БЛАГОНАМЕРЕННЫЕ РЕЧИ

I

Первый появившийся в печати очерк цикла «Благонамеренные речи» — «В дороге» — был написан по свежим впечатлениям поездок Салтыкова летом 1872 года в связи с делами о наследстве по селам и городам Московской, Тверской и Ярославской губерний. Салтыков с особой остротой ощутил, сколь глубоко проникли в русскую жизнь после реформы 1861 года новые, буржуазные отношения. Уже в первом по времени написания и опубликования очерке, как в завязи, намечены многие темы будущей книги: приход «новых людей» — деревенских собственников-капиталистов, кулаков, арендаторов, торговцев — как грядущих «столпов» российской действительности, социальная и нравственная выморочность дворянства, упадок духовных и нравственных основ современного общества, прикрываемый «благонамеренными речами». «Констатировать, какие бывают на свете благонамеренные речи»,это и было, по словам Салтыкова, задачей очерка, определившей необходимость его продолжения. Большинство очерков и рассказов, написанных в качестве этого продолжения и составивших новую книгу Салтыкова, имело под собой документальную основу — впечатления и наблюдения, полученные писателем во время его поездок по Московской, Тверской и Ярославской губерниям в родные места, где он улаживал дела по своим имениям с родственниками и крестьянами.

«Благонамеренные речи» формировались поначалу как публицистический, журнальный цикл. Этим объясняется как динамичность, оперативность отклика на те глубинные сдвиги и изменения, которые имели место в российской действительности конца 60-х — середины 70-х годов, так и широта жизненных наблюдений. Сфера их объемлет здесь и исключительно быстрые процессы капитализации пореформенной России, и судьбы помещичьего хозяйства после реформы 19 февраля 1861 года, и состояние народных нравов, и повседневный, обывательский провинциальный быт. Как справедливо отмечает Е. Покусаев, по своему замыслу «Благонамеренные речи» —

519

одно из синтетических произведений Салтыкова-Щедрина1. От очерка к очерку «исследовал» Салтыков современный ему срез повседневной, по преимуществу провинциальной жизни на переломе 70-х годов. «Исследовательская» задача определила и специфические средства художественной изобразительности: «Благонамеренные речи» почти свободны от гиперболизации, сатирической фантасмагоричности, элементов гротеска, столь типичных для творческого метода сатирика.

В журнальной публикации этот цикл мог восприниматься недостаточно внимательным читателем как более или менее последовательное обозрение внутренней жизни страны, напоминающее хронику «Наша общественная жизнь». Такого — чисто тематического — восприятия «Благонамеренных речей» писателю было явно недостаточно. Для него была крайне важна идейная «сверхзадача», которую он преследовал в этом цикле, цельность сквозной философской мысли. Изменяя структуру цикла при подготовке его к отдельному изданию2, Салтыков и стремился добиться необходимой ему цельности и стройности произведения, как в отношении идейного.замысла, так и в развитии мысли, в архитектонике воплощения своего замысла. В связи с отдельным изданием «Благонамеренных речей» он писал 1 ноября 1876 года П. В. Анненкову, что «взятые в совокупности, они имеют несколько другой смысл, нежели читанные урывками в журнале».

Следует отметить, что критика 70-х годов не смогла достаточно глубоко осмыслить «Благонамеренные речи». Более того, некоторые очерки цикла вызвали открытое раздражение и неприязнь либеральной печати. «К чему же, спрашивается, выводить на свет божий такие головные типы?» — спрашивал по поводу очерка «Еще переписка» рецензент газеты «Новости»3. «Тон очерка, — вторил ему другой, — не совсем гармонирует с формою переписки, и потому из-за корреспондирующих между собою героев слишком просвечивает сам автор»4. Это избитые типы, писал третий рецензент, «и — главное — такие, на которых и не стоит останавливаться серьезному сатирику»5.

«Благонамеренные речи» были неодобрительно встречены и одним из виднейших демократических публицистов и критиков той поры Н. В. Шелгуновым, который лишь к концу жизни пересмотрел свое отношение к Салтыкову. А пока он опубликовал в журнале «Дело» (№ 10 за 1876 год) под псевдонимом Н. Языков статью «Горький смех — не легкий смех», где, в духе известного выступления Писарева («Цветы невинного юмора», 1864), заявляет, будто от сатиры Салтыкова «веет холодным барством», будто ей «недостает ясной мысли, стройного и последовательного миросозерцания».

И все-таки правда российской действительности, заключенная в


1 Е. Покусаев. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина, Гослитиздат, М. 1963, стр. 328.

2 См. об этом в разделе II статьи.

3 «Новости», 1874, № 256, 15 ноября.

4 «Биржевые ведомости», 1874, № 317, 20 ноября.

6 «Сын отечества», 1874, № 267, 19 ноября.

520

«Благонамеренных речах», была столь неопровержима, что ее не могли не признавать фактически публицисты и критики, отнюдь не дружественные Салтыкову. Даже Буренин, назвавший очерк «Опять в дороге» «бойкой юмористической картинкой», делал из очерка выводы, опровергающие эту поверхностную оценку: «Кулаки и маклаки <...> оказались неизбежно руководителями общественного движения и принялись направлять современный прогресс по пути, выгодному для них. А этот путь <...> есть путь полного нравственного и социального банкротства в будущем...»1

Наиболее глубокую оценку «Благонамеренным речам», из современников Салтыкова, дал его сподвижник по «Отеч. запискам» Н. К. Михайловский. Отвечая оппонентам Салтыкова, не понявшим его очерка «По части женского вопроса», Михайловский в дискуссии по этому частному поводу вскрыл общую и главную идею всего произведения. «...Вы все, — писал он, — творящие облавы и травли и ратующие за семью и нравственность, — где ваша семья, где ваша нравственность? Автор «Благонамеренных речей» говорит вам, что ничего этого у вас нет. Он говорит вам больше: он говорит, что вы сами знаете, что и «без того все стоит еле живо», что и «собственность-то, семейство-то, основы-то наши <...> фью-ю!»2

Истинный, опасный для самодержавно-крепостнического государства смысл «Благонамеренных речей» понимала и царская цензура. Входивший в цикл очерк «Тяжелый год», напечатанный в майской книжке «Отеч. записок» за 1874 год, послужил одной из причин такой крайней цензурной меры, как уничтожение этого номера по постановлению Комитета министров.

1

«Благонамеренные речи» посвящены, если иметь в виду их конечную задачу, — «тайному тайных» и «святая святых» современного Салтыкову общества, его «краеугольным камням». Речь идет об основополагающих социальных понятиях («институтах»), выработанных исторически человечеством.

«Сохранили ли эти понятия тот строгий смысл, ту святость, которые придавало им человечество в то время, когда они слагались; если не сохранили, то представляется ли возможность возвратить им утраченное?» — задавал вопрос Салтыков в статье «Современные призраки», написанной еще в 1863 году.

Статья эта, как и ряд других произведений, свидетельствует, что круг идей, воплощенных в «Благонамеренных речах», волновал Салтыкова давно. Волновал он писателя и позже. Подтверждение тому — известное письмо его к Е. И. Утину от 2 января 1881 года. Оно написано по поводу трактовки последним «Круглого года» и отношения Салтыкова к «идеалам», но имеет непосредственное отношение и к «Благонамеренным речам», является


1 «СПб. ведомости», 1873, № 303, 3 ноября.

2 «Отеч. записки», 1873, № 3, отд. II, стр. 139—140.

521

своего рода авторским комментарием к ним. «...Мне кажется, — писал Салтыков Утину, — что Вы не совсем удачно выбрали «Круглый год», и потому вопрос об «идеалах» не выяснился. Мне кажется, что писатель, имеющий в виду не одни интересы минуты, не обязывается выставлять иных идеалов, кроме тех, которые исстари волнуют человечество. А именно: свобода, равноправность и справедливость <...> Ведь семья, собственность, государство — тоже были в свое время идеалами, однако ж они, видимо, исчерпываются. Устраиваться в этих подробностях, отстаивать одни и разрушать другие — дело публицистов. Читая роман Чернышевского «Что делать?», я пришел к заключению, что ошибка его заключалась именно в том, что он чересчур задался практическими идеалами. Кто знает, будет ли оно так! И можно ли назвать указываемые в романе формы жизни окончательными? Ведь и Фурье был великий мыслитель, а вся прикладная часть его теории оказывается более или менее несостоятельною, и остаются только неумирающие общие положения. Это дало мне повод задаться более скромною миссией, а именно: спасти идеал свободного исследования как неотъемлемого права всякого человека и обратиться к тем современным «основам», во имя которых эта свобода исследования попирается. По мере сил моих и в размерах цензурного произвола это и сделано мною в «Благонамеренных речах».

Несколькими строками ниже Салтыков уточнил, что он понимает под этими современными «основами» российской действительности. В «Благонамеренных речах», по словам сатирика, он «обратился к семье, к собственности, к государству <к тому, что «тоже было в свое время идеалами»> и дал понять, что в наличности ничего этого уже нет. Что, стало быть, принципы, во имя которых стесняется свобода, уже не суть принципы даже для тех, которые ими пользуются». Идея, нашедшая свое выражение в той «скромной миссии», которую взял на себя автор «Благонамеренных речей», являлась коренной, глубинной мировоззренческой идеей Салтыкова и была, как сказано, первоначально высказана им в «Современных призраках», а также в произведениях тех лет, к ним примыкающих, и прежде всего в начатом, но незавершенном цикле «Как кому угодно»1.

«Благонамеренные речи» близки к этому не реализованному Салтыковым замыслу начала 60-х годов не только идейно, но и формально: очерк «Семейное счастье», центральный в цикле «Как кому угодно», писатель включил впоследствии в отдельное издание «Благонамеренных речей», не перепечатывая никогда цикл «Как кому угодно» целиком. Комплекс же идей, намеченных в «Современных призраках» и в незавершенном цикле «Как кому угодно», получил свое полное и всестороннее развитие в «Благонамеренных речах»2.

Суть этого комплекса заключалась в том, что владычество призраков означало для Салтыкова безыдеальность общества и непременно


1 Т. 6 наст. изд.

2 А. С. Бушмин. Сатира Салтыкова-Щедрина, Изд-во АН СССР, М. — Л. 1959, стр. 169—170.

522

предполагало, на его взгляд, «бо́льшую или ме́ньшую степень общественного растления»1. Это — трагедия для общества, с особой резкостью обнаруживающая себя «в те эпохи, в которые старые идеалы сваливаются с своих пьедесталов, а новые не нарождаются»2. В такие эпохи никто ни во что не верит, а между тем общество продолжает жить, и живет в силу тех самых принципов, которым оно не верит, продолжает поклоняться старым идолам.

Просветитель Салтыков, свято и искренне веривший в разум как главную руководящую силу прогресса, полагал, что нет ничего более важного, чем ниспровержение несостоятельных «идолов», этих духовных к нравственных «алтарей», являющихся главным препятствием на пути прогресса, ниспровержение силой разума, исследования, анализа, наконец — силой смеха.

Так ставил вопрос Салтыков еще в 60-х годах. В цикле «Как кому угодно» он приступил к разрешению этого центрального для него вопроса — анализу «алтарей», «краеугольных камней», вокруг которых «группируется» современное ему общество.

2

Видоизменение и углубление темы «краеугольных камней», как она предстала в «Благонамеренных речах», было предопределено жизнью, глубинными социальными изменениями в ней, наметившимися еще в 50-е годы и охватившими всю Россию после реформ 60-х годов. В целях защиты интересов имущих классов и оправдания социально-политического status quo представителями официальной науки были выдвинуты различные теории, среди которых видное место принадлежало теории «союзности». Сущность ее излагалась Б. Н. Чичериным в книге «История политических учений» (1869) следующим образом: «Первый союз — семейство. Оно основано на полном внутреннем согласии членов, на взаимной любви, которая составляет жизнь семейства <...> Второй союз, гражданское общество, заключает в себе совокупность всех частных отношений между людьми. Здесь основное начало — свободное лицо с его правами и интересами <...> Третий союз, церковь, воплощает в себе начало нравственно-религиозное; в нем преобладает элемент нравственного закона. Наконец, четвертый союз, государство, господствует над всеми остальными. Он представляет собою преимущественно начало власти, вследствие чего ему принадлежит верховная власть на земле»3.

