III

Все стояла весна, всё были дни погожие и ночи теплые, роскошные, без луны, с одними звездочками на синем небе. Привыкла Настя к своему песельнику. Всякую ночь, как протопочет мимо ее задворка большой табун, она и ждет и слушает, не спится ей. А вдали уж слышится звонкий, полный голос. Сначала слов не слыхать, и Настя только по мотиву отличает песню, а там и слова заслышатся. Поет песельник песни и веселые, разудалые, поет и грустные, надрывающие душу. То хвалится в своей песне алой лентой и так радостно поет:

То-то лента! то-то лента!
То-то алая моя!
Ала! ала! ала!
Мне голубушка дала.

Словно в самом деле голубушка только что выплела из косы алую ленту да дала ему: «Носи, мол, дружок, люби меня, да мною радуйся».

А в другой раз издали Настя слышит, как поет он:

Уж ты ль, молодость,
Моя молодость!
Красота ль моя
Молодецкая!
Ты куда прошла,
Миновалася?
Не видал тебя,
Моя молодость,
За лютой змеей
Подколодною,
За своей женой,
За негодною.

И поет он эту песню как будто не оттого, что ему петь хочется, а оттого, что в самом деле лютая змея подколодная заела его и красу и молодость и нет ему силы на нее не плакаться.

Никак Настя не могла разобрать: не то этому человеку уж очень тяжело на свете, не то весело, и поет он грустные песни с того только, что петь ловок и любит песни.

Была Настя все та же Евина дочка. Хотелось ей посмотреть песельника. Вышла такая светлая, лунная ночь; Настя лежала на постели, заслышала знакомую

335

голосистую песню, оперлась на локоть и смотрит в щелку, которых много в плетневой стене, потому что суволока, которою обставляют пуньки на зиму, была отставлена. Смотрит Настя, а топот и песня все ближе, и вдруг перед самыми ее глазами показался статный русый парень, в белой рубашке с красными ластовицами и в высокой шляпе гречишником. Выехал он против Настиной пуньки и, как нарочно, остановился, обернулся на лошади полуоборотом назад, свистнул и стал звать отставшего жеребенка. «Кось! кось! кось! Беги, дурашка!» — звал парень жеребеночка, оборотясь лицом к Настиной стене. А Настя все смотрела на него и, когда он тронулся с своими лошадьми далее, подумала: «Хороший какой да румяный! Где ему горе знать?»

— Кто это у нас так хорошо песни играет? 1 — говорила как-то Настя Домне.

— Где играет?— спросила Домна.

— Да вот все в ночное ездючи.

— Кто ж его знает! Неш мало их играет? все играют.

— Нет, этот уж ловче всех, голосистый такой.

— Ловче всех, так должно, что Степку Лябихова ты слышала. Он первый песельник по всей Гостомле считается.

Ну, Степана и Степана; больше о нем и разговоров не было.

Доминали бабы последнюю пеньку на задворках, и Настя с ними мяла. Где молодые бабы соберутся одни, тут уж и смехи, и шутки, и жированье. Никого не пропустят, не зацепивши да не подсмеявшись.

Показалась телега на гнедой лошади. Мужик шел возле переднего колеса. Видно было, что воз тяжелый.

— Эй, ты!— крикнула Домна на мужика.

— Чего?— отозвался парень.

Настя глянула на парня и узнала в нем Степана Лябихова.

— Откуда едешь?— крикнула другая баба.

— Не видишь, что ли! Муку везу.

— С мельницы?

— Ну а то ж откуда муку возят? А еще баба


1 У нас не говорят «петь песни», а «играть песни». (Прим. автора.)

336

называешься, да не знаешь откуда муку возят,— отвечал Степан, не останавливая лошади.

— Слушай-ка!— крикнула ему опять Домна.

— Ну, чего там?

— Глянь-ка сюда.

— Да чего?

— Да глянь, небось.

— Ну!— сказал, остановись, Степан.

— Поди, мол, сюда.

Степан забросил веревочные вожжи на телегу и, не спеша подойдя к бабам, опять спросил:

— Чего вы, сороки белохвостые?

— Давно тебя, сокол ясный, не видали,— отвечала молодая солдатка Наталья.

— Соскучились, значит, по мне.

— Иссохли, малый,— смеясь, проговорила та же солдатка.

— И ты иссохла?

— Да как же: ночь не ем, день не сплю, за тобой убиваюсь.

— Ах ты, моя краля милая!— принимая шутку, отвечал Степан и хотел обнять Наталью. А та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и трепнула ею по голове Степана. Шляпа с него слетела, волосы разбрылялись, и в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними не удержалась и засмеялась.

— Э, нет, постой, баба, это не так!— весело проговорил Степан.— Это не мадель. А у нас за это с вашим братом вот как справляются!— Степан охватил солдатку, бросил ее на мягкую кучу свежеобитой костры и, заведя ей руки за спину, поцеловал ее раз двадцать сразу в губы.

— Пусти!.. мм-м, пусти, черт!— крикнула солдатка, отрывая свои губы от впившихся в них губ Степана. Но она не вырвалась, пока сам Степан, нацеловавшись досыта, пустил ее и, вставая с колен, сказал:

— Вот важно! Натешил душеньку.

