ПИСЬМА К ТЕТЕНЬКЕ

Замысел «ряда писем, касающихся исключительно современности»1, возник у Салтыкова сразу же после того, как он окончил, во второй половине июня 1881 г., печатание в «Отеч. зап.» «За рубежом». В двух последних главах этого произведения, написанных под непосредственным впечатлением от событий 1 марта, Салтыков уже начал разрабатывать те вопросы, которые ставила перед русским обществом политическая действительность периода начавшегося вхождения страны в новую полосу реакции, оказавшейся одной из наиболее тяжелых в жизни России.

Накануне отъезда за границу на летний отдых и лечение Салтыков глухо сообщил Н. К. Михайловскому, соредактору по журналу: «Буду высылать статьи»2. А уже через неделю спрашивал его из Висбадена: «Прочитали ли Вы мое письмо к тетеньке? — и продолжал, впервые раскрывая содержание и план новой работы: — Я предположил написать штук 7 или 8. Второе письмо (о лгунах и лганье) кончаю, 3-е (о вероломстве) тоже скоро напишу и пришлю для августовской книжки (будет около l1/2 листов). В дальнейших письмах пойдет дело о содействии общества, то есть о приглашении к содействию и проч. Но опасаюсь, что уже на 1-м письме, пожалуй, произойдет осечка, то есть вырежут»3.

Ни первое, ни второе «письма» не вызвали, однако, замечаний цензуры и появились в «Отеч. зап.» беспрепятственно. «Осечка» с далеко идущими последствиями произошла на третьем «письме», посвященном разоблачению «Священной дружины» — тайной «добровольной организации», созданной под покровительством царского двора для охраны Александра III и борьбы с революционерами. По требованию высших властей «письмо» было вырезано из сентябрьской книжки журнала. Этим вмешательством замысел цикла был резко нарушен, и писателю пришлось перестраивать работу. Изъятие «письма» III сделало невозможным опубликование также и «письма» IV. Об этом Салтыков писал Г. З. Елисееву: «А так как приготовленная мною еще в Париже статья для октябрьской книжки была продолжением и разъяснением сентябрьского письма, то и ее я должен был похерить4. Вырезанное «письмо» пришлось заменить другим «письмом» III,


1 Письмо к Н. А. Белоголовому от 11/23 июля 1881 г. из Висбадена.

2 Письмо к Н. К. Михайловскому от 29 июня 1881 г. из Петербурга.

3 Письмо к Н. К. Михайловскому от 7/19 июля 1881 г. из Висбадена.

4 Письмо к Г. З. Елисееву от 18 октября 1881 г. из Петербурга.

605

вновь написанным, и все дальнейшие «письма» строить в зависимости от этих изменений. Получились, таким образом, как бы две «редакции» цикла: одна неоконченная, прерванная вмешательством властей — «письма» I, II, запрещенное III и продолжавшее его, оставшееся в рукописи, IV; другая, завершенная — «письма» I, II, вновь написанное взамен вырезанного III и все остальные от IV (также вновь написанного) до IX.

Несмотря на то, что все «письма», возникшие после катастрофы с «письмом» III, писались с сугубой оглядкой на цензуру, Салтыкову удалось восстановить в них, хотя и с неизбежным ослаблением первоначальной политической остроты, значительную часть материала запрещенного «письма» и, в особенности, его продолжения1.

Таким образом, первоначальные редакции «писем» III и IV не могут быть смонтированы с дальнейшей частью цикла. Эдиционной ошибкой всех предыдущих изданий, начиная с «марксовского» 1900—1901 гг. и до изд. 1933—1941 гг. включительно, был именно такой монтаж (в отношении двух редакций «письма» III). Невозможна и простая замена позднейших редакций «писем» III и IV первоначальными, так как все продолжение цикла огранически связано именно с позднейшими редакциями. Существовавшие вначале планы воплощения замысла были прерваны цензурным вмешательством, и с начатого пути автор вынужден был свернуть. Очевидно, что, исходя из этих обстоятельств, первоначальные редакции «писем» III и IV должны печататься в особом разделе, что и сделано в настоящем издании.

Начиная с ноябрьской книжки «Отеч. зап.» за 1881 г. печатание «писем» продолжалось, хотя и не без цензурных трений, но без перерывов, из номера в номер и закончилось в майской книжке за 1882 г. Всех «писем» по журнальному счету, обозначавшемуся римскими цифрами, было девять (I—IX). В качестве «Post scriptum’a» к этим письмам Салтыков намеревался вначале напечатать еще один очерк, над которым работал летом 1882 г., о «еврейском вопросе». Однако затем передумал и включил этот очерк, получивший название «Июльское веяние», в сборник «Недоконченные беседы» (см. об этом в прим. к названному очерку в т. 15, кн. вторая). В отдельном издании цикла, вышедшем в 1882 г., девять «писем» первоначальной публикации были разбиты на пятнадцать (каждый «сюжет» получил свое «письмо») и римская нумерация заменена словесными обозначениями2.


1 Подробности см. в статье: Вас. Гиппиус, М. Е. Салтыков-Щедрин и реакция начала 80-х годов. — «Сборник О-ва ист., филос. и соц наук при Пермском гос. университете», вып. III, Пермь, 1929. Указания на наиболее крупные восстановления текста см. также ниже в комментариях к отдельным «письмам».