«Благонамеренные речи» были посвящены художественному исследованию реальной сути этих «союзов», декларируемых официальной идеологией в качестве «краеугольных камней» русского общества.

В очерках «Отец и сын», «По части женского вопроса», «Семейное


1 «Современные призраки» (т. 6 наст. изд.).

2 Там же.

3 Подробнее см. Е. Покусаев. Революционная сатира..., стр. 334—336 и на стр. 173—175, 440, 625 и 686 в т. 6 наст. изд.

523

счастье», «Еще переписка», «Непочтительный Коронат» исследовался прежде всего «семейный союз» в наиболее типичных и характерных формах его существования в условиях пореформенной действительности.

В очерках «Охранители», «Переписка», «В дружеском кругу», «Тяжелый год», «В погоню за идеалами», «Привет» главное — анализ союза «гражданского» и «государственного».

Третье же направление художественного и социального исследования в «Благонамеренных речах», третья — наиболее значительная по объему и по занимаемому месту группа очерков и рассказов — «В дороге», «Опять в дороге», «Столп», «Кандидат в столпы», «Превращение», «Кузина Машенька» — посвящена теме, едва намеченной в творчестве Салтыкова 60-х годов и вышедшей для него на первый план в 70-х: теме собственности1. В этом проявилась закономерность времени: принцип собственности к середине 70-х годов становился одним из главных «краеугольных камней» пореформенной России и выявлял себя с исключительно быстро возрастающей очевидностью. Казалось, этот принцип никак не мог быть назван «призраком» — столь реально наполнял он своим содержанием «семейный», «гражданский» и «государственный» союзы, утверждал на практике новую «нравственность» и «мораль», выступал в качестве «столпа» семейственности и государственности, опоры власти, в качестве новоявленного идеала, всеобъемлющей основы жизни. Именно поэтому исследование принципа собственности стало сквозной темой «Благонамеренных речей», которая звучала не только, скажем, в дилогии о Дерунове (очерки «Столп» и «Превращение»), но и в ряде очерков «семейного» цикла («Отец и сын», например), в очерках, посвященных «гражданскому» и «государственному» союзам («Охранители», «Переписка» и др.). Вообще деление на тематические группы очерков в «Благонамеренных речах» в достаточной степени условно, — здесь правильнее говорить о взаимопроникающих тенденциях социальной и нравственной действительности 70-х годов, они вкупе и составляли тот чадящий «идоложертвенный светильник», в котором было скрыто «существо веществ» общественного бытия России 70-х годов.

Чтобы затушить этот светильник и вознести на его место новый, надо, писал Салтыков, войти в его капище «ласково», разузнать доподлинно, кем, когда и по какому случаю возжжен этот светильник, что именно он освещает, и потом, улучивши минуту, задуть его, «ибо в мире сем не одна сущность дела роль играет, но и манера»2.

В соответствии с этой программой Салтыков разрабатывает художественную манеру «Благонамеренных речей». Он и в самом деле входит в «капище» «ласково» и, на первый взгляд, вполне «благонамеренно», он показывает читателю основы «капища» изнутри, как человек, принадлежащий этим основам и досконально знающий их. «Рассказчик», от лица


1 Группировка очерков дается по: Е. Покусаев. Революционная сатира..., стр. 336—337.

2 Ноябрьская хроника «Наша обществ. жизнь» за 1863 год (т. 6 наст. изд.).

524

которого написаны «Благонамеренные речи», всей своей биографией и опытом жизни связан с действительностью, исследуемой в очерках. «Рассказчик» ведет повествование о поездках в родные места по делам своего имения, о впечатлениях, которые он вынес из этих поездок на родину после многолетнего отсутствия, о встречах с людьми давно знакомыми и незнакомыми. Он — здешний помещик и вместе с тем «писатель по сатирической части», известный в тех местах как автор «Благонамеренных речей». Все это заставляло воспринимать «Благонамеренные речи» как достоверный, фактический рассказ о реальных людях и реальных ситуациях, с которыми сталкивался в своих поездках Салтыков. Такое впечатление необходимо было писателю для большей убедительности и неопровержимости того социального исследования современной ему действительности, которое он вел в своих очерках.

Однако документальность «Благонамеренных речей» особого рода: ее надо воспринимать с той существенной поправкой, что «писатель по сатирической части», который в очерках выступает как автор «Благонамеренных речей», от лица которого ведется рассказ, — это и Салтыков, и вместе с тем не Салтыков. Это — «рассказчик», то есть вымышленный персонаж, далеко не идентичный по взглядам и позициям самому Салтыкову, своеобразная литературная маска. Взаимоотношения между Салтыковым и его двойником-рассказчиком вполне определенны и вместе с тем сложны. Сложность здесь — в постоянно меняющейся дистанции между ними: от полного отсутствия таковой, когда облик действительного автора «Благонамеренных речей» и его литературного alter ego сливаются, и тогда словами и интонациями «рассказчика» говорит полным голосом сам писатель, — до полного противостояния, когда рассказчик предельно далек и внутренне враждебен, неприемлем для Салтыкова и сам является объектом его иронии и сатиры. Определенность — в том, что под литературной маской «рассказчика» — то безобидного «фрондера», то «простака», то человека «среднего культурного пошиба», — мы всегда, в любом случае, ощущаем, чувствуем самого Салтыкова, его идейную позицию, его отношение к жизни и «рассказчику»1.

Фигура «рассказчика» — благонамеренного «русского фрондера», органически принадлежащего социальной действительности, являвшейся объектом исследования и обличения писателя, — и позволяла Салтыкову осветить эту действительность «изнутри». Писатель как бы демонстрирует саморазоблачение современного ему общества, краеугольных основ его. Художественный принцип сатиры Салтыкова — и это характерно для всех очерков книги — в обнажении, а точнее — самообнажении разительного противоречия между видимостью и сущностью, между словом и делом, между внешними формами буржуазно-крепостнической действительности,


1 Подробнее о проблеме «автор — рассказчик» у Салтыкова см. В. Мысляков. Искусство сатирического повествования. (Проблема рассказчика у Салтыкова-Щедрина), Саратов, 1966.

525

выдаваемыми за истину, и подлинным содержанием ее. Самые положительные, высокие, «благонамеренные» понятия оказываются не более как системой пустых фраз и ложью. Высокие слова опровергаются, в первую голову, собственными делами тех, кто их произносит, — таков, на взгляд Салтыкова, убийственный парадокс жизни, развивающейся по законам «самоедства». Тогда какой же смысл во всех этих «благонамеренных речах»? А смысл есть, и немалый. «Благонамеренные речи» — средство «обуздания» народа, «обуздания» «простеца».

В статье «К читателю», открывающей книгу, хотя статья и не является формально введением или предисловием к ней, по существу поставлена сквозная, ведущая проблема «Благонамеренных речей». На обсуждение читателя здесь вынесены три центральных вопроса, неразрывно связанных между собой: вопрос об «обуздании», как естественной, а точнее — противоестественной атмосфере жизни России, вопрос о «лгунах», на которых держится атмосфера «обуздания», и, главный для Салтыкова, вопрос о «простеце», как предмете «обуздания», объекте этой всеобъемлющей, всепроникающей лжи.

Именно здесь, в рассуждениях о «принципе обуздания» и «лгунах», — ключ к циклу, к уяснению его конечного замысла. «Освободиться от «лгунов» — вот насущная потребность современного общества», — утверждает Салтыков. Уничтожить принцип «обуздания», разрушить, скомпрометировать, убить всю «ложь», которая под видом «основ», «устоев» и «краеугольных камней» опутывает, придавливает сознание «простеца», то есть народных масс, погружая их в пучину бессознательности, — единственный путь к освобождению народа, к спасению общества.

В защиту интересов «простеца», ради освобождения его от оков лжи, от власти «призраков», ради пробуждения в нем сознательности, гражданской, революционной активности Салтыков и подвергает беспощадному анализу всю идеологическую, духовную систему координат современного ему общества. Убежденный просветитель-демократ, свято веривший в неодолимую силу истины, знания, человеческого разума, как и все шестидесятники, он считал главной бедой истории — бессознательность народных масс, а главной виной тому — все то, что обуславливает недостаток сознательности в массах. Отсюда — просветительский пафос разоблачения всех форм и видов официальной и внеофициальной лжи и фальши «краеугольных камней», которым пронизаны «Благонамеренные речи». Отсюда — центральный вывод книги: «...Никто так не нуждается в свободе от призраков, как простец, и ничье освобождение не может так благотворно отозваться на целом обществе, как освобождение простеца».

3

Аморализм «благонамеренной» «морали», бездуховность ходячей «нравственности», распад элементарных бытовых, личных, семейных связей и отношений, освященных всевозможными «алтарями» и «союзами», — с

526

этого начинает писатель исследование современных ему «благонамеренных речей». Первый, хронологически, рассказ данного цикла — «Семейное счастье», написанный, как уже указано, еще в 1863 году, посвящен «семейному союзу», — изначальному «краеугольному камню» официальной системы идеологии и нравственности. Помещица Марья Петровна Воловитинова, о семействе которой идет речь в рассказе, женщина очень почтенная: соседи знают ее за чадолюбивейшую из матерей, а местный священник ставит ее богоугодие и благонамеренность всей округе в пример. Но какое же море ненависти, зла, взаимного подсиживания и полного отчуждения под тонким покровом лицемерия и ханжества властвует в ее семье!

Это поразительное «двоегласие» Салтыков раскрывает в ряде очерков, исследующих «благонамеренную» мораль. В очерке «Еще переписка» перед читателем предстала еще одна «маменька» — Натали Проказнина и ее любезный сын, родной брат по духу Феденьке Воловитинову, Сергей Проказнин. От изображенных Салтыковым жизненных отношений пахнуло таким букетом грязи, растления и пошлости, что либеральная и реакционная критика обвинила сатирика в очернительстве и цинизме. «И откуда взял автор такую фигуру, как мадам Проказнина? где он ее видел? Откуда он взял такие уродливые отношения матери к сыну, — словом, где та натура, с которой г. Щедрин списал эти гадкие лица, которые, во всяком случае, типического не имеют ровно ничего?» — спрашивал, к примеру, в «Гражданине» автор «Заметок досужного читателя»1.

Это были типичные для реакционной печати «благонамеренные речи». Лицемерию и ханжеству двуличной охранительной морали Салтыков посвятил очерк «По части женского вопроса». Герой этого очерка, консервативный либерал Тебеньков, «даже не либерал, а фрондер, или, выражаясь иначе: почтительно, но с независимым видом лающий русский человек», усматривает поругание «над женской стыдливостью» даже в стремлении женщин учиться в Медико-хирургической академии или слушать в университете лекции Сеченова по физиологии. Он видит в этом нарушение «приличий», — а «приличия», говорит Тебеньков, это — «краеугольный камень». У Тебенькова есть своя собственная теория разрешения женского вопроса: с его точки зрения, «женский вопрос» в светском обществе давно уже решен; дамы света «разрешили этот вопрос практически, каждая сама для себя». Разрешили его как раз по канонам морали мадам Проказниной — той самой, в которой Тебеньков, то есть публицист «Гражданина», не захотел увидеть ничего «типического». Почему? Тебеньков из «Благонамеренных речей» так отвечает на этот вопрос: «...Зачем подрывать то, что и без того стоит еле живо, но на чем покуда еще висит проржавевшая от времени вывеска с надписью: «Здесь начинается царство запретного»? Зачем публично и с каким-то дурным шиком вторгаться в пределы этого царства, коль скоро мы всем этим quasi-запретным можем пользоваться под самыми удобными псевдонимами?»


1 «Гражданин», 1874, № 52, 31 декабря, стр. 1331.

527

Благонамеренные блюстители «общественной нравственности», утверждает Салтыков, сами не дорого ценят ее и на «основы» плюют. «Но для черни, mon cher, это неоцененнейшая вещь! — рассуждает Тебеньков. — Представь себе, что вдруг все сказали бы, что запретного нет, — ведь это было бы новое нашествие печенегов!»