— Экой мерин!— вскликнула, отряхиваясь, раскрасневшаяся солдатка и ударила Степана кулаком в спину.

— Неш так-то гожо́ делать?— спросила Домна.

— Что?

— Да баб-то женатому целовать.

337

— А то неш не гажо́?

— Да еще при людях! Что проку при людях-то целоваться?— проговорил кто-то из баб.

— Да где ж ты ее без людей поцелуешь?— спросил Степан.

— О, болезный! Не знаешь, смотри, где.

Степан засмеялся, обмахнул сбитую с него Натальею шляпу и, тряхнув русыми кудрями, сказал;

— Прощайте, бабочки.

— Прощай,— отвечали несколько женщин, с удовольствием глядя на красивого Степана.

— Неси тебя нелегкая!— проговорила все еще красная от крепких поцелуев Наталья.

— Эй, ты, Степан, бабья сухота!— крикнула Домна.

— Ну вас совсем, некогда!— отвечал Степан.

— Нет, постой-кась! Ты что нашим бабам спать не даешь?

Настя вспыхнула.

— Каким вашим бабам я спать не даю?

— Про то мы знаем, а ты зачем спать-то мешаешь?

— Чем я мешаю?

— Песни свои всё горланишь.

— Да, вот дело-то!

Степан, уехал.

— Экой черт!— сказала вслед ему Наталья, обтирая свои губы.

— Что кабы на этого парня да не его горе, что б из него было!— проговорила Домна.

— А у него какое ж горе?— спросила Настя, которой не нравилась беспардонная веселость Степана.

— О-о! да уж есть ли такой другой горький на свете, как он.

Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хоть и ничего баба, а нравная такая, что и боже спаси. Слова с мужем в согласие не скажет, да все на него жалуется и чужим и домашним. Срамит его да урекает.

— Он уж,— говорила рассказчица,— один раз было убил ее с сердцов, насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в некруты просился,—

338

не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет. А теперь,— прибавила баба,— ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол, никуда не ходит, только свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница, а нонче уж и этого не слыхать стало...

— А не слыхать!— подтвердили бабы.

— Где ж его полюбовница?— спросила Настя.

— Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с своими, с семейными.

— Стало, замужняя была?

— Известно, баба: не девка же.

— Может, вдова.

— Нет, хозяин был, да она своего-то не любила, а Степку смерть как жалела.

— Да что ж жена-то его не любит, что ль?— спросила Настя.

— Не то, девушка, что не любит. Може, и любит, да нравная она такая. Вередует — и не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий,— вот у них и идет. Она и сама, лютуя, мучится и его совсем и замаяла и от себя отворотила. А чтоб обернуться этак к нему всем сердцем, этого у нее в нраве нет: суровая уж такая, неласковая, неприветливая.

— Вот как ты до своего мужа,— смеясь, сказала солдатка Насте.

— Приравняла!— воскликнула Домна.— Что Гришка, а что Степан. Тому бы на старой бабе впору жениться, а этого-то уж и полюбить, так есть кого.

На вешнего Николу у нас престольный праздник и ярмарка. Весь народ был у церкви, и Настя с бабами туда ходила, и Степан там был. Степан встретился с бабами. Он нес на руках пятилетнего сынишку и свистал ему на глиняной уточке. Поздоровались они и несколькими словами перебросились. Степан был, по обыкновению, весел и шутлив. Настя видела, как он поднес сынишку к телеге, на которой сидела его жена. Насте хотелось рассмотреть Степанову жену, и она незаметно подошла ближе. Бабочка показалась Насте не дурною и даже не злою.

339

— Что ж ему сделается?— говорил Степан жене, стоя у телеги.

— Не надо,— отвечала жена.

Настя, оборотясь спиной, слушала этот разговор.

— Кум просит.

— Пусть просит.

— Дай хоть малого-то, коли сама не пойдешь.

— Не надо.

— Зарядила, не надо да не надо. С чего ж так не надо?

— Нечего туда малого таскать.

— Кум нам завсегда приятель.

— Тебе пьянствовать он приятель.

— Коли ж я пьянствовал? Пусти со мной малого.

— Сказала, не пущу!

— Да пусти, кум обижаться будет!

— Наплевать мне на твоего кума вместе и с тобою-то.

Степан плюнул, сказал: «Экая язва сибирская!» и пошел один к куму.

Перед вечером он шел, сильно шатаясь. Видно, что ему было жарко, потому что он снял свиту и, перевязав ее красным кушаком, нес за спиною. Он был очень пьян и не заметил трех баб, которые стояли под ракитою на плотине. По обыкновению своему, Степан пел, но теперь он пел дурно и беспрестанно икал.

— Т-с! что он играет?— сказала Домна.

Ровняясь с бабами, Степан пел:

Она, шельма, промолчала:
Ни ответу, ни привету,—
Будто шельмы дома нету.
Хотя ж хоть и дома,
Лежит, что корова,
Оттопырит свои губы,
Поцелует, как не люди...