2 «Письма к тетеньке», Сочинение М. Е. Салтыкова (Щедрина), тип. А. А. Краевского, СПб. 1882. Издание вышло в свет в середине октября. См. об этом в письме Н. А. Белоголового к П. Л. Лаврову от 20 октября 1882 г. (ЦГАОР, ф. П. Л. Лаврова, п. 32, лл. 112—113, неизд.).

606

Соотношение композиции «писем» в журнальной публикации и в отдельном издании видно из следующей таблицы:

    «Отеч. зап.» Отдельное изд.
1881 г. 7 — I («июльское письмо») Первое письмо
  8 — II («августовское письмо») Второе письмо
  9 — III («сентябрьское письмо»)
было вырезано из журнала.
  11 — III («ноябрьское письмо») заменившее вырезанное «сентябрьское» Третье письмо
Четвертое письмо
  12— IV («декабрьское письмо») Пятое письмо
Шестое письмо
1882 г. 1 — V («январское письмо») Седьмое письмо
Восьмое письмо
  2 — VI («февральское письмо») Девятое письмо
Десятое письмо
  3— VII («мартовское письмо») Одиннадцатое письмо
Двенадцатое письмо
  4 — VIII («апрельское письмо») Тринадцатое письмо
Четырнадцатое письмо
  5 — Письмо девятое и последнее («майское письмо») Пятнадцатое письмо

При подготовке отдельного издания Салтыков пересмотрел текст журнальных публикаций «писем» и внес в него ряд изменений. Что касается текста «Писем к тетеньке» в Собрании сочинений «издания автора», 1889 г., то он, по существу, тождествен изданию 1882 г. (том 6 «издания автора» с «Письмами к тетеньке» вышел в свет в декабре 1889 г., т. е. спустя полгода после смерти писателя, и неизвестно, успел ли он просмотреть текст).

В настоящем Собрании «Письма к тетеньке» печатаются по изданию 1882 г., с устранением из текста, по рукописям и первопечатным публикациям, типографских ошибок, искажений и недосмотров.

Авторские рукописи «Писем к тетеньке» сохранились хотя и в значительном количестве, но все же далеко не полностью (все в ИРЛИ АН СССР — Пушкинском доме). Лишь одна из них наборная — та, которая содержит текст второй половины первоначальной редакции «письма» III, вырезанного из журнала. Все остальные рукописи — черновые. Они относятся к «письмам» II—IX журнальной нумерации и для некоторых из них содержат по две редакции (разной степени полноты). Во всех случаях рукописный текст отличается от печатного, представляя собою первоначальные или, во всяком случае, ранние редакции.

Наиболее существенные варианты рукописного текста приводятся в комментариях к «письмам».

607

В разделе настоящего тома «Из других редакций и неоконченное» печатаются: 1) вырезанное из журнала «письмо» III, 2) продолжавшее его, оставшееся в рукописи, «письмо» IV (публикуется в двух редакциях — полной и незаконченной), 3) «половина 1-го письма»1 из начатого Салтыковым, но тут же брошенного нового цикла «Дополнительные письма к тетеньке».

***

1 марта 1881 года героическая «Народная воля» достигла, наконец, той ближайшей цели, к которой так настойчиво стремилась. Брошенной И. И. Гриневицким бомбой был смертельно ранен император Александр II. Террористический удар, нанесенный грозным Исполнительным комитетом «Народной воли», вызвал величайшую панику и растерянность в правящих кругах. Но «основ» самодержавия он не только не сокрушил, но и не поколебал и скорее оказался вредным для дела революции, для общественной жизни страны в целом. Как и предсказывал Г. В. Плеханов, на воронежском съезде «Земли и воли», вместо конституции и народовластия, о чем мечтали народовольцы, к императорскому инициалу «А» прибавилась еще одна «палочка». На престол взошел сын убитого царя, ставший Александром III. Чувства смятения, страха, неуверенности в царской семье и в правительственных сферах прошли не сразу. Колебания в выборе политики продолжались и после того, как новый император решился казнить первомартовцев и выступил с манифестом о незыблемости самодержавия (29 апреля). Провозглашенный манифестом (инициатором его и автором текста был К. П. Победоносцев) реакционный курс, отказ царизма от каких-либо уступок конституционного характера, не был реализован сразу и сочетался в первое время с тактикой выжидания и «либеральных» заигрываний с «обществом». Лишь убедившись в том, что убийство Александра II не вызвало ни последующих террористических актов, ни массовых выступлений крестьянства (несмотря на экономические трудности и социально-напряженное положение в деревне), ни подъема оппозиционной активности в среде либеральной интеллигенции, правительство приступило к последовательному осуществлению объявленной политики.

Определяя обстановку, сложившуюся в стране к исходу революционной ситуации 1879—1881 гг., В. И. Ленин писал: «...только сила, способная на серьезную борьбу, могла бы добиться конституции, а этой силы не было: революционеры исчерпали себя 1-ым марта, в рабочем классе не было ни широкого движения, ни твердой организации, либеральное общество оказалось и на этот раз настолько еще политически неразвитым, что оно ограничилось и после убийства Александра II одними ходатайствами <...> Второй раз, после освобождения крестьян, волна революционного прибоя


1 Определение Салтыкова из его письма к Г. З. Елисееву от 1 января 1883 г. из Петербурга.

608

была отбита, и либеральное движение вслед за этим и вследствие этого второй раз сменилось реакцией...»1

Ленинская характеристика относится как раз к тому историческому моменту, который ближайшим образом воссоздан в «Письмах к тетеньке». Для проникновения в социальную психологию, в духовный быт и настроение русского общества этого периода первая восьмидесятническая книга Салтыкова имеет значение важного первоисточника. В таком качестве она неоднократно и использовалась в литературе, в частности, Александром Блоком в поэме «Возмездие» и Максимом Горьким в романе «Жизнь Клима Самгина».