В этих словах истинная подоплека «семейного союза», а точнее — всей системы благонамеренной морали. Охранители-моралисты узурпировали самую «первозданную азбуку» человеческих взаимоотношений, надругались над элементарными нормами общечеловеческой нравственности. Самую азбуку нравственности они превратили в средство обуздания народных масс; «свойства этой азбуки таковы, что для меня лично она может служить только ограждением от печенежских набегов», — признается Тебеньков.

«Обуздание» «простеца» — в этом видит Салтыков суть союзов «семейного», «гражданского» и «государственного», всех «краеугольных камней», лежащих в основании современного ему общества. Такой конкретно-исторический подход резко противоречил идеалистической концепции государства (которой сам Салтыков отдал некоторую дань — см. стр. 616) и в особенности казенной идеологии, гласящей, что если семья — «святыня», то государство — воплощение «высшей идеи правды» и справедливости. Теория надклассового характера эксплуататорского государства, стремление представить самодержавие в качестве высшего блага народа, защитника и рачителя его интересов, воплощения «правды и справедливости», было еще одной возвышенной ложью, одним из тех «краеугольных камней», которые официальные «лгуны» усердно бросали в голову «простеца».

Исследование истинного содержания государственности в условиях самодержавно-крепостнической России писатель начинает очерком «Охранители». Здесь внимание писателя привлекают «столпы» отечественной государственности самых разных рангов и масштабов, «охранители» «основ» и «устоев», — с их собратьями по духу мы встречаемся также в «Круглом годе» и в других произведениях Салтыкова.

Открывается эта выразительная галерея фигурой Сергея Иванова Колотова, сельского исправника с наружностью совершенно приличной, даже джентльменской, «бюрократа самого новейшего закала», играющего в «интересного и либерального собеседника», способного и об «основах» поговорить, и над собой поиронизировать. Но в сущности, замечает Салтыков, это был «все тот же достолюбезный Держиморда <...> Почищенный, приглаженный, выправленный, но все такой же балагур, готовый во всякое время и отца родного с кашей съесть, и самому себе в глаза наплевать...»

И далее следует характеристика русской бюрократии в целом, как некоей «неразрешимой психологической загадки», разгадку которой Салтыков видит в продажности и корыстолюбии русской бюрократии, в ее цинизме, в отсутствии у нее тех самых «основ», которые она была призвана внедрять и охранять. Вот почему отличительным характером русской бюрократии, пишет он, является «ироническое отношение к самой себе».

528

«Бюрократу новейшего закала» исправнику Колотову не стоит труда признаться, что он «карьерист», правда несколько менее счастливый, чем его непосредственный начальник. Он иронизирует не только над собой, но и над «доброхотными ревнителями» политической «благонамеренности», которых «до пропасти развелось» в деревне вследствие реакции охранительных сил на подъем движения революционных народников в 70-е годы.

Колотов представляет автору «Благонамеренных речей» двух типичных представителей местных «доброхотов» в содействии сельской политической полиции: разорившегося помещика Терпибедова и попа-расстригу, отца Арсения. Эти «представители нравственного порядка», через коих исправник «сведения о настроении умов получает», — весьма колоритные типы в салтыковской галерее охранителей государственных устоев. Это уже полные и законченные отбросы общества, не способные вызывать никакого другого чувства, кроме брезгливости.

В своей характеристике «государственного союза» в «Благонамеренных речах» Салтыков исходит все из того же противоречия между «казаться» и «быть», между субъективными декларациями о предназначении «краеугольных камней» и их объективным общественным значением, исчерпывающимся выразительным словечком «обуздание». Салтыков исследует фиктивность, призрачность декларируемых ценностей «государственного союза» и одновременно обличает истинный его смысл: политическое, нравственное и духовное закабаление страны. Оба эти аспекта «государственного союза» неразрывно связаны между собой, как содержание и функция; государственная идея в условиях самодержавно-крепостнической России выродилась в принцип «обуздания», а потому утратила свое первоначально-разумное, исторически закономерное основание. Самодержавная государственность, основанная на насилии («обуздании»), не выдерживает проверки ни разумом, ни человечностью, она антигуманна в своей основе. Разнообразные и разнокалиберные типы «охранителей» этих устоев, конкретно воплощающих идею «государственного союза», наглядно показывают выморочность и бесчеловечность этой «идеи», как она проявляет себя в царско-полицейской России.

Таковы герои очерка «Охранители», таковы же «штатский генерал» Сенечка и «дипломат» Митенька в «Семейном счастье» — «пошлец восторженный» и «пошлец непромокаемый». Таков еще один «штатский генерал», «государственный подросток» Петенька Утробин, действующий в очерке «Отец и сын». У него за душой опять-таки — ничего, кроме «небрезгливой готовности».

В очерке «Переписка» представлен еще один «пошлец» на государственной службе, проникнутый такой же «небрезгливой готовностью», — новоиспеченный товарищ прокурора Николай Батищев. В его письмах к маменьке и ответах ей раскрыта вся непритязательная внутренняя механика жизнедеятельности охранителей-пошлецов, озабоченных в первую очередь удовлетворением собственных интересов, но которым, как заявляет

529

Николай Батищев, поручена начальством «защита государственного союза от угрожающих ему опасностей».

Апофеозом коррупции и продажности царского чиновничества, своеобразной сатирической поэмой в прозе, предметом которой Салтыков избрал хищничество, алчность и корыстолюбие провинциальной администрации, явился очерк «Тяжелый год», повествующий о неслыханном казнокрадстве в памятную всем эпоху Крымской войны. Распродажа отечества, как и положено, шла под музыку возвышенных речей о любви к этому самому отечеству и защите его. «Отечество — это святыня!» — возглашает управляющий палатой государственных имуществ Удодов, еще один представитель плеяды «столпов». Удодов, как и исправник Колотов, — «бюрократ новейшего закала», более того, «пионер».

Весь ход рассуждений этого «столпа» государственности, призванного, по существовавшим установлениям, защищать «основы» самодержавной власти, читается «от противного», как наполненный сарказмом и иронией обвинительный акт царизму. Очерк, посвященный, казалось бы, локальному явлению: казнокрадству и взяточничеству в одной из губерний в эпоху 1853—1856 годов, приобретает силу глубокого обобщения и становится грозным художественным документом, свидетельствующим о растлении основ самодержавно-крепостнического государства в целом. Именно практика русского чиновничества («Царское самодержавие есть самодержавие чиновников», — писал Ленин1), их нравственный облик, их жизненные принципы, все то, что Салтыков знал не умозрительно, но «своими боками», проведя на государственной службе более двадцати лет, поставило перед писателем так глубоко и остро вопросы о любви к родине, о подлинном и мнимом патриотизме, о сложной диалектике взаимоотношений между судьбами отечества и существовавшей системой государственных начал.

В «Благонамеренных речах», как это было показано выше, представлена обширная галерея «практиков» русской государственности, «столпов отечества», воплощающих в своей практической деятельности дух «государственного союза». Все эти характеры варьируют, собственно говоря, один магистральный тип эпохи, оттеняя различные его стороны. Их повторяемость призвана не только подчеркнуть массовость язв и пороков, источивших институт самодержавно-крепостнического государства, но и воссоздать некий собирательный образ «государственного человека», уничтожающего самую идею государства в том ее виде, в каком она декларировалась официальной идеологией.

В очерках «По части женского вопроса» и «В дружеском кругу» представлены характеры «столпов»-«теоретиков», так сказать — идеологов «государственного» и «гражданского» союзов — уже называвшегося «бюрократа» Тебенькова и «почвенника» Плешивцева. В этих характерах персонифицированы правительственная идеология либерального консерватизма 70-х годов и позднеславянофильская идеология, практически уже


1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, изд. 5-е, т. 7, стр. 137.

530

слившаяся в это время с идеологией официально-охранительной. Теоретические и политические задачи тех и других — утвердить самодержавно-помещичье status quo как нечто разумное, истинное и вечное.

Характеру Тебенькова, рельефно очерченному уже в очерке «По части женского вопроса», в очерке, названном «В дружеском кругу», отведена в известной мере служебная роль: его «западничеством» поверяется миросозерцание «почвенника» Плешивцева — главного героя очерка, «человека, всего сотканного из пламени» словоизвержений о «патриотизме», считавшемся одним из «краеугольных камней», одним из «алтарей» охранительной идеологии.

В целях выяснения истинной «подоплеки» фразеологии Плешивцева о «почве», «отчизне» и «народолюбии» Салтыков сопоставляет его систему фраз с многоглаголанием Тебенькова и подводит читателя к выводу: несмотря на их споры и пререкания «à cheval sur les principes», то есть «принципиального» характера, оба они одинаково «благонамеренные люди», оба — «консерваторы» и «охранители», опирающиеся на «одни и те же краеуголь ные камни». При всем пламенном поклонении «почве», понятие «отечества» для либерально-консервативной идеологии, так же как и для позднего русского славянофильства, стало синонимом самодержавно-крепостнического государства. Вот почему «столп современного российского либерализма» Тебеньков имеет полное право сказать «столпу» отечественного славянофильства Плешивцеву: «В сущности, мы ни по одному вопросу ни в чем существенном не расходимся <...> Мы оба требуем от масс подчинения, а во имя чего мы этого требуем — во имя ли принципов «порядка» или во имя «жизни духа» — право, это еще не суть важно <...> Тебе по сердцу «просветление», мне — «административное воздействие», но и в том и в другом случае в конце концов все-таки прозревается военная экзекуция».

Так обстоит дело еще с одним «краеугольным камнем» и «алтарем» — с идеей охранительного патриотизма, «любовью к отечеству». Этот «алтарь» опять-таки оказывается «призраком», фикцией, не только потому, что он ежечасно попирается его радетелями (вспомним «Тяжелый год»), по и потому, что чувство патриотизма полностью узурпировано «государственным союзом» и превращено в «административное подспорье». Вот почему, свидетельствует Салтыков, слова «отечество» и «государство» в департаментах «употреблялись <...> безразлично <...> чередовались друг с другом в видах избежания частых повторений одного и того же слова».

Следует подчеркнуть, что «призраком», фикцией для Салтыкова является лишь государственно-великодержавный, охранительно-шовинистический, националистический «квасной», или слепо-фанатический, «патриотизм», то есть те формы «любви к отечеству», которые возводят в «перл творения» любые недостатки и несообразности в жизни страны и всегда служат оправданием застоя, консерватизма, реакции. Подоплека подобного «патриотизма», сатирическим выразителем которого является Плешивцев, полагающий, что «для патриотизма нет лучшего помещения, как

531

невежественный и полудикий чебоксарец», выражена в очерке «Привет», где три представителя «русской культурности», три «патриота отечества» Курицын, Спальников и Постельников, следуют из-за границы в свои родные города: Навозный, Соломенный и Непросыхающий. Патриотизм их сводится, с одной стороны, к гастрономическому рефрену: «У нас ли еда или за границей?», а с другой стороны — к апологетическим декларациям по поводу «порядка», который царит в отечестве: «Будь в страхе! оглядывайся! <...> Коли по правде-то говорить, так ведь это-то настоящая свобода и есть!»

Такое «отечество» вызывает у Салтыкова неиссякаемое страдание и боль. «Меня охватывала беспредметная тоска, желание метаться, биться головой об стену. Что-то вроде бессильной злобы раба, который всю жизнь плясал и пел песни, и вдруг, в одну минуту, всем существом своим понял, что он весь, с ног до головы, — раб, — раскрывает он в очерке «Привет» состояние мыслящего русского человека, возвращающегося из-за границы на родину. — Очевидно, сердце припоминало старую боль. Я слишком долгое время чувствовал себя чужим среди чужих и потому отвык болеть. Но нам это необходимо, нам нужна ноющая сердечная боль, и покамест это все-таки лучший (самый честный) modus vivendi из всех, который предлагает нам действительность».

Таков патриотизм Салтыкова, просветителя и демократа, «самый честный» патриотизм, который в условиях самодержавно-крепостнической России оборачивался болью за народ и отчизну, ненавистью к самодержавию.

