Пожалуйста, прочтите это сообщение.

Обнаружен блокировщик рекламы, препятствующий полной загрузке страницы. 

Реклама — наш единственный источник дохода. Без нее поддержка и развитие сайта невозможны. 

Пожалуйста, добавьте rvb.ru в белый список / список исключений вашего блокировщика рекламы или отключите его. 

 

×


ПРИМЕЧАНИЯ

479
480

ГУБЕРНСКИЕ ОЧЕРКИ

I

«Губернские очерки», появлявшиеся в печати отдельными рассказами и сценами в 1856—1857 гг., составили первое по времени крупное произведение Салтыкова. Возникновение замысла «Губернских очерков» и работа над ними относятся ко времени возвращения писателя из Вятки, куда он был сослан Николаем I в 1848 г.

Салтыков вернулся в Петербург в начале 1856 г., незадолго до Парижского мира. Этим миром закончилась Крымская война, в которой «царизм, — по словам Ф. Энгельса, — потерпел жалкое крушение»1. В этих условиях само правительство не считало ни возможным, ни целесообразным сохранение в полной неприкосновенности существующего порядка вещей. На очередь стала ликвидация крепостного права — коренного социального зла старой России, которое камнем лежало на пути прогрессивного решения всех основных задач, стоявших перед страной.

Начавшийся исторический перелом, с одной стороны, отозвался в жизни русского общества «небывалым отрезвлением», потребностью критически взглянуть на свое прошлое и настоящее, а с другой стороны, вызвал волну оптимистических ожиданий, связанных с появившейся надеждой принять активное участие в «делании» истории.

В этой обстановке и возникли «Губернские очерки» — одно из этапных произведений русской литературы. «Помним мы появление г-на Щедрина в «Русском вестнике», — писал в 1861 г. Достоевский. — О, тогда было такое радостное, полное надежд время! Ведь выбрал же г. Щедрин минутку, когда явиться...»2 Этой «минуткой» оказалось действительно необыкновенное в русской литературе и общественной жизни двухлетие


1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XVI, ч. II, стр. 29.

2 Ф. М. Достоевский. Собр. соч., т. XIII, Гослитиздат, М. — Л. 1930, стр. 51.

481

1856—1857 гг., когда вместе с «Губернскими очерками» появились «Севастопольские рассказы» Толстого и «Рудин» Тургенева, «Семейная хроника» Аксакова и «Доходное место» Островского, «Переселенцы» Григоровича и «Свадьба Кречинского» Сухово-Кобылина; когда вышла в свет первая книга стихотворений Некрасова и «обожгла — по слову Огарева — душу русскому человеку», когда в журнале «Современник» одна за другой печатались статьи Чернышевского, раскрывавшие горизонты нового, революционно-демократического мировоззрения; когда Герцен, уже создавший «Полярную звезду», основал знаменитый «Колокол» и звоном его, как сказал Ленин, нарушил «рабье молчание» в стране; когда, наконец, «обличительная литература», одна из характернейших форм общественной жизни того исторического момента, начинала свой шумный поход по России.

«Губернские очерки» входили в общий поток этих явлений и занимали среди них по силе впечатления на современников одно из первых мест. Это «книга, бесспорно имевшая самый значительный успех в прошлом <1857> году», — свидетельствовал известный в ту пору журнальный обозреватель Вл. Раф. Зотов1. А несколько раньше тот же автор, желая определить положение «Губернских очерков» в историко-литературной перспективе последнего десятилетия, уверенно отвел им «третье почетное место подле двух лучших произведений нашей современной литературы» — «Мертвых душ» и «Записок охотника»2.

Пройдут годы, Салтыков создаст ряд более глубоких и зрелых произведений. Но в представлении многих читателей-современников его писательская репутация еще долго будет связываться преимущественно с «Губернскими очерками». «Я должен Вам сознаться, — заключал по этому поводу Салтыков в письме от 25 ноября 1870 г. к А. М. Жемчужникову, — что публика несколько охладела ко мне, хотя я никак не могу сказать, чтоб я попятился назад после «Губернских очерков». Не считая себя ни руководящим, ни первоклассным писателем, я все-таки пошел несколько вперед против «Губернских очерков», но публика, по-видимому, рассуждает об этом иначе». Действительно, ни одно из последующих произведений Салтыкова «публика» не принимала с таким жгучим интересом, так взволнованно и горячо, как его первую книгу. Но дело тут было, разумеется, не в попятном движении таланта Салтыкова. Дело было в изменившейся общественно-политической обстановке. Исключительность успеха «Губернских очерков» во второй половине 50-х годов определялась, в первую очередь, не художественными достоинствами произведения, а тем его объективным звучанием, теми его качествами, которые дали Чернышевскому основания не только назвать книгу «прекрасным


1 <В. Р. Зотов>. «Очерк истории русской словесности в 1857 г.». Статья третья. — «Иллюстрация. Всемирное обозрение», СПб. 1858, № 23, 12 июня, стр. 367.