Салтыков начал свою «переписку» с тетенькой, то есть с русским «обществом», или, точнее говоря, с русской либеральной интеллигенцией, летом 1881 г., в самый разгар так называемой «эры народной политики». Проводником ее был избран гр. Н. П. Игнатьев, сменивший в начале мая на посту министра внутренних дел, лидера либеральной бюрократии гр. М. Л. Лорис-Меликова. Лозунги «народности», провозглашавшиеся Игнатьевым, имели своим назначением прикрыть реакционную суть проводимой им тактики привлечения народа и общества на сторону правительства в его борьбе с «крамолой». Тактика эта, прозванная современниками «диктатурой улыбок и приглашений», исходила, как и тактика «диктатуры сердца» Лорис-Меликова, из признания несостоятельности одних только полицейских методов борьбы с революционным движением и, вместе с тем, подсказывалась правящим кругам теми сдвигами вправо, которые происходили в это время в русском обществе.

В «Письмах к тетеньке» нет недостатка в ударах салтыковской сатиры и публицистики по самодержавию и всем его идеологическим и государственно-административным силам периода их нового движения к реакции. Но писатель-социолог Салтыков понимал, что путь к политической реакции мог быть успешным лишь в условиях соответствующей общественной обстановки. «Исследование» этой обстановки с расчетом содействовать ее изменению в направлении противоборства реакции составляет главное в замысле предпринятой Салтыковым «переписки» с «тетенькой». Задуманные в плане «прямой социально-политической агитации»2 эти регулярные беседы с читателем, затрагивавшие все главнейшие вопросы текущей общественной жизни, явились своего рода «аналогом», разумеется, совсем в другом идеологическом ключе, почти одновременному «Дневнику писателя» Достоевского. Конечно, у Салтыкова на первый план выдвигалось рассмотрение общественно-политического, а не лично-нравственного отношения к волновавшим читателя злободневным вопросам текущей жизни. Но в определении самой сути замысла «Писем к тетеньке» Салтыков мог бы, на свой


1 В. И. Ленин, Гонители земства и Аннибалы либерализма. — Полное собрание сочинений, т. 5, стр. 44.

2 Вас. Гиппиус, Дополнительное письмо к тетеньке. — «Звенья», т. III—IV, М. — Л. 1934, стр. 739.

609

лад, повторить слова Достоевского о предстоящем выходе его «Дневника...»: «Это будет отчет о действительно выжитых в каждый месяц впечатлениях, отчет о виденном, слышанном, прочитанном»1. Среди газетно-журнальных отзывов на появлявшиеся в «Отеч. зап.» салтыковские «письма» не раз встречаются упоминания рядом имен Салтыкова и Достоевского. И всегда эти писатели, идеологические антиподы, сопоставляются указаниями на присущее им обоим свойство остро чувствовать современность в ее главнейших, русловых течениях и на способность зажигать этим чувством читателя и вести его за собой.

Однако сопоставления эти не были и не могли быть всеобъемлющими. Салтыкова не с кем было сравнивать по силе изображения и бичевания собственно реакции, в каких бы формах и видах она ни выступала. Реакция была своего рода катализатором его обличительного искусства. А. Н. Пыпин писал в 1881 г. находившемуся в ссылке Г. А. Лопатину, имея в виду как раз «Письма к тетеньке»: «До чего дошла мерзость, вы тоже, вероятно, можете судить из прекрасного далека. В настоящую меру изобразить ее может только Салтыков...»2

Адресат салтыковских «писем» — либеральная и полулиберальная интеллигенция занимала к моменту кризиса самодержавия на рубеже 70—80-х годов видное место в общественной жизни страны. В ее руках находилась, в частности, бо́льшая часть газетно-журнальной печати в Петербурге и в провинции. В ее среде были сильны конституционные настроения. При определенных условиях она могла бы быть серьезным фактором в борьбе с самодержавием.

Салтыков высоко ценил принципиальное значение интеллигенции, как образованной прослойки общества, и писал о ней: «Не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом образе»3. Но просветительский пафос в общей оценке интеллигенции сочетался у Салтыкова с сурово реалистическим пониманием ее практического бессилия противостоять, на данном этапе, в данной конкретной ситуации, как политической реакции, так и отрицательным явлениям в общественной жизни, болезненным процессам в собственном организме. Убийство Александра II вызвало в образованных кругах и в массах совсем не ту реакцию, на которую рассчитывали народовольцы. Последствие этого события, явившегося кульминацией в политической борьбе с самодержавием на том этапе, трагически обострило сознание неудачи всего революционного подъема, длившегося с середины 70-х годов. Неудача воспринималась как новый (после срыва шестидесятничества) акт в духовной драме русской революционной демократии. Настроения разочарования, скептицизма


1 Ф. М. Достоевский, Полн. собр. худож. произвед., т. XI, М. — Л. 1929, стр. 508.

2 Письмо от 24 ноября 1881 г. Неизд. Поскольку письмо сохранилось в бумагах А. Н. Пыпина, оно, возможно, не было отправлено. — ЦГАЛИ, ф. 395. оп. 1, ед. хр. 250, л. 80 об.

3 Из «Введения» к «Мелочам жизни».