В статье «В погоню за идеалами», где Салтыковым подводятся итоги исследования «государственного союза», с предельной ясностью обнажено противоречие между самодержавием и Россией, между государством и народом. Даже представители «дирижирующих классов», и те, отмечает Салтыков, смешивают государство одни — «с отечеством, другие — с законом, третьи — с казною, четвертые — громадное большинство — с начальством». Представители «дирижирующих классов» «на каждом шагу самым несомненным образом попирают идею государственности». Но не этот факт является, на взгляд Салтыкова, решающим свидетельством «призрачности» данной идеи. «Отношение масс к известной идее — вот единственное мерило, по которому можно судить о степени ее жизненности». Равнодушие масс к «государственному союзу» настолько глубоко и всеобъемлюще, что «трудно даже вообразить себе простолюдина, произносящего слово «государство».

Индифферентное, а то и враждебное отношение масс к «государственному союзу» характерно, по утверждению Салтыкова, не только для самодержавной России, но и для более свободной, казалось бы, буржуазно-парламентарной Европы, для эксплуататорского государства вообще. Суть парламентаризма заключается, по прозорливому замечанию Салтыкова, «в уловлении масс», в «вящем утучнении и без того тучного буржуа».

Разоблачение буржуазного государства в «Благонамеренных речах» служит, в конечном счете, и ответу на главенствующий вопрос о сущности

532

«государственного союза» современной ему России. Не имея цензурной возможности до конца высказаться о социальной природе Российского государства, писатель обращается к республиканской Франции, стране несравненно более демократической, чем царская Россия. И оказывается, что государство там находится «на откупу у буржуазии», более того, является «единственным убежищем» буржуа против «разнузданности страстей», поскольку «ограждает его собственность», «охраняет его предприятия против завистливых притязаний одичалых масс и, в случае надобности, встанет за него горой».

4

Комплекс идей о природе собственнического, буржуазного государства, выраженный Салтыковым в статье «В погоню за идеалами», является результатом многолетнего осмысления им этой проблемы. В письме к Некрасову от 1/13 апреля 1876 года, препровождая «В погоню за идеалами» в редакцию «Отеч. записок», Салтыков оговаривался, что статья эта «не вполне цензурна по сюжету», и сообщал: «...Я написал ее, потому что так было нужно по ходу моих идей».

Казалось бы, само название статьи подчеркивает, что она обращена вовне: автор направился в погоню за идеалами в государства буржуазно-демократической Европы, однако не нашел идеала государственности и в этой «земле обетованной» русского либерализма.

На самом деле статья эта в не меньшей степени обращена и внутрь: в ней — ответы на нарождающиеся вопросы российской действительности. Вопрос о буржуазии и государстве и в самом деле с неумолимостью вставал перед Салтыковым «по ходу» его идей, по логике осмысления тех новых процессов и явлений, которые были вызваны к жизни реформами 60-х годов. Реформы эти, как известно, обусловили превращение России из феодально-крепостнической в буржуазную монархию.

Не только «семейный», но и «государственный» союз все органичнее срастался с буржуазной собственностью. Российское, как и французское, государство, при всем различии форм правления, главным своим «краеугольным камнем» с некоторых пор также полагало защиту собственности, заботу о том, чтобы «буржуа был сыт, стоял во главе и благодушествовал». В России появился новый государственный «столп» — Осип Дерунов и «кандидат в столпы» — Антон Стрелов, «сокративший» старого генерала помещика Утробина. То, что в 60-е годы только предчувствовалось, в 70-е стало фактом: помимо семейного, общественного и государственного «союзов», а точнее — вкупе с ними, «краеугольным камнем» российского бытия стал «союз» собственности. Он был «новым словом» эпохи, сквозной и всеобьемлющей idée fixe времени и по справедливости стал центральным объектом исследования в «Благонамеренных речах».

Уже очерк «В дороге», первый по времени публикации из цикла «Благонамеренных речей», воплощал ту качественно новую нравственную атмосферу, которая постепенно и незаметно копилась в жизни страны после

533

«великих реформ». Количество как бы перешло в новое качество: «до какой степени все изменилось кругом!» За беглыми впечатлениями путешественника, дорожными наблюдениями, случайными встречами, беседами с ямщиком, трактирщиками и нечаянными попутчиками таится глубокое и выношенное, трагическое для Салтыкова знание: в жизнь вошли и ею правят, обделывают свои дела «новые люди» (они же и краеугольные камни) — маклаки, кулаки, сводчики, кабатчики, закладчики и пр. Они утвердили свои «благонамеренные речи», жизненные принципы, нравственность и мораль.

Устанавливаемая новым «дирижирующим классом» «мораль» означает для Салтыкова насилье и извращение естественной, нормальной человеческой природы, естественных, нормальных отношений между людьми. Писатель показывает, как анормальность объявляется нормой, а норма общечеловеческого поведения приравнивается к ненормальности, — эти-то социальные и нравственные сдвиги в обществе и фиксирует с мгновенной чуткостью народный язык. И вот уже всякий элементарно честный человек в России — «прост, ах, как прост». Чтобы у читателя не оставалось и тени сомнения в том, что несправедливость, эксплуатация и мошенничество стали всеобъемлющей нормой жизни, Салтыков обрушивает на него все новую и новую информацию о том, как где-то кто-то кого-то «нагрел», «объегорил», «объехал», «обманул». И зловещим нарастающим рефреном звучит в очерке: «Ах, прост! Ах, дурак... А дураков учить надо...» Со всех сторон обступают писателя такого рода «благонамеренные речи».

Острота и трезвость социального видения действительности помогли Салтыкову одному из первых с такой пронзительностью рассмотреть в жизни и запечатлеть в своем творчестве этот качественно новый исторический процесс: торжество буржуазного хищничества, пришедшего на смену хищничеству крепостническому. Но потому-то он и оставался, по ленинскому определению, писателем «старой» народнической демократии»1, что в этом переломном социальном процессе Салтыков видел только его мрачную, трагедийную, хищническую сторону. В пору «Благонамеренных речей», а, с некоторыми оговорками, и позже, он не находил в развитии буржуазных отношений в России залогов к ее будущему обновлению и воспринимал обуржуазивание страны лишь как дальнейшее углубление народной беды.

Трагизм мироощущения Салтыкова 70-х годов с необыкновенной силой звучит в символическом пейзаже «Са́ваны, са́ваны, са́ваны!..», открывающем очерк «Кузина Машенька» — один из центральных очерков, где разрабатывается тема судьбы дворянско-помещичьей России в новых условиях. Эта тема неотделима для Салтыкова от темы развивающегося буржуазного хищничества, от Деруновых, Разуваевых и Антонов Стреловых, силою денег и деловой хваткой экспроприирующих помещичьи Монрепо. Уже очерк «В дороге» наполнен выразительными деталями этого разорения


1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, изд. 5-е, т. 48, стр. 89.

534

местными хищниками помещичьих гнезд: помещики «задаром», «за бесценок» спускают им свои рощи, леса, земли, имения; «на всем печать забвения и сиротливости». И другие очерки, рассказы и статьи «Благонамеренных речей» насыщены подобного рода информацией, с документальной точностью раскрывающей масштабы и напор капитализации России.

«По правде сказать, невелико вам нынче веселье, дворянам. Очень уж оплошали вы», — деланно соболезнует рассказчику, приехавшему «кончать» со своим родным гнездом Чемезовом, местный воротила Осип Дерунов. Грустная история распродажи Чемезова, где, по словам дворового человека Лукьяныча, «куда ни плюнь, все на пусто попадешь», позволила автору во всей красе, в обилии бытовых и психологических подробностей развернуть ту «любостяжательную драму», которой он стал «очевидцем и участником». Драма эта разворачивается в очерках «Столп», «Кандидат в столпы», «Опять в дороге». Рассказчик — лицо, в данном случае, страдательное — надевает здесь личину «разини», «слюнтяя», «дурака» — из тех самых, кого «облапошивают». Он своими боками постигает «жестокие, неумолимые нравы» этой «загадочной, запутанной среды», где закон борьбы за существование доведен до форм «поразительной простоты».

В названных очерках проходит ставшая сразу же классической галерея «столпов» стяжательства, «сноровистых и хищных людей», поедающих ближнего, озабоченных одним: как бы урвать, облапошить, объегорить, пустить по миру... Исследуются все их нехитрые и в то же время до крайности хитрые приемы обмана и надувательства, когда «несовершеннолетнего выдадут- за совершеннолетнего, каторжника за столпа, глухонемого за витию, явного прелюбодея за ревнителя семейных добродетелей». Низменная борьба и столь же низменная ненависть сотрясают основы общества, ведут жизнь, по мнению Салтыкова, к полному опустошению и нравственной выморочности.

Наивно думать, будто это ощущение трагической безысходности навевают на Салтыкова разоренные и вымороченные дворянские гнезда. Ненавидевший крепостничество Салтыков в ряде своих произведений, в том числе и в «Благонамеренных речах», запечатлел историческую обреченность русского дворянства, его антинародную, бесчеловечную суть. В очерке «Отец и сын» дана полная история жизни и гибели крепостника и солдафона, старого генерала Утробина.

Антошка-христопродавец, Антошка-кабатчик, Антошка-прасол, еще в недавнем прошлом — Антон «Стрела», стрелой летавший по базару на побегушках у купцов-толстосумов, а ныне — Антон Валерьянов Стрелов и был тот «homo novus <новый человек>, выброшенный волнами современной русской цивилизации на поверхность житейского моря», который надломил, погубил, проглотил генерала Утробина. И если иметь в виду самый процесс постепенного заглатывания кабатчиком Антошкой Стреловым генерала и экс-губернатора Павла Петровича Утробина, исследованный и воспроизведенный писателем с холодной точностью аналитика, то эта ситуация, с точки зрения Салтыкова, отнюдь не трагическая, а скорее — трагикомическая.

535

Однако, если смотреть не в прошлое, но в будущее, не с точки зрения генерала Утробина, а с точки зрения народной, торжество этого плотоядного homo novus оборачивается, на взгляд Салтыкова, подлинной трагедией. Старое варварство пожирается новым варварством. И выживают на этом ристалище только те, кто принимает новую варварскую веру. Это молодой генерал Петенька Утробин, который мгновенно нашел общий язык с Антоном Стреловым и, подделав векселя на двадцать тысяч рублей, заложил, кабатчику не только остаток земли, но и жизнь своего отца. Это — «березниковская барыня», фарфоровая куколка кузина Машенька, которая вместе со своим мужем «благонамеренным рыбарем» Филофеем Промптовым душит крестьян по всем законам капиталистической эксплуатации, не уступая в алчности и беззастенчивости Стреловым и Деруновым.

Таким образом, не уходящая в небытие патриархальная помещичья Русь, но именно то новое, буржуазное, что шло ей на смену, что властно утверждало себя на путях капиталистических отношений — вторжение «чумазых» во все области русской жизни, — вызывало у Салтыкова острое, щемящее чувство беды.

Вот откуда пронзительное: «Са́ваны, са́ваны, са́ваны... Са́ваны и стоны...» «Жестокие нравы! Загадочный, запутанный мир!» — снова и снова повторяет Салтыков.

Писатель стремится постичь эту загадку, порожденную новым, пореформенным временем, идти вглубь, к характерам, выражающим время, к социальным отношениям, формирующим эти нравы и характеры.

Он пристально вглядывается в новоявленных столпов общества — в Антона Стрелова и Пантелея Егорова, Федора Чурилина по прозвищу Заяц, который пока еще только «кандидат в столпы», и Осипа Иваныча Дерунова, превратившегося уже в «столпа» общегосударственного масштаба, в незыблемую опору существующего порядка вещей, — вглядывается, с тем чтобы найти наконец ответ на вопрос: какова природа этого нового общественного явления, вызванного к жизни эпохой реформ 60-х годов и претендующего на руководящее положение в русском обществе?

Исследуемые Салтыковым характеры как бы списаны с натуры, взяты непосредственно из действительности. Всей своей очерковой манерой, столь типичной для «Благонамеренных речей», строго реалистичной и в портрете, и в описаниях, и в бытовых деталях, и в психологических подробностях, лишенных обычных для Салтыкова элементов гротеска и фантасмагории, писатель подчеркивает жизненную реальность этих фигур, как бы документальность изображения. Он находится в положении первооткрывателя — ему важно пока что рассмотреть и описать этот открытый им жизненный тип, запечатлеть его хотя бы эскизно, но с максимумом достоверных подробностей. В конечном счете и расторопный Заяц, и Антон Стрелов, и Пантелей Егоров, и наиболее полно, глубоко разработанный Салтыковым образ Осипа Дерунова — лишь мало разнящиеся друг от друга ипостаси этого нового социального типа, утвердившегося в русской действительности па переломе 70-х годов, русского буржуа эпохи первоначального

536

накопления, аморального, бескультурного, бесчеловечного хищника, ради денег способного на все.