2 <В. Р. Зотов>. «Губернские очерки». Статья первая. — «Сын отечества», СПб. 1857, 12 мая, № 19, стр. 450.

482

литературным явлением», но и отнести ее к числу «исторических фактов русской жизни1.

Этими словами Чернышевский очень точно определил общее значение «Губернских очерков». В художественной призме этого произведения отразились глубокие сдвиги русского общественного сознания в годы начинавшегося «переворота» в жизни страны. Объективным историческим содержанием этого «переворота» (в его конечных результатах) была, по словам Ленина, «смена одной формы общества другой — замена крепостничества капитализмом...»2.

Несмотря на большую популярность «Губернских очерков» среди современников, история писания и печатания произведения известна нам лишь в самых общих чертах.

Все авторы, касавшиеся этого вопроса, опираются в изложении его на воспоминания Л. Ф. Пантелеева о Салтыкове3. Воспоминания эти, восходящие к сделанной мемуаристом записи рассказа самого Салтыкова, по степени своей достоверности стоят на одном из первых мест среди мемуаров о писателе. Все же и в воспоминаниях Пантелеева имеются неточности и ошибки. Есть они и в рассказе о «Губернских очерках». Между тем рассказ этот вот уже более полувека используется в литературе о Салтыкове без необходимых поправок и пояснений. Более того, он иногда излагается в произвольных версиях, «углубляющих» неточности или неясности первоисточника до степени отсутствующих в нем самом искажений фактов.

Точная дата начала работы над «Очерками» неизвестна (в статье о Салтыкове, помещенной в «Русском биографическом словаре», А. Н. Пыпин, близко знавший писателя, высказал предположение, что «начало» «Губернских очерков» «было написано еще в Вятке»). Однако есть основания полагать, что Салтыков приступил к писанию своих рассказов где-то между серединой февраля и началом марта 1856 г.

Пантелеев сообщает: ««Губернские очерки» Михаил Евграфович написал в 1856 году в Петербурге, проживая в Волковских номерах...» Эту подробность — о месте работы над «Очерками» — Пантелеев мог слышать только от самого Салтыкова. Но он неправильно понял или неточно изложил рассказ писателя и тем ввел в заблуждение и самого себя, и позднейших исследователей.

Салтыков приехал в Петербург 13 или 14 января 1856 г. и остановился


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, М. 1948, стр. 302 (статья 1857 г. о «Губернских очерках»). (Подчеркнуто мною — С. М.)

2 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 39, М. 1963, стр. 71 («О государстве»).

3 Впервые — «Сын отечества», 1899, 27 апреля, № 111, и 28 апреля, № 112. Вошли в сборник «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников». Вступительная статья, подготовка текста и примечания С. А. Макашина, М. 1957, стр. 178—199.

483

у старшего брата Дмитрия Евграфовича, в его собственном доме. Но в середине или в конце февраля он действительно переехал в «дом Волкова» на Большой Конюшенной1. В мае того же 1856 г., в связи с предстоящей женитьбой, Салтыков снял другую квартиру, на Галерной, в доме Утина. Однако новая квартира какое-то время отделывалась и меблировалась, и Салтыков, по-видимому, продолжал жить по старому адресу вплоть до 1 июня — дня своего отъезда в Москву, где была назначена его свадьба. Принимая в расчет, что с 9 по 25 апреля Салтыкова не было в Петербурге — он уезжал в Москву и Владимир, — следует сделать вывод, что в Волковых номерах Салтыков прожил в обшей сложности не больше двух — двух с половиной месяцев.

