалы, Аньола бог знает куда скрылась, даже не вскрикнув от испуга, а герой поэмы услышал голос несчастного и узнал по нем родного брата. Невольное братоубийство подействовало не на сердце его, а на голову. Не знаем, было ли такое намерение у автора; судим по исполнению. Нищий помешался, и с этого несчастного мига все, что ни рассказывает он в остальной части поэмы,— или без смысла, или без цели. Чем бы кинуться к несчастному брату на помощь, или, если это напрасно,

228

постараться, по крайней мере, пока жив он, вымолить у него прощение, он преспокойно проговорил следующее непонятное заклинание и упал в обморок:

Если б гром
С небес разгневанных упал,
И под развалинами скал
Братоубийцу он погреб,—
Чтоб бездна приняла, как гроб,
Мою главу… чтоб в судный день
Моя испуганная тень
Укрылась в сумраке земли,—
Чтоб мне на сердце налегли
Громады гор,— но гром молчал!

Пришед в себя и пропев целую идиллию о красоте утра, насилу воспоминает он о своем поступке и то сомневается, но

Беглый взгляд
Случайно пал на водопад,
И что же? — брата епанча,
У ската горного ключа
Полой вцепившись о гранит,
По ветру вьется и шумит!

Из остальных слов Нищего понять можно, что он был посажен в тюрьму, что его навещала мать (которую, будто бы, тихонько и за деньги к нему впускали, как к важному государственному преступнику), что она и Аньола умерли и что судьи позабыли его в тюрьме, где он просидел бы до конца жизни, если бы Наполеон, завоевав Италию, не велел освободить заключенных. На воле совесть его не мучила, нет,— первое чувство, родившееся в нем, была любовь! и его тревожила только одна мечта, что он сирота! Однако ж он посетил могилы матери, Аньолы и убитого им брата и на них увидел чудеса: кусты живых роз с нездешним запахом и кипарис, пахнущий розами. Тут же (не знаем, сон ли это был) явились ему три знакомые тени и приказали навсегда удалиться из Италии. Он их послушался, пришел в Россию, и здесь беспокоят его мысли странные, из коих одну пускай он сам перескажет:

Убог и сир,
Я обхожу печальный мир.
Порою тучные поля
Объемлю жадным взором я
И мыслю если б хоть одно
Здесь было и мое зерно.
229

 

Воспроизводится по изданию: А.А. Дельвиг. Сочинения. Л.: Худож. лит., 1986.
© Электронная публикация — РВБ, 2011—2019.
РВБ

Загрузка...