Первое, что поражает Салтыкова в этом новом герое, — полная и абсолютная безнравственность, не останавливающаяся перед любым мошенничеством и даже преступлением, если оно не «грозит Сибирью» и ведет к обогащению. Обогащение Осипа Дерунова начинается с того, что он «проезжего купца обворовал»; Пантелей Егоров, «из шельмов шельма», местного купца Мосягина «жену соблазнил и вместе будто бы они в ту пору дурманом его опоили и капиталом его завладели»; Антон Стрелов с помощью обмана и поддельных векселей имением генерала Утробина завладел, и т. д.

Писатель демонстрирует удивительный динамизм методов обогащения, их стремительную и наглядную эволюцию, когда «с исчезновением старозаветной обстановки» исчезала и «прежняя загадочность; выжимание гроша втихомолку сменилось наглым вожделением грабежа».

Он показывает, как одновременно с этим менялся и облик воротил. Разительна метаморфоза, случившаяся, например, с Осипом Ивановичем Деруновым.

Фигура эта — крупнейшее достижение писателя в типологии «Благонамеренных речей», наиболее значительное художественное олицетворение зарождающейся пореформенной буржуазии. Деруновский тип, показанный Салтыковым в эволюции и развитии, свидетельствует, что в критике буржуазного предпринимательства писатель не ограничивается морально-психологическим аспектом, но поднимается до социально-исторической критики капитализма. Буржуазный аморализм, с точки зрения Салтыкова, не причина, но следствие капиталистической погони за наживой.

Осип Дерунов в начале своего жизненного пути выступает как деловитый и умный мещанин, оборотистый, но не лишенный приятности хозяин-приобретатель. Отмена крепостного права создала необходимые социально-экономические условия для его возвышения, превратила его в «столпа». Путь наживы и приобретательства, на который он вступил, и определил его нравственность, точнее — безнравственность, полный аморализм. Не безнравственность сделала Дерунова буржуазным хищником, а буржуазное хищничество сделало его безнравственным. Этот вывод чрезвычайно важен для салтыковской критики капитализма. В своем отношении к капитализму Салтыков был не просто морализатором, осуждающим безнравственность буржуазии, но и социологом, выявлявшим истинную взаимосвязь буржуазного, хищнического сознания и принципа частной собственности1.

Салтыкова волнует и другой аспект: взаимоотношение хищничества и власти. Метаморфозы, превращения Осипа Дерунова показывают, как этот цинический и безнравственный человек, не брезгавший любой «уголовщиной», как-то незаметно, вдруг стал силой общегосударственной, опорой власти, ее «столпом». Он держит «монополь» не только на винокуренные заводы и кабаки, но и на «благонамеренные речи»; он первый охранитель


1 Подробнее см.: А. Бушмин. Сатира Салтыкова..., стр. 164.

537

«устоев», «основ», «краеугольных камней». А государственные «устои», «основы» и «краеугольные камни» охраняют его.

«Теперь Дерунов — опора и столп, — резюмирует писатель. — Авторитеты уважает, собственность чтит, насчет семейного союза нимало не сомневается».

Его любимое занятие — плести «благонамеренные речи», выдавать себл за «радетеля» семьи, отечества и народа, причем, когда «народ», крестьяне, мужики отказываются продавать ему хлеб по назначенной им же грабительской цене, в его голосе появляется благонамеренно-полицейский металл: «Бунтовать не позволено!»

А когда «простак-рассказчик» искренне сомневается: «— Да какой же это бунт, Осип Иваныч?» — «А по-твоему, барин, не бунт! — вразумляет Дерунов наивного «простака». — Мне для чего хлеб-то нужен? сам, что ли, экую махину съем! в амбаре, что ли, я гноить его буду? В казну, сударь, в казну я его ставлю! Армию, сударь, хлебом продовольствую! А ну, как у меня из-за них, курицыных сынов, хлеба не будет! Помирать, что ли, армии-то! По-твоему, это не бунт!»

Так соединились между собой в России 70-х годов «государственный союз» и «союз собственности». Салтыков остро ощущает всю органичность и неразрывность этих уз: именно собственники, с их последовательной и абсолютной аморальностью, выступают теперь в роли первых охранителей «семейного» и «государственного» союзов, моральных и общественных основ. Что же касается государственного союза, то его предназначение собственники видят в первую очередь в охране их корыстных интересов, в охране их собственности.

В жизнь пришли новые «столпы» семьи и государственности, они пытаются гальванизировать и использовать в своих целях все ветхозаветные «основы» и «краеугольные камни», все то, что уже давно стало «призраками».

«Краеугольные камни» — о них Осип Дерунов «денно и нощно» думает. И как мила ему, близка, понятна, необходима атмосфера «обуздания» народа, растления его души; как радуется он тому, что «строгонько нонче насчет этих чтениев стало. Насчет вина свободно, а насчет чтениев строго. За ум взялись».

Не «чтениев» самих по себе боится Дерунов, он боится разбуженной мысли — самостоятельной, критической, последовательной, которая одна,по мнению Салтыкова, способна сокрушить «призраки», обнаружить истинную суть «краеугольных камней» и «благонамеренных речей», которыми прикрывает свою безнравственность и хищничество Дерунов.

Салтыков чутко уловил историческую особенность русской буржуазии, которая никогда не выступала революционно и была не в состоянии дать миру новые, самостоятельные духовные начала и идеологические концепции. Мирно врастая в феодально-крепостнический режим, она брала напрокат созданные им мифы и фетиши, обогатив ветхую «теорию союзов» лишь некоторыми вариациями одной идеи — идеи собственности.

538

«Собственность — это краеугольный камень всякого благоустроенного общества-с», — заявляет в очерке «Опять в дороге» один из идеологов кубышки. Впрочем, содержание очерка, равно как и «Благонамеренных речей» в целом, убеждает, что в действительной практике жизни и этот «краеугольный камень» самими же собственниками упраздняется и попирается, что в том мире, где «стригут, бреют и кровь отворяют», где не знают иных слов, кроме «урвать, облапошить, объегорить, пустить по миру», — «принцип собственности, в смысле общественной основы, играет здесь самую жалкую, почти призрачную роль». Ибо собственность, хоть она и объявляется «краеугольным камнем» «столповой морали», если и не кража, то «нечто до такой степени похожее, что самая неопределительность факта возбуждает чувство, еще более тревожное, нежели настоящая кража».

Писатель всматривается в новоявленных «столпов» отечества, казалось бы призванных вдохнуть в «краеугольные камни» новую истину, новую жизнь, — и обнаруживает лишь углубление прежнего противоречия между «видимым» и «сущим», между внешними формами жизнедеятельности и их подлинным существом. Он поверяет «новых людей» своего времени высокой просветительской мерой разума, добра и человечности, он внимательно исследует уровень и качество их нравственности, а точнее — безнравственности, не только ради обличения капитализма, но и ради истины общественного прогресса, — и приходит к самым неутешительным выводам.

Как уже сказано, с его просветительской точки зрения новые, буржуазные тенденции и веяния, которые он явственно видит в России 70-х годов, никаких залогов исторической истины в себе не несут. Напротив, человечество на этом пути, по убеждению Салтыкова, все больше и больше отдаляется от своего идеала: «свободы, равноправности и справедливости».

Исторически Салтыков не имел возможности выйти за пределы того понимания капитализма, которое было свойственно «старому русскому народничеству», к которому он принадлежал. В своей критике тенденций буржуазного развития страны он исходил не из научного понимания истории, но из абстрактного гуманистического идеала утопического социализма и убеждений принципиального демократа, отрицающего все формы социального угнетения. Он верил, что придет время, когда «изноет и мироедский период»1, но в нем самом не видел никаких залогов к тому.

Вот почему процесс капитализации страны он воспринял, как народную трагедию, — ничуть не менее страшную, чем трагедия крепостничества. Он не видел иной разницы между хищничеством ветхим и новым, кроме чисто количественного различия между ними, как «гнусностью меньшей» и «гнусностью сугубой». В развитии капитализма он видел не «прогресс», но лишь последующее усугубление все тех же безнравственных, хищных начал, которые лежали и в основе крепостничества. Усугубление это показано в классических фигурах Деруновых, Стреловых и Разуваевых, окончательно и полностью демонстрирующих своими взглядами и деятельностью


1 «Убежище Монрепо», гл. «Предостережение» (т. 13 наст. изд.).

539

исчерпанность всех ветхих «основ» и «принципов». В их обличий противоречие между «видимостью» и «сущностью» жизни в пределах официальных «основ» достигло своего апогея: «Нужды нет, что эти люди воруют самым наглым образом, — они краеугольный камень собственности; нужды нет, что они верят в наговоренные пояса, — они краеугольный камень религии; нужды нет, что семейная жизнь их есть не что иное, как сплошной разврат, — они краеугольный камень семейства; нужды нет, что своими действиями они непрерывно подрывают основы общества, — в них, и в них одних усматривается краеугольный камень общественного спокойствия»1.

Салтыков писал свои «Благонамеренные речи», дабы обнажить этот катастрофический парадокс времени, убедить читателя в неопровержимости его, заставить задуматься о поисках выхода. Всем огромным фактическим материалом своей книги, точнее — всей действительностью 70-х годов, составлявшей предмет художественного исследования в данном цикле очерков, Салтыков заставлял читателя задумываться над основаниями жизни. Обозрев весь жизненный путь Дерунова, его нравственные нормы и жизненные принципы, писатель подводит читателя к естественному и неопровержимому итогу: «С невыносимою болью в сердце я должен был сказать себе: Дерунов — не столп! Он не столп относительно собственности, ибо признает священною только лично ему принадлежащую собственность. Он не столп относительно семейного союза, ибо снохач. Наконец, он не может быть столпом относительно союза государственного, ибо не знает даже географических границ русского государства...»

Круг замкнулся. И это был — в полном смысле слова заколдованный, проклятый круг. «Краеугольные камни», «основы», на которых покоилось русское общество, весь комплекс идей, заложенных в его основание, были, на взгляд Салтыкова, неистинны. Единственной реальной функцией всех этих «краеугольных камней», «основ» и «союзов» оставалось «обуздание» «простеца», оболванивание народных масс, дабы держать их «в узде». И только слепота и бессознательность народа, того самого «простеца», трудом которого держится земля, делают возможным существование этого безумного и бесчеловечного мира, отрицающего самого себя.

Салтыков с болью пишет о тяжелом экономическом и нравственном положении крестьянства в пореформенную эпоху, когда на него навалился двойной гнет. Для кузин Машенек, Деруновых, Тебеньковых крестьянство по-прежнему — «хамское племя», «непросвещенная чернь», «печенеги», «бунтовщики». Для Салтыкова крестьянин — единственная и главная производительная сила русской земли. Ему как бы «от бога назначено, чтобы завсегда в труде время проводить».

Трагедия народа — не только в непосильном труде и варварской эксплуатации со стороны старых и новых «столпов» общества. Трагедия его, выраженная Салтыковым в знаменитой концепции «глуповцев», — в


1 Рец. на «Повести, рассказы и драматические сочинения Н. А. Лейкина» (т. 9 наст. изд.).

540

неразвитости его самосознания, в его забитости, невежестве, темноте. Тяжелый экономический гнет, вся система «призраков», «краеугольных камней» мешают прозрению «простеца», затуманивают его сознание. Мы не встретим на страницах «Благонамеренных речей» ни одного крестьянского характера, который свидетельствовал бы о пробуждающейся социальной, революционной энергии народных масс. Таково было убеждение Салтыкова, которое он пронес через все 60-е и 70-е годы, — «общественная забитость» народных масс превратила русский народ в того самого «простеца», который даже не попытался разорвать «узду», надетую на него «дирижирующими классами». Всем своим творчеством писатель предостерегал от каких бы то ни было иллюзий в отношении революционных возможностей того реального крестьянина, которого он видел, знал, исследовал в пореформенную эпоху.