610

вступило в период глубокого кризиса, предвещавшего скорую гибель этого направления как активно борющейся политической силы.

Наряду с означенными процессами шли и другие, сливаясь и взаимодействуя с первыми. Восьмидесятые годы, годы наступления реакции, годы идейного и организационного распада движения народнической революции были, вместе с тем, годами усиления буржуазных элементов в русской культуре. Внешне это сказывалось прежде всего в быстром росте и укреплении кадров новой интеллигенции, стремившейся к «европеизации», к эмансипации от оппозиционно-демократических традиций прошлого. В течение последней трети XIX в. дворянско-помещичья, равно как и разночинно-демократичеекая интеллигенция шестидесятничества, в значительной мере заменяется бессословной буржуазной интеллигенцией1. Часть этой новой интеллигенции еще признает примат общественных интересов (национальная революция по-прежнему не совершилась, она все еще впереди!), но уже чужда идейной «одержимости» людей 40-х годов, радикализма и страсти к «делу» (революционному делу) шестидесятников — качеств, дорогих для Салтыкова.

Расширение социальной базы интеллигенции и ее участия в частном предпринимательстве (как в сфере материального производства, так и в области духовной культуры) отражало, объективно, борьбу российского капитализма, поднявшегося на дрожжах крестьянской реформы, за более определенный буржуазный характер развития страны.

Все эти и многие другие факты и обстоятельства, относящиеся к социально-политической «биографии» русской интеллигенции и к ее роли в жизни страны конца 70-х — начала 80-х годов, нашли свое отражение в образе «тетеньки» — одном из самых сложных у Салтыкова2. Сложность образа — в его многозначности и в частой смене элементов и «знаков» этой многозначности. В «тетеньке» нельзя видеть олицетворения какой-либо одной группы интеллигенции, одного определенного направления в ней или одной характеристической особенности этой прослойки. Образу «тетеньки» нельзя отказать в цельности. Но цельность эта не монолитна. Она достигнута, помимо мастерства в зарисовке «личных» черт, воссоздающих внешний облик и индивидуальный характер «тетеньки», искусством широкой типизации материала, весьма различного исторически, социально и идеологически. Из образа «тетеньки» безусловно исключен лишь материал, относящийся к интеллигенции крайних флангов двух противостоящих лагерей — с одной стороны, революционного, с другой — реакционного и официально-правительственного. «Агитировать» эти группы, находящиеся в состоянии активной


1 Л. К. Ерман. Интеллигенция. — «Советская историческая энциклопедия», т. 6, М. 1965, стр. 115.

2 Образ «тетеньки» обстоятельно проанализирован в кн.: А. С. Бушмин. Сатира Салтыкова-Щедрина, «Наука», М. —Л. 1959, стр. 199.

611

идеологической и политической борьбы, разумеется, не входило в задачу писателя. Все же остальные слои и прослойки образованных слоев русского общества так или иначе представлены в главном образе произведения. Сигналами для узнавания «представительства» разных групп либеральной и полулиберальной интеллигенции в образе «тетеньки» служат разбросанные там и тут характеристические черты и признаки этих групп, относящихся к их социально-политической «биографии» и «поведению». Несколько примеров пояснят сказанное.

С одной стороны, «тетенькины» воспоминания о «родной Заманиловке», о «бывшем дворовом человеке Финагеиче», «дворецком Лукьяныче», ее наивные реплики на французско-институтском жаргоне, вынесенном «из Смольного», рисуют ее «особой», принадлежащей к дворянско-помещичьему обществу, выросшей еще на «лоне крепостного права». Но в формировании духовного облика «тетеньки» участвовала не только «нянюшка Архиповна», а потом Смольный институт. Среди друзей ее молодости названы люди, прошедшие школу идей передовых столичных кружков 30-х и 40-х годов — идей Белинского, Грановского, Герцена. Дата «рождения» «тетеньки» обозначена концом 30-х годов. Это время действия кружка Станкевича.

С другой стороны, «тетенька» — активная участница разночинно-интеллигентского, демократически-народнического и либерально-оппозиционного Sturm und Drang’a середины — второй половины 70-х годов. Она участвует в «хождении в народ», сочувствует Вере Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова, устраивает благотворительные концерты в пользу курсисток, горячо поддерживает освободительные тенденции в движении зарубежных славян. В одном из писем к Н. А. Белоголовому Салтыков конкретизирует эту последнюю ипостась «тетеньки», сближая ее с подписчиками «Отеч. зап.», то есть с народнической, радикально-демократической и либерально-оппозиционной интеллигенцией 70-х — начала 80-х годов. («Вот она, милая тетенька-то, какова!» — восклицает Салтыков в письме к Н. А. Белоголовому от 18 февраля 1887 г. по поводу уменьшения на 25%, по сравнению с прошлым годом, хода подписки на «Отеч. зап.») Вместе с тем Салтыков не скрывает, что либеральные симпатии и манифестации не мешают «тетеньке» по временам «перешептываться» с реакционным земцем Пафнутьевым и «почитывать» беспринципно-буржуазную печать, вроде ноздревской газеты «Помои».