Мы не знаем, сколько «очерков» и какие именно были написаны за это время. Можно, однако, с полной уверенностью утверждать, что Салтыков тогда лишь начал воплощать свой замысел, до завершения которого было еще далеко. Писание и печатание «очерков» продолжалось и летом, и осенью, и зимой 1856 г., а затем и всю первую половину 1857 г. Это видно хотя бы из письма Салтыкова к Каткову от 14 июля 1856 г., в котором содержится извещение об окончании работы над «двумя новыми очерками». О том же свидетельствует запись в дневнике А. И. Артемьева от 10 октября 1856 г.: «Утром был я в <Статистическом> комитете и толковал с Салтыковым. Он писал „Губернские очерки”...»2.

Ошибка Пантелеева, отнесшего всю работу над «Губернскими очерками» ко времени жизни Салтыкова в Волковых номерах, то есть к двум — двум с половиною весенним месяцам 1856 г., породила ряд других ошибок и неточностей. Они также вошли во многие изложения истории создания первой книги писателя.

«Окончив <?> „Губернские очерки”, — продолжает Пантелеев, — Михаил Евграфович прежде всего дал их прочитать А. В. Дружинину. Отзыв Дружинина был самый благоприятный: „Вот Вы стали на настоящую дорогу: это совсем не похоже на то, что писали прежде”3. Через Дружинина „Губернские очерки” были переданы Тургеневу. Последний высказал мнение прямо противоположное: „Это совсем не литература, а черт знает что


1 О времени переезда мы узнаем из следующего извещения Дмитрия Евграфовича в письме к матери Ольге Михайловне от 26 февраля 1856 г.: «Брат Миша живет уже на своей квартире, в доме Волкова». Письмо не издано, хранится в Музее истории и краеведения г. Талдома Московской области.

2 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 428 и 526.

3 В устах Дружинина похвала эта означала не только признание возросшего литературного мастерства Салтыкова. Либерал Дружинин хвалил первые рассказы в «Очерках», грешившие реформистскими настроениями, и вместе с тем осуждал «Противоречия» и «Запутанное дело» — резко оппозиционные и социалистические повести Салтыкова 40-х годов (полная противоположность сопоставительной оценке этих же произведений, которую дал в 1861 г. Добролюбов в своей статье «Забитые люди». — С. М.).

484

такое!” Вследствие такого отношения Тургенева к „Губернским очеркам” Некрасов отказался принять их в „Современник”, хотя отчасти тут играли роль и цензурные соображения».

Верно ли, однако, что приведенное Пантелеевым «мнение» Тургенева было высказано им после того, как он прочитал рукопись «оконченных» «Губернских очерков»?

В письме к П. В. Анненкову от 2 января 1859 г. Салтыков сообщает, что, познакомившись с автором «Записок охотника» «по приезде» из Вятки, то есть в начале 1856 г., он «впоследствии», успокоившись от обиды, которую, по его мнению, вскоре причинил ему Тургенев (не нанес ответного визита), «отдавал» ему на просмотр свои «первые литературные опыты». Слово «впоследствии» указывает на какой-то и скорее всего значительный промежуток времени, разделивший события, о которых идет речь. Но Тургенев уехал из Петербурга 3 мая 1856 г. Он уехал в Москву и в Спасское-Лутовиново, а затем за границу — уехал надолго. А в апреле — с 9 по 25 — в Петербурге не было Салтыкова.

Следовательно, Салтыков мог «отдавать», а Тургенев «получать» на просмотр рукописи «очерков» лишь в марте — первых числах апреля 1856 г.1. Значит, это действительно были «первые литературные опыты» — всего несколько начальных рассказов. Вряд ли можно сомневаться, что это были рассказы, собранные впоследствии в раздел «Прошлые времена», к которым, таким образом, и следует отнести слова Тургенева, сказанные весной 1856 г. Дружинину или Некрасову2.


1 На пути за границу Тургенев с 15 по 21 июля задержался в Петербурге, но трудно предположить, что в эти предотъездные дни он мог найти время для чтения рукописей Салтыкова.

2 Правда, известны и другие резко отрицательные отзывы Тургенева о «Губернских очерках». Он нашел в них «грубое глумление», «топорный юмор», «вонючий канцелярской кислятиной язык». Для него это «вещи пряные и грубые». И если все это может иметь успех, то, по его мнению, писать уже незачем и он, Тургенев, должен удалиться от литературы: «Пусть публика набивает себе брюхо этими пряностями...» (И. С. Тургенев, Полн. собр. соч. и писем. Письма, т. III, изд. АН СССР, М. — Л. 1961, стр. 92, 107 и 109).