Такова была позиция просветителя и революционного демократа, тосковавшего из-за отсутствия революционности в массах великорусского населения, видевшего смысл собственной жизни и деятельности в том, чтобы по мере сил своих помогать народу «выйти из состояния бессознательности». В этом, а не в прямых, практических призывах к народной революции, условия для которой, на взгляд Салтыкова, пока еще не созрели, проявляется революционно-демократический идеал писателя.

Чтобы разбудить народ — нужно время и труд «без всякого расчета» на немедленные «практические последствия», труд революционно-просветительский, конечная цель которого — освобождение простеца от «призраков», от придавивших его сознание мифов, фетишей, «краеугольных камней». А для этого необходимо «серьезно анализировать основы насущного положения вещей и обратиться к основам иным»1. Так Салтыков осмыслял собственные задачи — социального, политического писателя.

Это не значит, что он с предубеждением относится к революционному подвигу, рассчитывающему на немедленные «практические последствия». В рассказе «Непочтительный Коронат» он с уважением и симпатией пишет о молодых людях, чье слово не расходится с делом, о тех, кто «принимают радикальные решения и приводят их в исполнение. Придет молодой человек (родственники у меня между ними есть <подчеркивает Щедрин>), скажет: «...прощайте! я на днях туда нырну, откуда одна дорога: в то место, где Макар телят не гонял!» <...> Сказал, что нырну, и нырнул; а через несколько месяцев, слышу, вынырнул, и именно в том месте, где Макар телят не гонял. Словом, исполнил в точности: стремительно, быстро, без колебаний». Всем последующим подтекстом Салтыков показывает, что «нырнул» этот молодой его «родственник» в революционную деятельность: «Он, молодой-то человек, давно уж порешил, что ему там лучше — благороднее! — а нам, старцам <то есть либеральным русским «фрондерам» из «поколения сороковых годов», от лица которых ведется рассказ>, все думается: Ах! да ведь он там погибнет!» Эта ироническая реакция


1 «Итоги», третья редакция главы V (т. 7 наст. изд.).

541

рассказчика на подвиг революционного самопожертвования, реакция «страстного соболезнования к гибнущему, которым вообще отличается сердобольная и не позабывшая принципов гуманности половина поколения сороковых годов», выявляет истинное, исполненное самого высокого уважения и понимания, отношение самого Салтыкова к «геройству». Да, он не ждет скорых практических результатов, но не считает «геройство» бессмысленным. Для него «смысл подвига.высокого» по-прежнему заключается «в его преемственности и повторяемости», в том, что примером своим он возбуждает в людях «горячую жажду деятельности».

В рассказе «Непочтительный Коронат» он заостряет внимание читателя на нравственной, идейной основе «подвига высокого»: молодые люди идут в революцию не просто «так»: «..ли с того ни с сего, взял да и удрал или нырнул; <...> в них это мало-помалу накапливается <...> Накопится, назреет, и вдруг бац! — удеру, нырну, исчезну... И как скажет, так и сделает». Копится, зреет—что? Да прежде всего понимание всей ложности, бесчеловечности существующего правопорядка, неистинности самих «основ насущного положения вещей».

Отчужденность Короната от благонамеренных «основ» и «краеугольных камней», подчеркивает Салтыков, «обдуманная, сознательная». Правда, его конфликт с современным ему прогнившим обществом — пока что семейно-бытовой: Коронат не может продолжать свое образование по юридической части, он в «Медицинскую академию» хочет. Но важно уже само требование свободы выбора, свободы распоряжаться собственной судьбой, важна мотивировка его нового выбора. Коронат хочет быть медиком, потому что «в корень бытия проникнуть желает». Он стремится вырваться «из омута и <...> остаться честным», он не хочет оставаться в «доме терпимости», именуемом современным ему обществом, и уж тем более не хочет заниматься тем, что его родственник, судебный следователь, юрист, полагающий свою профессию «самой священной» из всех, именует «самозащитой» общества «против современного направления умов-с».

Коронат — из числа тех молодых людей, которые противопоставили себя не только семейным, но и государственным «устоям», он — на пути к «основам иным». Весь контекст рассказа заставляет нас поверить, что в своем нравственном развитии Коронат идет к тем, кто «голодную свободу» предпочел «дому терпимости», кто «принимает самые радикальные решения и приводит их в исполнение».

«Благонамеренные речи», обнажая главенствующие противоречия пореформенного общества в целом, вырабатывали ненависть к ложным «основам» жизни и готовность к «порыву высокому», революционизировали общественное сознание страны, воспитывали борцов. В этом и заключались, в конечном счете, «практические последствия», та немалая польза, которую принесло это произведение Салтыкова — одно из центральных в его творчестве — русскому народу, русскому освободительному движению.

542

II

Замысел нового произведения, под названием «Благонамеренные речи», в привычной для Салтыкова структуре цикла или сборника отдельных очерков и рассказов, можно датировать лишь предположительно. Вероятнее всего, он возник летом или в начале осени 1872 года. Очерк в октябрьской книжке «Отеч. записок» этого года под заглавием «Благонамеренные речи. (Из путевых заметок)» явился первым звеном начатой новой работы, опубликованным пока без порядкового номера, что, впрочем, характерно для Салтыкова, который, как правило, первые очерки своих циклов печатал без номерного обозначения («Ташкентцы приготовительного класса», «Дневник провинциала в Петербурге» и др.). Но уже в январе, а затем в апреле 1873 года в «Отеч. записках» появились еще два очерка, рубрика — «Благонамеренные речи» и нумерация которых, учитывающая б качестве первого номера очерк, напечатанный в октябре 1872 года, указывали, что писатель продолжал начатое произведение именно в рамках цикла. Это было подтверждено и авторским примечанием к апрельской публикации, в котором сообщалось, что публикуемая глава «составляет предисловие к «Благонамеренным речам» (глава эта вошла в окончательную композицию цикла под заглавием «К читателю»).

Появление нового замысла именно в это время (лето — осень 1872 года) вполне закономерно, если учесть, что первые этапы работы над ним совпали с завершением трех крупных произведений писателя: «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Петербурге», «Помпадуры и помпадурши». Работая над ними, Салтыков лишь время от времени обращался к «Благонамеренным речам», изредка печатая отдельные очерки (в 1872 — один, в 1873 — четыре). Основная же часть «Благонамеренных речей» была написана в 1874—1876 годах. При этом предпоследние шесть очерков, включая и те четыре, которые вошли потом в роман «Господа Головлевы», были написаны за границей, куда Салтыков уехал по требованию врачей в апреле 1875 года и где пробыл (в Германии и Франции) почти четырнадцать месяцев.

В письмах из-за границы к Некрасову Салтыков неоднократно сообщал о своем намерении в ближайшее время закончить «Благонамеренные речи». «Мне несколько уж прискучили «Благонамеренные речи», — писал он 8 октября 1875 года, посылая Некрасову очерк «Семейный суд», — но в этом году я непременно их кончу. Останется еще один рассказ — и больше не будет. С будущего года пойдет посвежее и, вероятно, я сам ходчее буду писать. На слишком продолжительное время одной и той же работой задаваться больше не стану, а думаю листов на 15, не больше». Месяц спустя, 10 ноября 1875 года, Салтыков еще раз подтвердил, что «Благонамеренные речи» он закончит до начала 1876 года: «Я желаю в этом году покончить с «Благонамеренными речами» и с 1876 года начать новое». Однако предположения писателя не сбылись, работа затянулась: последний очерк — «Привет» — был написан в июне 1876 года, уже после возвращения Салтыкова из-за границы.

543

В соответствии с первоначальным замыслом серия очерков, или, вернее сказать, рассказов, посвященных истории семейства помещиков Головлевых, входила в цикл «Благонамеренные речи». Однако, уже почти закончив работу над циклом, Салтыков 15 мая 1876 года писал Некрасову: «Жаль, что я эти рассказы в «Благонамеренные речи» вклеил; нужно было бы печатать их под особой рубрикой: «Эпизоды из истории одного семейства». Я под этой рубрикой и думаю издать их в декабре особой книгой — листов 16—17 будет...» Действительно, летом 1876 года при подготовке первого отдельного издания «Благонамеренных речей» писатель исключил из цикла «головлевские рассказы» («Семейный суд», «По-родственному», «Семейные итоги», «Перед выморочностью») и в дальнейшем, в 1878—1880 годах, разрабатывал эту тему в рамках самостоятельного произведения, следы связи которого с циклом «Благонамеренные речи» остались в тексте последнего (например, беглая зарисовка головлевского семейства в рассказе «Непочтительный Коронат»). В приводимой таблице, отражающей последовательность журнальной публикации «Благонамеренных речей», связь эта сохранена, и «головлевские рассказы», входившие в цикл, занимают в ней соответствующие им места1.

                       
№№
п.п.
Заглавие очерка Год и № журнала
1. Благонамеренные речи   (Из путевых заметок
В отд. изд.: «В дороге»
1872, № 10
2. »   » II. <Без заглавия>
В отд. изд.: «По части женского вопроса»
1873, № 1
 
3. »   » III. <Без заглавия>
В отд. изд.: «К читателю»
1873, № 4
 
4. »   » IV. (Опять в дороге) 1873, № 10
5. »   » V. Переписка 1873, № 12
6. »    » VI. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Столп»
1874, № 1
7. »   » VII. (Продолжение той же материи)
В отд. изд.: «Кандидат в столпы»
1874, № 2

 

1 Большинство очерков «Благонамеренных речей» было написано незадолго до их публикации. Поэтому ниже, в прим. к отдельным очеркам, о времени их написания сообщается только в тех случаях, когда его можно установить более или менее точно. Все публикации осуществлялись за подписью «Н. Щедрин», что в дальнейшем также не оговаривается особо.

544
                                                   
№№
п.п.
Заглавие очерка Год и № журнала
8. Благонамеренные речи VIII. <Без заглавия>
В отд. изд.:
«В дружеском кругу»
1874, № 3
9. »   » IX. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Тяжелый год»
1874, № 51
10. »   » X. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Охранители»
1874, № 9
11. »   » XI. Переписка
В отд. изд.: «Еще переписка»
1874, № 10
12. »   » XII. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Кузина Машенька»
1875, № 1
13. »   » XIII. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Отец и сын»
1875, № 3
14. »   » XIV. <Без заглавия>
В отд. изд.: «Превращение»
1875, № 4
15. »   » XV. Семейный суд
Вошло в кн. «Господа Головлевы»
1875, № 10
16. »   » XVI. Непочтительный Коронат 1875, № 11
17. »   » XVII. По-родственному
Вошло в кн. «Господа Головлевы»
1875, № 12
18. »   » XVIII. Семейные итоги
Вошло в кн. «Господа Головлевы»
1876, № 3
19. »   » XIX. В погоню за идеалами 1876, № 4
20. »   » XX. Перед выморочностью
Вошло в кн. «Господа Головлевы»
1876, № 5
21. »   » XI. Привет 1876, № 6

Нарушение нумерации очерков (отсутствие одиннадцатого очерка и появление двух тринадцатых) возникло, по-видимому, в результате ошибки автора, оставшейся незамеченной ни им самим, ни редакцией. Подтверждением этого служит автограф рассказа «Семейный суд» с проставленной рукой Салтыкова цифрой XIII, в то время как очерк должен был пройти в «Отеч. записках» с цифрой XVI.

Первое отдельное издание «Благонамеренных речей» в двух томах было


1 Этот номер «Отеч. записок» по постановлению Комитета министров был уничтожен. См. подробнее в комментарии к очерку «Тяжелый год».

545

подготовлено Салтыковым сразу же после публикации в «Отеч. записках» последних очерков и рассказов цикла. Оно вышло в свет 9 сентября 1876 года (см. письмо Салтыкова к Некрасову от 11 сентября 1876 года). Писатель изменил состав и композицию цикла, дал очеркам и рассказам, печатавшимся под римскими цифрами, заглавия, а некоторые из старых заглавий переменил на новые; наконец, провел дополнительную работу над текстом, устранив при этом некоторые цензурные купюры.