Образ «тетеньки» почти всюду «звучит» в ключе иронии (но не сарказма). Очевидны как идеологические отталкивания писателя от образа, так и сатирическая критика его. Главнейшим предметом обсуждения является «нравственная нестойкость», «дряблость», «шатание» «тетеньки», ее «повадливость». Однако «повадливость» «тетеньки», хотя иногда и с эпитетом «блудливая», признается не «преднамеренной». Вследствие этого образ «тетеньки» не является всецело отрицательным, хотя Салтыков и судит «тетеньку» судом своей сатиры, но он не выносит ей окончательного и беспощадного приговора, какой, например, он вынес в «За рубежом» французской реакционной буржуазии. «Тетенька», в глазах ведущего с нею переписку

612

«племянника», остается «в рядах действительности не торжествующей». С точки зрения «борьбы за идеал», она не безнадежна, и в ее недостатках писатель склонен винить прежде всего ее «воспитание» и те объективные условия русской жизни, «которые благоприятствовали и благоприятствуют развитию... легкомысленной повадливости».

С образом «тетеньки» неразрывно связан образ эпистолярно беседующего с нею «племянника» — одна из многих разновидностей характерной для салтыковской поэтики фигуры «рассказчика». Известный исследователь Салтыкова, Вас. В. Гиппиус, уделивший много внимания изучению «Писем к тетеньке», писал по поводу этой книги и образа автора «писем»: «С исключительной тонкостью создан здесь самый образ автора-обличителя. Он загримирован под «бывшего либерала», якобы простодушно вспоминающего о своих недавних «бреднях». Но «благонамеренный» тон автора все время скользит между очевидной иронией и допущением этой благонамеренности как реальной опасности для самого пишущего. Когда корреспондент «тетеньки» рисует ей целую программу жизни без «бредней», заполненную домашними обедами и хождениями к городовым и дворникам на свадьбы и крестины, когда он восклицает: «Воспрянемте, тетенька, и будем лгать» — это не только ирония, но вместе и необходимо шаржированное изображение той перспективы пошлости, к которой логически приводит всякая терпимость (или, по щедринскому выражению, повадливость). Но автор не ограничивается этим: ироническая проповедь отказа от «бредней то и дело перебивается невольными оговорками и сомнениями, а это дает возможность автору в ответственных местах говорить своим собственным голосом, уже без иронии»1.

Действительно, при всех изменениях (модуляциях) в предмете, интонациях и идеологических акцентах бесед «племянника» с «тетенькой», читатель всегда явственно слышит голос самого Салтыкова. Образ «племянника» — объективная художественная реальность. Но Салтыков, верный своей поэтике, не отделяет его вполне от собственного «я». Это позволяет ему непрестанно и субъективно страстно утверждать свои взгляды на исследуемую действительность, освещать ее лучами света своей радикально-демократической идеологии, внушать читателю свои «исторические утешения», хотя оптимизм их никогда почти не свободен вполне от примесей горечи и сомнении2.


1 Вас. Гиппиус, Творческий путь M. Е. Салтыкова-Щедрина. — В кн.: «М. Е. Салтыков-Щедрин. К пятидесятилетию со дня смерти. Статьи и материалы», Л. 1939, стр. 60—61.

2 «Как ни запугано наше общество, — заявляет, например, от собственного своего лица Салтыков, — как ни слабо развито в нем чувство самостоятельности, но несомненно, что внутренние сочувствия его направлены в сторону доброго и плодотворного дела». Это убеждение Салтыков называет «единственным утешением», которое предоставляется современному «честному человеку». Заключается же эта мысль скептическим вопросом: «Но спрашивается: насколько подобные утешения могут поддерживать в человеке охоту к жизни?»

613

На современников звучание голоса писателя-демократа, идейное могущество его борьбы с растлевающими воздействиями реакции, страстность призывов ко всем видам и формам сопротивления ей, резкое разоблачение «измен либерализма»1 производили огромное впечатление.

Высоко ценил «Письма к тетеньке» Тургенев, искавший и находивший в них противовес собственным своим невеселым наблюдениям над русской жизнью «из прекрасного далека». Упоминания «Писем к тетеньке» не раз встречаются в переписке Тургенева с Салтыковым 1881 —1882 гг.: «Согласен с Вами, что в наше время писательское ремесло стало на Руси чем-то позорным; согласен и с тем, что всякий Разуваев норовит надеть на нашего брата намордник; а все-таки — нет, нет — и выйдет новое письмо к тетеньке — и радуемся, и рукоплещем» (29 декабря 1881 г.); «...последнее «Письмо к тетеньке» — прелесть» (1 февраля 1882 г.); «Получил я Ваше последнее «Письмо к тетеньке»... и без лести скажу Вам, что чтение этого письма было единственным лучом среди дрязг и передрязг, в которых я теперь пребываю» (26 февраля/10 марта 1882 г.); «...в Вашем «Письме к тетеньке» худо только одно, что оно последнее!» (26 мая/7 июня 1882 г.)2.

Получив же отдельное издание, Тургенев писал Салтыкову: «...великое Вам спасибо за присылку «Писем к тетеньке»; я перечел их с наслаждением... Сила Вашего таланта дошла теперь до «резвости», как выражался покойный Писемский»3.

Высокую, по-видимому, даже восторженную оценку, дал «Письмам к тетеньке» П. В. Анненков. Он поблагодарил Салтыкова за присылку книги «архиерейским трезвоном во все колокола», о чем сообщил И. С. Тургеневу4.

«Кто не знает, кто не читал «Писем к тетеньке»?!» — таким риторическим вопросом начинается один из многочисленных отзывов, сопровождавших


1 В. И. Ленин, Из прошлого рабочей печати о России. — Полное собрание сочинений, т. 25, стр. 94.

2 И. С. Тургенев, Полное собр. соч. и писем в 28-ми томах. Письма, т. XIII, кн. 1-я, стр. 174, 195, 266.