Однако все эти отзывы из писем к П. В. Анненкову, В. П. Боткину и Е. Я. Колбасину относятся к весне 1857, а не к 1856 г. В их резкости отражена острота реакции Тургенева и его эстетической группы на явно обозначившийся успех «щедринского направления». Тургенев ополчается здесь против представляющих это «направление» произведений, относимых им к «прозаической», «практической» и «пряной» литературе («пряной», то есть привлекающей читателя не художественными достоинствами, а остротой общественно-разоблачительного материала). При этом мы не знаем, был ли Тургенев и в тот момент, когда он выносил эти суждения, знаком с «Очерками» в их тогдашнем полном составе, уже включавшем и зарисовку «лишнего человека» Буеракина, и народно-поэтическую «Аринушку», и лирические «Скуку» и «Дорогу». Ведь писал же он П. В. Анненкову 9/21 марта 1857 г.: «...а г. Щедрина я решительно читать не могу...» (там же, стр. 109; эти слова непосредственно относились к салтыковским рассказам, напечатанным в первой январской книжке «Русского

485

Верно ли также, что Салтыков, прежде чем обратиться в Москву, в только что возникший журнал «Русский вестник», основанный Катковым, одним из представителей тогдашнего либерального движения, предлагал свои «Очерки» демократическому «Современнику» и получил отказ?

Следует признать, что и в этой своей части мемуары Пантелеева, по меньшей мере, не точны. Автор других известных воспоминаний о Салтыкове, его близкий друг и лечащий врач Н. А. Белоголовый, иначе указывает на обстоятельства, определившие выбор Салтыковым журнала для печатания «Очерков». «Тотчас по переезде в Петербург, — пишет Белоголовый, — он не был знаком с кружком «Современника», а потому, по совету приятелей <В. П. Безобразова, А. В. Дружинина и Е. С. Есакова>, послал их <«Очерки»> в Москву, в «Русский вестник», к Каткову...»1

Возможно ли, чтобы, рассказывая Белоголовому летом 1885 г. в Висбадене о своем прошлом, Салтыков пропустил или затушевал такой примечательный для своей писательской биографии эпизод, как отклонение редакцией знаменитого «Современника» предложенной им рукописи своей первой книги?

Такое предположение неправдоподобно психологически и находится в противоречии с хроникой авторской работы над произведением.

Нельзя найти подтверждения этой версии и в переписке членов редакции «Современника». Сошлемся хотя бы на письма Чернышевского к Некрасову от 24 сентября и 5 ноября 1856 г. и Панаева к Боткину от 8 сентября того же года. В этих письмах их авторы сообщают адресатам, находящимся за границей, о примечательной литературной новинке — начавшемся в «Русском вестнике» печатании общественно острого произведения под названием «Губернские очерки». При этом Чернышевский сопровождает свою информацию пояснениями, исходящими из уверенности, что Некрасов, уехавший за границу 11 августа, еще ничего не знает, ничего не слышал ни об «Очерках», ни об их авторе2. Что касается Панаева, то он оценивает в своем письме первые появившиеся в печати салтыковские рассказы словом «похвально» и заявляет: «Такие вещи печатать без


 вестника» за 1857 г.: «Первый шаг», «Озорники» и «Надорванные»). Очень возможно, что это не было риторическим восклицанием и хулящие эпитеты Тургенева отражали в большей степени его и его группы общую позицию по отношению к противостоящему направлению «утилитарной», «тенденциозной» эстетики, чем непосредственные впечатления от чтения всего произведения. Во всяком случае, из письма к В. Н. Кашперову от 25 марта 1857 г. явствует, что к этому времени Тургенев не только не читал «Губернские очерки» в отдельном издании, появившемся в начале января, но даже не знал, вышло ли это издание.

1 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 618.

2 Вот, например, сообщение из письма Чернышевского к Некрасову от 5 ноября 1856 г.: «...„Отеч. зап.” и „Русский вестн.” дали последние нумера решительно пустые — в „Отеч. зап.” ровно ничего нет, в „Р. в.” только „Губернские очерки” Щедрина (Салтыкова, автора „Запутанного дела”) — это вроде „Воспоминаний чудака” Селиванова...» — (Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 326; см. также стр. 313.