Состав издания 1876 года и других отдельных изданий отличается от журнальной публикации включением рассказа «Семейное счастье», написанного и опубликованного более десяти лет тому назад в составе цикла «Как кому угодно» (впервые: «Современник», 1863, № 8), как выше уже сказано, и исключением очерков «головлевского цикла».

В композиционном отношении издание 1876 года и последующие отличаются от журнальной публикации цикла изменением в последовательности очерков и рассказов, перегруппировкой произведений по тематическому принципу, сопровождавшейся, как сказано, изменением заглавий. Изменения эти были вызваны стремлением автора заострить внимание на основных проблемах, рассмотрению которых посвящены «Благонамеренные речи» (принцип государственности, собственности, семейственности), яснее выразить замысел автора, который «обратился к семье, к собственности, к государству и дал понять, что в наличности ничего этого уже нет»1.

В издании 1876 года Салтыков, как уже сказано, поместил в качестве предисловия ко всему циклу очерк «К читателю», следовавший в журнальной публикации третьим и уже тогда оформленный в качестве вступления, что и подчеркивалось писателем в специальном авторском примечании. Вслед за вступительной главой были размещены семнадцать очерков в последовательности, в дальнейшем уже не менявшейся.

Вот эта последовательность с указанием разбивки очерков и рассказов цикла на два тома в изданиях 1876 и 1880 годов и обозначением (арабские цифры в скобках) места очерков и рассказов в журнальной публикации:

Том I Том II
(3) К читателю (4) Опять в дороге
(1) В дороге (2) По части женского вопроса
(10) Охранители Семейное счастье
(5) Переписка (11) Еще переписка
(6) Столп (12) Кузина Машенька
(7) Кандидат в столпы (16) Непочтительный Коронат
(14) Превращение (8) В дружеском кругу
(13) Отец и сын (19) В погоню за идеалами
  (9) Тяжелый год
  (21) Привет

1 Анализ композиционной структуры цикла см.: Е. И. Покусаев. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина, Гослитиздат, М. 1963. стр. 336—337.

546

При жизни писателя «Благонамеренные речи» издавались отдельно три раза. Первые два издания (1876, 1880) — в двух томах, третье (1883) — в одном томе. Издание 1880 года появилось в свет без указания, что оно является вторым, каким оно было на самом деле, а издание 1883 в результате этого оказалось помеченным вторым, в то время как оно было в действительности третьим.

Редактированием текстов Салтыков занимался, по существу, только при подготовке первого издания, где была проведена значительная стилистическая правка, сделаны сокращения и устранены некоторые цензурные купюры в «Непочтительном Коронате» и «Тяжелом годе» (см. примечания к ним), издания же 1880 и 1883 годов были выпущены в свет со столь незначительными изменениями в тексте, что трудно установить, произведены ли они автором или корректорами, наблюдавшими за этими изданиями. Сказанное относится и к нумерации очерков: в прижизненных публикациях отдельных изданий она отсутствует, появляясь лишь в пятом томе сочинений, вышедшем после смерти писателя, что не дает оснований для ее сохранения в настоящем издании, так как введена она была скорее всего не самим Салтыковым, а редакторами посмертного издания его сочинений.

В настоящем издании «Благонамеренные речи» печатаются по тексту издания 1883 года с исправлением ошибок и опечаток по всем прижизненным изданиям и сохранившимся рукописям и с устранением цензурных купюр и искажений в рассказе «Непочтительный Коронат» и статье «В погоню за идеалами». Исключение составляет очерк «Тяжелый год», который публикуется в его первоначальной редакции по тексту уничтоженного номера «Отеч. записок» (1875, № 5). В отдельных изданиях, в том числе и в издании 1883 года, этот рассказ представлен в редакции, приспособленной к требованиям цензуры и первоначально опубликованной в газете «Новое время» (1876, №№ 112—114).

В разделе «Неоконченное» помещаются три произведения. Первое из них — незаконченный очерк «Благонамеренные речи. XII. Переписка» является отброшенным продолжением опубликованного в декабре 1873 года очерка «Благонамеренные речи. V. Переписка». В этом же разделе печатается начало неосуществленного очерка или рассказа «Приятное семейство. (К вопросу о «Благонамеренных речах»)» и незаконченная «Благонамеренная повесть».

Первоначально Салтыков намеревался ввести в цикл также и рассказ «Сон в летнюю ночь», о чем свидетельствует заглавие (потом зачеркнутое) в наборной рукописи рассказа: «Благонамеренные речи. XIV». Но в № 8 «Отеч. записок» за 1875 год рассказ был напечатан без обозначения его принадлежности к «Благонамеренным речам» и потом включался в книгу «Сказки и рассказы» 1878 года, а затем в «Сборник. Рассказы, очерки, сказки», издававшуюся в 1881 и 1883 годах (см. т. 12 наст. изд.).

Все сохранившиеся рукописи произведений данного тома находятся в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР.

547

К ЧИТАТЕЛЮ
(Стр. 7)

Впервые — ОЗ, 1873, № 4 (вып. в свет 8 апр.), стр. 521—536, под заглавием «Благонамеренные речи. III», с примечанием: «Глава эта составляет предисловие к «Благонамеренным речам». Авт.».

Рукописи и корректуры не сохранились.

При подготовке статьи для изд. 1876 ей было дано заглавие «К читателю», а в текст было внесено несколько добавлений. В частности, в абзаце «Убеждать теоретиков...» на стр. 14 появились характеристики лгунов: «(лгуны-лицемеры)» и «(лгуны-фанатики)».

Более значительным изменениям текст статьи подвергся при подготовке для изд. 1880.

На стр. 7—8 наименование рассказчика «русский Гамбетга» было заменено на «русский фрондёр». Об авторе повествования как «русском Гамбетте» речь шла во втором очерке цикла первопечатной публикации (в отдельном издании — «По части женского вопроса»), предшествовавшем статье; изменение последовательности очерков в отдельном издании сделало слова о «русском Гамбетте» в настоящей статье не совсем понятными, что, по-видимому, и вызвало замену.

548

Там же в середине абзаца «Во-первых, скажите...», в фразе «Что должен я...» выражение «гамбеттовская решимость» заменено выражением «потрясательная решимость».

Был сделан ряд сокращений. Приводим четыре из них по тексту изд. 1876, совпадающих с текстом ОЗ.

К стр. 8—9. После абзаца «Во-первых, скажите...»:

Вы ответите, может быть: «Да, ты не только можешь, но и должен поступить иначе; ты должен агитировать, писать передовые статьи в духе пророка Илии, одним словом, поступать так, как истинному Гамбетте надлежит...» Но позвольте же, господа! Вы забываете, что ведь я все-таки не настоящий Гамбетта, а только русский обыватель l’instar de Gambetta1, что у меня и вопросы другие, чем у настоящего Гамбетты, и средства для агитации совсем не те, и что, наконец, самая потребность агитировать страну по вопросу о потравах совсем уж не так во мне настоятельна, чтоб нельзя было моментально и навсегда устранить ее одним коротеньким словом «наплевать»...

К стр. 9—10. В начале абзаца «Я родился...», в фразе «Все относящееся до обуздания...», вместо слов «совершенно достаточно, чтоб объяснить то равнодушие, с которым я отношусь к обуздывателыюй среде»:

...Совершенно достаточно, чтоб объяснить, почему я живу, а не рвусь в пустыню. Но, с другой стороны, это же самое может служить объяснением и того равнодушия, с которым я отношусь к обуздывателыюй среде...

К стр. 12. В конце абзаца «Лицемерные лгуны...», вместо слов «при случае — разбойники, при случае — карманные воришки»:

...Не столько разбойники, сколько карманные воришки. Лично каждый из этих господ ничего другого не заслуживает, кроме презрения, которое, впрочем, значительно умеряется опасением: вот-вот сейчас он надует! сейчас выкинет штуку, которая подорвет ваше благополучие, уничтожит ваше спокойствие и втопчет в грязь всю вашу жизнь!

К стр. 20. В начале абзаца «От этого происходит...», вместо слов «социологическая или позитивная теория» в ОЗ и изд. 1876 читалось: «социалистическая или позитивная теория»2.

Точная дата написания статьи неизвестна. Несомненно, однако, что она возникла незадолго до своего появления в печати — в феврале или, вероятнее, в марте 1873 года. Возможно, что поводом к написанию этой теоретико- и проблемно-публицистической статьи послужила полемика, возникшая вокруг предыдущего очерка — «По части женского вопроса» (см. стр. 592—594). Критика не поняла принципиального смысла этого выступления, в котором писатель отрицал пользу рассмотрения отдельных


1 наподобие Гамбетты.

2 Очевидно, следствие опечатки в ОЗ, не замеченной Салтыковым при подготовке изд. 1876. См. также прим. к стр. 19—20.

549

социальных вопросов, в данном случае — «женского вопроса», «особняком», вне связи их с общественно-политической системой. Это непонимание и заставило, по-видимому, Салтыкова не только обратиться к Михайловскому с просьбой о критической статье, но и самого предпринять специальное обращение «К читателю», которое и было определено в журнальном тексте как «предисловие» ко всему произведению. Главным назначением «обращения» было помочь читателю соотнести содержание отдельных очерков и рассказов цикла с его общей и главной задачей — разоблачением такого фетиша, или «призрака», охранительной идеологии, как «благонамеренность», и всех производных от него понятий. Поскольку Салтыкову пришлось говорить о вещах, находившихся под сугубым цензурным, а отчасти и общественным табу, текст «К читателю» оказался наиболее «эзоповским» из всех очерков и рассказов цикла.

Все главные вопросы, поставленные в статье, сходятся, в «теоретическом» отношении, как радиусы к своему центру, к одной из главнейших проблем салтыковской концепции современной ему русской жизни — к проблеме «обуздания», то есть насилия.

Характеристика «принципа обуздания» в статье по внешности универсальна: «Я родился в атмосфере обуздания <...> От ранних лет детства я не слышу иных разговоров, кроме разговоров об обуздании <...> Все относящееся до обуздания вошло <...> в интимную обстановку моей жизни, примелькалось, как плоский русский пейзаж» и т. д. Однако для правильного понимания конкретно-исторического содержания и границ данного определения следует помнить, что, как всегда у Салтыкова, оно относится лишь к тем современным ему «институтам», формам и направлениям идеологической жизни, которые критиковались и отвергались им, но не затрагивает демократических и других прогрессивных явлений данной сферы.

«Обуздание» отграничивается Салтыковым от другого «принципа» русской общественно-политической жизни — «подтягивания». И там и тут речь идет о принуждении. Однако содержание этих понятий «совсем не равносильно». «Подтягивание» — государственно-полицейская система борьбы царизма с противниками режима: административно-судебные преследования, гласный и негласный надзор органов политического контроля самодержавия и т. д. «Обуздание» — обозначение всех форм и видов консервативно-охранительной идеологии: от афоризмов «народной мудрости» и положений «обычного права», закрепивших в себе отрицательные стороны жизни масс в условиях векового бесправия («с сильным не борись» и т. п.), до официальных и неофициальных, светских и церковно-религиозных, философско-исторических и художественных теорий и практических норм, которые прямо или косвенно содействовали воспитанию народа и общества в направлении пассивности, бессознательности и слепого подчинения авторитетам. Лишь в рамках такого широкоохватного понимания предложенного писателем образа уясняется то место в статье, где говорится: «Миросозерцание громадного большинства людей всё сплошь

550

зиждется на принципе «обуздания». Это «громадное большинство людей» Салтыков имеет в виду и там, где он говорит о «простеце» — одном из многих в его творчестве собирательных образов «среднего человека», человека массы. «Простец» — главный «герой обуздания» (страдательный), его объект и жертва. Он «несет на своих плечах все практические применения этого принципа». Именно для «простеца», в целях помочь ему освободиться от «ига обуздания», и «необходимы те разъяснения», ради которых написана статья «К читателю».

Одним из зодчих в созидании «принципа обуздания» является история. Но этот принцип «живуч»; в полной мере он действует и в современности. Около него «ютятся и кормятся» легионы людей, для которых «обуздание» представляет «отправную точку» всей их деятельности. Салтыков называет этих людей лгунами — называет так прежде всего вследствие ложности самой «отправной точки» их сознания и поступков. «Лгунов», ревнителей и практиков «обуздания», Салтыков разделяет на два «сорта»: лицемерных, сознательно лгущих, и искренних, фанатических.