3 Там же. кн. 2-я, стр. 89.

4 Письмо к И. С. Тургеневу от 29 октября/10 ноября 1882 г. (ИРЛИ, ф. 7, ед. хр. 13). Что касается письма к Салтыкову, то оно неизвестно. В ответном письме от 1 ноября 1882 г. Салтыков благодарил Анненкова («много Вам благодарен») и за общий отзыв о книге, и за высказанное по ее поводу «замечание», заключавшееся, по-видимому, в размышлении о трудностях воздействия литературы на общество. «Замечание Ваше, — писал Салтыков, — вполне верно: несмотря на мою плодовитую литературную деятельность, она оказывается не особенно плодотворною. Вещи остаются на прежних местах, и дела идут по-старому. Но чему приписать этот печальный результат (ноль)? тому ли, что моя деятельность чересчур мелка и не задевает сущности вещей, или же особенному патологическому состоянию, в котором находится русское общество?» Из дальнейших строк видно, что, при всей своей писательской скромности, Салтыков склонен был винить в этом «печальном результате» (столь преувеличенном) все же не себя, а «патологическое состояние» русского общества — «тетеньку». В изд. 1933—1941 гг. письмо Салтыкова ошибочно комментировано в связи с «Современной идиллией», а не с «Письмами к тетеньке».

614

появление каждого очередного «письма» и выход в свет отдельного издания1.

Впечатления, которые производили ежемесячные беседы Салтыкова с читателем-«тетенькой», их пафос, ныне давно уже утраченный, отражены не только в печатных отзывах, но и во многих эпистолярных и мемуарных источниках. Суть этих впечатлений хорошо «резюмирована» в воспоминаниях известного историка А. А. Кизеветтера, писавшего: «В течение 80-х годов популярность Салтыкова достигла апогея. Его общественные сатиры читались с упоением. Каждая книжка журнала с его новым «Письмом к тетеньке» составляла своего рода событие... Именно в 80-х годах Салтыков, все расширяя диапазон своей сатиры, превратился <...> в настоящего библейского пророка, силою гневного и властного вдохновения сдергивающего покровы с самых глубоких язв современности. Его грозные обличения стали отливаться в символические образы ослепительной художественной силы. Люди моего поколения отлично помнят, какое громовое впечатление произвела в свое время та сатира Салтыкова, в которой он представил распространившееся в обществе глумление над передовыми идеалами освободительной эпохи в образе «торжествующей свиньи», порешившей «сожрать солнце»2.

«Письма к тетеньке» находились, в частности, среди тех произведений Салтыкова, которые идеологически подкрепляли в борьбе с самодержавием, реакцией и с теми либералами, которые пошли на сделку с этими силами — либералами «применительно к подлости», — выходивших на арену истории первых пролетарских революционеров в России. Вспоминая о своем участии в создании, вместе с Г. В. Плехановым, В. И. Засулич, П. Б. Аксельродом и др. первой русской марксистской «Группы «Освобождение труда», Л. Г. Дейч свидетельствует: «Как раз летом этого же 1883 года3 в «Отеч. записках» печатались замечательные «Письма к тетеньке» Щедрина, которые вызывали у Плеханова, да и у всех нас, остальных, большой восторг. Георгий Валентинович приводил из них на память большие выдержки <...> Щедрина он признавал одним из самых умных наблюдателей и наилучшим изобразителем разных сторон русской действительности, что ввиду занятой тогда Плехановым вместе с нами, его единомышленниками, марксистской позиции он считал исключительно важным»4.

Бывший народоволец, а затем большевик, соратник В. И. Ленина,


1 «Русская мысль», 1883, № 2.

2 А. А. Кизеветтер, На рубеже двух столетий (Воспоминания 1881—1914 гг.). Изд. «Orbis», Прага, 1929, стр. 152—155. Элементы образа «торжествующей свиньи», порешившей сожрать «правду» (не «солнце») из гл. VI «За рубежом», присутствуют также и в «Письмах к тетеньке», равно как и в «Дополнительном письме к тетеньке».

3 Ошибка памяти: не 1883, а 1881 и 1882 гг.

4 Л. Г. Дейч, М. Е. Салтыков-Щедрин и русские революционеры (по личным воспоминаниям). — «Лит. наследство», т. 11—12, М. 1933, стр. 503.