— Кто тебя так целует?— крикнула, смеясь, Домна.

— А!— отозвался Степан, водя покрасневшими глазами.

— На кого плачешься?— повторила баба.

— Я-то?

— Да. А то кто ж?

— Неш я плачу!

— Вино в тебе плачет.

340

— Ну вас к лешему!— отвечал Степан и, качаясь, зашагал далее и другим голосом на тот же напев продолжал прерванную песню:

Уж я выйду на крылечко,
Уж я звякну во колечко:
Старушка, свет,
Выйди на совет!

— Часто он так-то бывает?— спросила Настя.

— Где там! Это дива́ просто, что с ним. Попритчилось ему, что ли, что он набрался.

Перед Петровым днем пришли из Украины ребята, а Гришка не пришел. На год еще там остался.

Ночью под самый Петров день у нас есть обычай не спать. Солнце караулят. С самого вечера собираются бабы, ходят около деревень и поют песни. Мужики молодые тоже около баб.

Пошли бабы около задворков и как раз встретили Степана, ехавшего в ночное. «Иди снами песни играть»,— кричат ему. Он было отказываться тем, что лошадей некому свести, но нашли паренька молодого и послали с ним Степановых лошадей в свой табун. Мужики тоже рады были Степану, потому что где Степан, там и забавы, там и песни любимые будут. Степан остался, но он нынче был как-то невесел.

Стали водить хороводы с разными фигурками.

— Сыграй, Степан, про загадки,— приставали бабы.

— Сыграй, Степка,— говорили ребята.

— Нету охоты, ребята.

— Сыграй, сыграй,— говорили все, образуя просторный кружок, в средине которого очутился Степан.

— И кружок готов!— сказал он, смеясь.

— Теперь играй.

— С кем же играть-то?

— Ну, бабы! Что ж вы стали? Давайте из себя бабу Степке.

Бабы пошли перекоряться: «да я не знаю», «да я не умею», «да иди ты», «пусть идет Аришка»; а Аришка говорит: «Вон Машка умеет».

— Что ж, стало, бабы нет на Гостомле! Вона до чего дожились!— крикнул, развеселясь понемножку, Степан.

— Стой! Давай палку,— крикнул кто-то.

341

Явилась палка.

— Хватайся, бабы: чья рука верхняя, той играть с Степкой песню.

— Так нельзя,— отвечали бабы.

— С чего нельзя?

— А как неумелой придется?

— Исправди так.

— Ну, сколько умелых?

— Вон Аленка умеет?

— Ну!

— Наташка-солдатка, Анютка-глазастая, Грушка Полубеньева.

— Выходи, бабы, выходи!— командовали ребята.

— Ну кто еще?

Бабы молчали.

— Высказывай друг на дружку, по-дворянски: кто еще?

— Настька Прокудина!— крикнул кто-то.

— И то! Настька! Настька! выходи. Ты ведь песельница была.

Настя хотела отговориться или спрятаться, но бабы ее выпихнули в кружок, где стоял певец и кандидатки на занятие женской партии в загадках.

— Вот теперь судьба как велит. Нынче ночь-то ведь петровская, все неспроста делается. Хватайся, бабы!

Бабы стали хвататься руками за палку. Верхняя рука вышла Настина.

— Настьке играть,— крикнули все. Бабы, хватавшиеся за палку, отошли в пестрый кружок, а Настя осталась в середине перед Степаном.

— Заводи, Степка.

Степан откашлянулся и чистым высоким тенором завел требуемую песню.

— Экой голосистый!— шептали бабы,— не взять Настьке под него.

Куплет кончился, нужно было петь Насте. Все хранили мертвое молчание и ждали, как взведет Настя против Степанова голоса.

Настя давно не певала и сама уж отвыкла от своего голоса, но деться было некуда, нужно было петь. Она тоже откашлянулась и взяла выше последней ноты Степана.

342

— Важно! Вот так песельница! Вот так пара!— кричали ребята.

Степан был рад, что есть ему с кем показать свою артистическую удаль, и еще смелее запел:

Напой мово коня
Среди синя моря,
Чтобы ворон конь напился,
Бран ковер не замочился
И не мокор был,— сухой.

Высокою, замирающею трелью он вывел последние слова. А Настя с этой ноты свободно продолжала:

Сострой, милый, терем
Из маковых зерен,
Были б двери, каравати,
Можно б там приятно спати
С тобой, милый мой!

— Важно! На отличку! Спасибо, спасибо, молодайка!— кричали ребята. А Настя вся закраснелась и ушла в толпу. Она никогда не думала о словах этой народной оперетки, а теперь, пропевши их Степану, она ими была недовольна. Ну да ведь довольна не довольна, а из песни слова не выкинешь. Заведешь начало, так споешь уж все, что стоит и в начале, и в конце, и в середине. До всего дойдет.


Н. С. Лесков. Житие одной бабы // Лесков Н. С. Собрание сочинений в 11 томах. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 263–365.
© Электронная публикация — РВБ, 2007–2022. Версия 3.0 от 20 августа 2018 г.