«Лицемерные лгуны» — это практики и прагматисты «обуздания». Они не верят ни в какие «основы» и «краеугольные камни», но славословят их и опираются на них ради своекорыстия. Таковы почти все «герои» «Благонамеренных речей», так же, впрочем, как и других произведений Салтыкова: чиновничество, относящееся к государству, как к «расхожему пирогу»; нарождающаяся российская буржуазия, прикрывающая свое хищничество «священным принципом собственности» и т. д.

«Лгуны искренние» — теоретики «обуздания», создатели реакционных утопий, не останавливающиеся «не только перед насилием, но и перед пустотою», подобно Угрюм-Бурчееву из «Истории одного города». Поводом для размышлений Салтыкова об этих «чудищах» в сфере современной ему русской духовной жизни послужили такие деятели реакционно-консервативной идеологии, как К. Леонтьев, предлагавший «подморозить развитие России», Н. Безобразов, Н. Данилевский, Д. Толстой и др.

В свою «систематизацию» идеологической жизни и ее представителей Салтыков взодит не только подлинных теоретиков и деятелей принципа обуздания, но и «пустоплясов», то есть фразеров «всех партий и лагерей», опирающихся на тот же принцип. Писатель останавливается на трех разновидностях идеологических «пустоплясов», каждая из которых является широким типологическим обобщением и восходит к конкретно-историческому материалу эпохи. Аристократ, мечтающий о том, что «хорошо бы обуздать мужика», — не примирившееся с утратой крепостного права дворянство-помещичество. Демократ, возражающий, что «мужика обуздывать нечего, ибо он «предан», а что следует <...> обуздать дворянское вольномыслие», — славянофильские и «почвеннические» направления, идеализировавшие царистские и патриархальные элементы в народной психологии и быту. Педагог, выражающий мнение, что ни дворян, ни мужиков обуздывать нет надобности, потому что дворяне — опора,

551

а мужик — почва, но следует обуздать «науку», — все формы и виды авторитарно-патерической идеологии, враждебной подлинному просвещению, от «теории официальной народности» («казенной народности», как ее называл Чернышевский) до воскресных проповедей сельского батюшки в тысячах церквей России.

Прибегая к своему излюбленному приему — стиранию внутренних различий между изображаемыми общественными явлениями при всем разнообразии их внешней «номенклатуры», — Салтыков показывает связь всех обозначенных им идеологических направлений с «принципом обуздания».

Обличение реакции и консервативно-реакционных идеологий ведется Салтыковым в полемике с либералами — «теоретиками пенкоснимательства», — подменяющими борьбу за большие общественные идеалы, за «ревизию самого принципа обуздания» крохоборчеством по поводу множества «частных вопросов». Перечень их в статье насквозь злободневен (см. далее в постраничных примечаниях), что придавало в восприятии читателей-современников публицистическую остроту проблемно-теоретическим суждениям Салтыкова.

Стр. 7. Положение мое, как русского фрондёра... — Далее перечисляется ряд характерных форм и проявлений общественной активности либеральной интеллигенции 70-х годов. Салтыков представляет эту деятельность как крохоборческую и совершенно бесперспективную, поскольку она не подчинена программе «коренного переустройства жизненных форм». Перечень дан в сатирико-ироническом ключе и содержит ряд намеков на конкретные факты и явления текущей общественной жизни, например на «бесполезную», с точки зрения Салтыкова, деятельность «Общества распространения полезных книг», и т. п.

«Благие начинания» — один из фразеологических штампов официозной и либеральной публицистики (применительно к правительственным реформам 60-х годов), часто используемый Салтыковым в целях ее же критики и сатирического обличения. Ср. также на стр. 8 «дело обновления».

...вроде, например, земских учреждений... — См. очерки «Новый Нарцисс...» и восьмое «Письмо о провинции» (т. 7 наст. изд.).

Стр. 8. Везде <...> слышу: что вы! куда вы! да имейте же терпение! — В 60-х годах либеральная печать обвиняла революционную демократию в «торопливости», то есть в стремлении перестроить общественный порядок революционным путем (см. стр. 51 и 589 в т. 6, стр. 7, 422 и 545 в т. 7 наст. изд.). В начале 70-х годов призывы «идти вперед» «тихо, стройно» относились уже к деятельности самих либералов-реформаторов: «К реформам основным надо поставить точку, ибо нужна пауза, пауза для того, чтобы дать жизни сложиться...» (Гр., 1872, № 2, 10 января, стр. 42).

...агитировать страну по вопросу о необходимости ясного закона о потравах? — Один из злободневных откликов данной статьи. Штрафы за потраву помещичьих земель, предусмотренные законом

552

1861 года, открывали помещикам дополнительные возможности обирания крестьян (см. прим. к стр. 220—222). В 1872 году Петербургское собрание сельских хозяев, поддержанное либеральной прессой, дебатировало вопрос об упорядочении системы взимания этих штрафов (см. ОЗ, 1873, № 1, отд. I, стр. 52), игнорируя грабительскую сущность самого закона.

Стр. 9. ...ежели потравы, могут быть устранены без агитации <...> то отчего же не «подождать»? — Еще один сатирический выпад Салтыкова против «каплуньей мудрости» русского либерализма, полагающего, «что стоит только погодить, чтобы получить желаемое» (ср. стр. 318 в т. 6 наст. изд., стр. 308 и 628 в т. 7, стр. 179 в т. 8). В 80-е годы, в «Современной идиллии» (т. 15 наст. изд.), появится знаменитое словечко «годить», ставшее крылатым.

Стр. 10. ...что́ либеральнее: обуздывать ли человечество при помощи земских управ или при помощи особых о земских повинностях присутствий... — В связи с земской реформой 1864 года в либеральной печати широко обсуждался вопрос о способах взыскания земских повинностей — денежных и натуральных. Обязательные повинности, покрывавшие расходы государственного значения, находились в ведении «особых о земских повинностях присутствий»; местными, которые шли на содержание учреждений губернского масштаба, распоряжались земские управы.

Стр. 10—11. Стоит только припомнить сказки о «почве» со всею свитою условных форм общежития, союзов и проч... — Предлагается «припомнить» ожесточенные споры демократической критики 60-х годов, в том числе и самого Салтыкова, с «почвенниками» — представителями литературно-общественного направления, тесно связанного с деятельностью Ф. Достоевского, Ап. Григорьева, Н. Страхова и других писателей, группировавшихся вокруг журналов братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». Вместе с тем слова об «условных формах общежития, союзов и проч.» имеют также в виду славянофилов с их идеализацией патриархальных форм народной жизни, в частности общины, а также взгляды Б. Чичерина и его сторонников. Согласно этим взглядам государство представляло собою надклассовую организацию «общественных союзов» — семьи, собственности, церкви и др. (Б. Н. Чичерин. Несколько слов о современных вопросах, М. 1862, стр. 150—151). Подробнее об отношении Салтыкова к «союзности» см. на стр. 625 и 686 в т. 6 наст. изд.

Стр. 11. ...переложения земских повинностей из натуральных в денежные... — С конца 60-х годов многие земства обсуждали вопрос о переводе натуральных повинностей в денежные; в ряде уездов Тверской, Харьковской и других губерний это было осуществлено в форме передачи на откупа «подводной повинности». «Отеч. записки» отмечали, что новая форма взыскания не изменяет грабительской сути натуральных повинностей, которые по-прежнему ложились исключительно на крестьянство (ОЗ, 1869, № 12, отд. I, стр. 460).

553

...о переименовании земских судов в полицейские управления <...> передача следственной части от становых приставов к судебным следователям... — Земские суды были преобразованы в полицейские управления в 1862 году, а должность судебных следователей введена в 1860 году. Меры по преобразованию полиции, намеченные в 1869 году, сводились главным образом к переименованию существующих должностей (см. «СПб. вед.», 1873, № 99, 12 апреля).

Я совсем не отрицатель. — Салтыков отвечает здесь не только от лица «рассказчика» (см. об этом образе во вводной статье), но и от своего собственного имени, на предъявлявшиеся ему в либеральной печати обвинения, что своей сатирической критикой крестьянской, земской, судебной и других реформ он «отрицает» их прогрессивность и тем самым «бьет по своим».

...вопрос о всеобщей военной повинности... — оживленно дебатировался в периодике в начале 70-х годов, в 1874 году всесословная воинская повинность была утверждена (ранее, с 1762 года, дворяне были освобождены от обязательной военной службы).

...вопрос об устройстве земских больниц... — Организация земской медицины была одной из острых проблем провинциальной жизни и широко обсуждалась в печати (см., например, «СПб. вед.», 1873, №№ 42, 65, 69, 11 февраля, 7 и 11 марта). Постановка медицинского обслуживания народа всецело зависела от инициативы местного земства (см. ОЗ, 1872, № 4, стр. 251).

Стр. 12. Артельные сыроварни. — См. стр. 747—748 в т. 10; ср. также рецензию на роман Н. Витнякова «Русские демократы» в т. 9 наст. изд.

«Пур ле жанс» — для слуг (франц. pour les gens).

Антреметтёры — здесь: сводники (от франц. entremetteur — посредник).

Стр. 13. Безумная работа данаид — бесплодный труд. По греческой мифологии, дочери царя Даная (данаиды) в наказание за убийство своих мужей должны были в подземном мире вечно наливать воду в бездонную бочку.

Стр. 14. ...о дешевейших способах околки льда... — Этот вопрос, регулярно дебатировавшийся в газетах соответствующего времени года (см., например, «СПб. вед.», 1873, № 73, 15 марта), не раз приводится в сочинениях Салтыкова как пример мелкотравчатости либеральной печати, подчиненности ее «частным вопросам».

Стр. 15. ...«плоть немощна» <...> «враг силен»... — Евангельское выражение «дух бодр, плоть же немощна» (Матфей, XXVI, 41 ) вместе с добавлением «враг силен» стало поговоркой. Салтыков использует ее в качестве образца тех афоризмов «ходячей мудрости», «уличной философии», которые в системе «обуздания» противостоят «вмешательству разума в дела мира сего» и оправдывают «бессознательность, случайность и произвол» (см. стр. 61—62 в т. 9 наст. изд.).

Стр. 19—20. ...простец <...> представляет собою лучшую anima vilis, на которой может осуществляться закон борьбы за существование... — Речь

554

идет о теориях, оправдывающих социальное неравенство. Дарвиновский закон борьбы за существование переносила на историю человечества «органическая школа» Г. Спенсера с ее социологической теорией, отождествлявшей закономерности биологического и социального развития и рассматривавшей общество как цельный «социальный организм», в котором естественный отбор отвел каждому классу постоянное место. Буржуазное хищничество в сочетании с унаследованными от крепостничества способами угнетения и «обдирания» народа Салтыков называл «дарвинизмом, только переложенным на русские нравы...» («Хищники» из «Признаков времени», т. 7 наст. изд.). «Отеч. записки» систематически выступали с критикой «социологической теории» Спенсера (см., например, статьи Михайловского: «Что такое прогресс?» — 1869, №№ 2, 9, 11; «Теория Дарвина и общественная наука» — 1870, №№ 1, 3, 1871, № 1; «Идеалы человечества и естественный ход вещей» — 1873, № 2; «Лит. и журн. заметки» — 1873, № 4). Позитивная теория исходила из невозможности познания причинности явлений и признавала существующий порядок как данный и неизменный. Теологическая теория — эзоповское обозначение религии. Экономическая теория — взгляды буржуазных экономистов, проповедовавших «гармонию между трудом и капиталом» (Ф. Бастиа), с целью «согласовать, — по словам К. Маркса, — политическую экономию капитала с притязаниями пролетариата» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 2-е изд., т. 23, стр. 17).


Климова Д.М., Динесман Т.Г. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. Благонамеренные речи. К читателю // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1971. Т. 11. С. 519—555.
© Электронная публикация — РВБ, 2008—2019. Версия 2.0 от 30 марта 2017 г.

Загрузка...
Loading...
Loading...
Loading...