615

M. С. Ольминский, много и долго изучавший творчество великого сатирика, писал, что «очень часто обозревал Щедрин разные слои русского населения с <...> главной заботой — найти такой слой, достаточно широкий и сильный, который боролся бы за лучшее будущее, стремился бы к сознательности, к выработке крепких убеждений и к проведению их в жизнь1. Попытка «найти такой слой» в лице русской либеральной интеллигенции, персонифицированной в образе «тетеньки», не могла увенчаться успехом. И хотя Салтыков кончает последнее «письмо» уверениями по адресу «тетеньки», что она «сила», что «в делах современности» от нее «зависит многое, почти все», но утверждения эти следует рассматривать скорее как метод преувеличения убежденного агитатора-пропагандиста, просветителя, напряженно, всеми доступными ему средствами стремящегося внушить своей аудитории — российской прогрессивной интеллигенции уверенность в ее социально-политических возможностях, поддержать в ней веру в общественные идеалы и укрепить сознание необходимости борьбы за эти идеалы. Пропаганда «утопий», социальной бодрости, исторического оптимизма, шедшего от глубочайшей убежденности в правоте своего дела, в атмосфере реакции 80-х годов, была, разумеется, огромной морально-политической победой Салтыкова, говорившей о верности его заветам «наследства». Но вместе с тем Салтыков отчетливо сознавал, что объективных признаков, свидетельствовавших об изменении «тетенькиного» обличья в направлении пропагандируемых им идеалов, наличная действительность не давала2. В 1882 г. писатель мог наблюдать в социальном характере «тетеньки» скорее лишь усиление настроений общественной пассивности («кругом все молчит...», «...все живое попряталось по углам» и др.) и рост буржуазных элементов в ее идейном обиходе. Вот почему, заканчивая свою беседу с «тетенькой», Салтыков счел необходимым еще раз разъяснить ей основные причины этих явлений, указать на источники, которые их питают, и вновь призвать ее сознать свою пока еще скрытую силу. «Сознайте же свою силу, — призывает Салтыков русскую прогрессивную интеллигенцию, — но не для того, чтоб безразлично посылать поцелуи правде и неправде, а для того, чтоб дать нравственную поддержку добросовестному и честному убеждению. Право, без этой поддержки невозможно сделать что-нибудь прочное». Этот заключительный призыв резюмирует главное в эпистолярных беседах писателя-демократа с «российской публикой», предпринятых


1 М. Ольминский, Статьи о Щедрине, ГИЗ, М. —Л. 1930, стр. 38.

2 Указывая на то, что «тетенька» в течение года «выросла», Салтыков не случайно оговаривается — «в моем мнении», и оговорку эту подчеркивает курсивом. Следует думать, что Салтыков имеет здесь в виду ближайшим образом обилие сочувственных его «Письмам к тетеньке» отзывов в печати, а также откликов в личных письмах к нему. Такого активного и широкого внимания со стороны читателя не удостаивалось при жизни писателя, пожалуй, ни одно другое его сочинение. Иное мнение о значении упомянутого курсива — мнение принципиального значения — см. в кн.: А. С. Бушмин, Сатира Салтыкова-Щедрина, «Наука», М. — Л. 1959, стр. 211.

616

с прямым расчетом поддержать общественное мнение страны в его борьбе с наступающими силами «разнузданной, невероятно бессмысленной и зверской реакции»1 80-х годов.

Письмо первое
(Стр. 247)

Впервые, с нумерацией «I» — ОЗ, 1881, № 7 (вып. в свет 19 июля), стр. 317—328.

Рукописи не сохранились.

Написано летом 1881 г. в Петербурге, незадолго до отъезда (30 июня) за границу. В письме к Н. А. Белоголовому из Висбадена, от 11/23 июля Салтыков сообщал: «В Петербурге кое-что задумал, половину написал, а теперь стал в тупик, хотя в голове и ясно. В июльской книжке (ежели выйдет) прочтете начало проектированного мною целого ряда писем, касающихся исключительно современности. Увидите, что письмо написано сразу; точно так же накануне отъезда написал начало второго письма...»

В первом «письме» дается общая характеристика состояния русского общества — «тетеньки» — в начале послепервомартовской эры. Состояние это Салтыков характеризует многозначительными для всего цикла словами «тишина» и «отрезвление», обозначая ими резкое понижение общественно-политической активности в оппозиционных и либеральных кругах, усиление в них настроений пассивности, индифферентизма, отказ от «бредней», то есть от мечтаний о высоких общественных идеалах и борьбы за них, что во многом облегчало правительству переход к политике реакции. О трудном восприятии Салтыковым этого времени, отразившемся в новом цикле, дают представление слова из цитированного письма его к Н. А. Белоголовому от 11/23 июля 1881 г.: «Такой тоски, такого адского отвращения к жизни я никогда не испытывал...»

Стр 247. Помните ли вы, как мы с вами волновались? Это было так недавно... — Имеется в виду период резкого обострения политической борьбы и общественного возбуждения середины — конца 70-х годов, период кризиса самодержавия и возникновения в стране революционной ситуации.

...зачем вы, тетенька, к болгарам едете? Зачем вы хотите присутствовать на процессе Засулич? Зачем вы концерты в пользу курсисток устраиваете? — Перечисляются некоторые из характерных форм общественной активности периода «второго демократического подъема» в России (Ленин). Восстание 1876 г. против турецкого ига в Болгарии, жестоко подавленное,


1 В. И. Ленин, Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? — Полное собрание сочинений, т. 1, стр. 295.

617

вызвало горячий отклик в русском обществе. Создавались комитеты помощи, организовывались сбор средств в пользу пострадавших болгар и поездки солидарности к ним. Салтыков глубоко сочувствовал национально-освободительной борьбе болгар и других балканских народов. Но он скептически относился к славянскому движению в России, возглавлявшемуся славянофилами. Кроме того, Салтыков отчетливо видел захватнические цели, которые преследовало царское правительство, выступая под лозунгом «защиты братьев славян». Подробнее об отношении Салтыкова «к славянскому вопросу» см. в его очерке 1876 г. «День прошел — и слава богу» (т. 12 наст. изд.; см. также «Салтыков в воспоминаниях современников», стр. 584—586 и 816—817). Весьма показательным для обостренной общественной обстановки того времени оказался судебный процесс Веры Засулич. Ее судили в 1878 г. за то, что она покушалась на жизнь петербургского градоначальника Трепова. Присяжные вынесли подсудимой оправдательный приговор. Он был встречен громким одобрением присутствовавшей публики. Молодежь, собравшаяся у здания суда, ответила на приговор небывалой еще в России уличной демонстрацией.

К болгарам в пользу Баттенбергского принца агитировать ездит! — Прусский офицер принц Александр Баттенберг, племянник русской императрицы Марии Александровны (жены Александра II), был выдвинут царским правительством на престол созданного после русско-турецкой воины 1877—1878 гг. Болгарского княжества. Проводил реакционную политику. В 1879 г. к Баттенбергу ездили депутации петербургского и московского славянских комитетов.

...Милану прямо в лицо говорит: дерзай, княже! — В 1876 г. сербский князь Милан IV, проводивший реакционную и авантюристическую политику, объявил войну Турции, к которой страна не была подготовлена. Лишь вмешательство России спасло Сербию от поражения. В годы «славянского движения» 70-х годов пользовался в русских славянофильских и сочувствующих им кругах репутацией «героя» национального сербского освобождения.

«Иде́ домув муй? — «Kde domov můj» — слова песни из пьесы чешского драматурга Й. К. Тыла «Фидловачка». Текст песни стал затем национальным гимном. Сейчас составляет первую, чешскую, часть гимна ЧССР.

Стр. 248. ...ничего нам не нужно, кроме утирающего слезы жандарма! — Сатирически используемый образ жандарма, утирающего слезы, восходит к исполненному сентиментального монархизма рассказу о назначении в 1826 г. гр. А. X. Бенкендорфа шефом жандармов. В ответ на вопрос Бенкендорфа, в чем будут заключаться его обязанности, Николай I будто бы протянул ему платок и сказал: «Вот, отирай им слезы вдовых, сирых и всех несчастных!»

Стр. 251. ...как вам будет лестно, когда Вас, «по правилу», начнут в три кнута жарить! — Об отношении Салтыкова к законопроекту 1880 г., предусматривавшему «освобождение печати от ведения администрации и предоставления преступлений печати преследованию и рассмотрению исключительно

618

суда...» см. — <Г. З. Елисеев>, Несколько слов по поводу вопросов злобы дня. — «Отеч. зап.», 1880, № 9, отд. II, стр. 140—142; см. также в гл. III «За рубежом» (наст. том, стр. 102—1ОЗ и 573).

...Если б мы не держали язык за зубами никогда бы до ворот Мерва не дошли... Вон Франция намеднись какой-то дрянной Тунисишко захватила, а сколько из этого разговоров вышло? — Обострившееся в связи с англо-афганской войной 1878—1880 гг. соперничество Англии и России в Средней Азии заставляло царское правительство проявлять заботу о возможной скрытности военных экспедиций, организуемых для подчинения еще не присоединенных к России частей среднеазиатских ханств, в частности Мерва в Туркмении. Вопрос о Мерве служил в конце 70-х — начале 80-х годов предметом нескольких запросов лондонского кабинета в Петербург. Дипломатическое ведомство России отмалчивалось, в то время как Скобелев со своим отрядом к лету 1881 г. действительно дошел «до ворот Mepва». Однако распоряжением военного министра Д. А. Милютина дальнейшее продвижение русских войск, во избежание усиления трений с Англией, было приостановлено, и они вошли в Мерв лишь в 1884 г. Попыткам замалчивания колониально-завоевательных целей военных экспедиций царской России в Среднюю Азию Салтыков иронически противопоставляет (по сути же сближает) открытую колониальную политику буржуазно-республиканской Франции, захватившей весной 1881 г. Тунис. Эта акция вызвала большой шум внутри страны (запросы в Сенате, кризис министерства Ферри и др.) и вызвала ряд внешнеполитических осложнений.

Стр. 252. ...вот, мол, вам в день ангела ... с нами бог! — Современникам было ясно, что слова эти метят в прославленного генерала Скобелева. Ему был присущ особый военно-верноподданнический шик, заключавшийся в том, что он любил приурочивать свои военные победы к так называемым царским дням, «преподнося» их в качестве подарка в дни рождений и именин членов императорской фамилии. Со словами «С нами бог и государь!» («государя», в отличие от «бога», Салтыков не мог воспроизвести по цензурным условиям) Скобелев ходил в свои знаменитые штурмы и атаки.

Стр. 255. Домашние — иносказание для обозначения обывателя, человека «толпы». «Домашние» («домочадцы») противопоставлены «тетеньке» — интеллигенции, обществу; они никогда «не бредили».

...на первом плане стоит благополучие (с лебедой в резерве) и тишина (с урчанием в резерве)... — Иносказания, заключенные в скобки, обозначают: первое — материальную обездоленность, нищету, голод; второе — полицейский произвол, административные репрессии. Весь период построен на иронической интонации, сигналами которой и являются ремарки в скобках.

«Андроны едут» — поговорка, применяемая к тем, кто «несет» чепуху, вздор, говорит бессмыслицу.

619

Стр. 257. Pointe — здесь: так называемая «Стрелка» на островах в Петербурге; излюбленное место для прогулок, куда приезжали любоваться закатом солнца в Финском заливе.

Стр. 259. ...кузька — вредитель хлебных злаков, хлебный жук.


Макашин С.А. Комментарии: М.Е. Салтыков-Щедрин. Письма. к тетеньке. Письмо первое // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1972. Т. 14. С. 605—620.
© Электронная публикация — РВБ, 2008—2019. Версия 2.0 от 30 марта 2017 г.

https://irkutsk.rf-54.ru/catalog/velosipedy/vzroslye/gornye-29d/ велосипеды 29 дюймов