486

сомнения должно и полезно...»1 (хотя и отказывает им в художественном достоинстве).

Совершенно очевидно, что ни Чернышевский, ни Панаев не могли бы так писать об «Очерках», если бы Салтыков действительно предлагал их «Современнику» и они обсуждались и были отвергнуты редакцией, то есть теми же Некрасовым, Чернышевским и Панаевым.

Вполне возможно, что когда Салтыков передавал Тургеневу рукописи первых своих рассказов — «обличительных», — он рассчитывал на его посредничество в возможных переговорах с Некрасовым, с которым не был еще знаком. Желание увидеть свое произведение в «Современнике» было естественно для писателя, «воспитанного на статьях Белинского». Но до переговоров с редакцией дело не дошло. У Некрасова, после отрицательного отзыва Тургенева, не возникло, по-видимому, никакого практического интереса к «Очеркам». В противном случае он перед своим отъездом за границу, несомненно, поставил бы в известность Чернышевского и Панаева, на руки которых оставлял «Современник», о начатых или хотя бы только предположенных переговорах с Салтыковым. Но этого не было. Чернышевский узнал об «Очерках» из публикации «Русского вестника» и лишь тогда, по собственной инициативе, пытался через Панаева привлечь в «Современник» Салтыкова2.

В том же, что Некрасов взглянул на первые рассказы Салтыкова, быть может даже не читая их, глазами Тургенева, нет ничего удивительного. Во-первых, над теоретическими представлениями Некрасова об искусстве сильно тяготели тогда эстетические взгляды группы Тургенева, Дружинина, Боткина, враждебных той «утилитарной», «общественно-результативной» эстетике, которую провозглашал Салтыков. Во-вторых, крупнейший представитель в поэзии гоголевского «отрицательного» направления, Некрасов, как и Тургенев, враждебно отнесся (как вскоре и сам Салтыков) к обличительной литературе, так как уже тогда усматривал в ней мелкий реформистский практицизм.

Лишь огромный общественный успех «Губернских очерков» заставил Некрасова пересмотреть свою позицию. По возвращении из-за границы летом 1857 г. Некрасов, по словам все тех же воспоминаний Пантелеева, приехал с визитом к Салтыкову и выражал крайнее сожаление, что, положившись на отзыв Тургенева, не дал места «Губернским очеркам» в «Современнике», и предложил ему сотрудничество3.

Из сказанного выше ясно, однако, что слова «не дал места» следует понимать как сожаление не об отклонении рукописи всего произведения, в ту пору лишь начатого, а о том, что, вследствие отзыва Тургенева, Некрасов не проявил обычного своего издательского чутья к книге, оказавшейся скоро в центре литературно-общественной жизни страны.


1 «Тургенев и круг „Современника”. Неизданные материалы, 1847—1861», «Academia», M. — Л. 1930, стр. 380.

2 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. XIV, М. 1949, стр. 338.

3 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 182.

487

В «Губернских очерках» современники увидели широкую картину жизни той России, последних лет крепостного строя, о которой даже представитель монархической идеологии славянофил Хомяков с горечью и негодованием писал в стихотворении по поводу Крымской войны:

В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена,
Безбожной лести, лжи тлетворной
И лени мертвой и позорной
И всякой мерзости полна.

Чтобы создать эту картину, Салтыкову нужно было, по его словам, «окунуться в болото» дореформенной провинции, пристально всмотреться в ее быт. «Вятка, — говорил он Л. Ф. Пантелееву, — имела на меня и благодетельное влияние: она меня сблизила с действительной жизнью и дала много материалов для «Губернских очерков», а ранее я писал вздор»1.

С другой стороны, чтобы творчески переработать впечатления от «безобразий провинциальной жизни», которые, находясь в Вятке, Салтыков, по собственному признанию, «видел <...> но не вдумывался в них, а как-то машинально впитывал их телом»2, и создать из этих материалов книгу глубоко аналитическую и вместе с тем обладающую силой широких образных обобщений, — для этого автору нужно было выработать свой взгляд на современную русскую действительность и найти художественные средства его выражения.

В литературе давно уже показано, как плотно насыщены «Губернские очерки» вятскими наблюдениями и переживаниями автора (хотя далеко не ими одними)3. С Вяткой, с Вятской и Пермской губерниями связаны «герои» первой книги Салтыкова, бытовые и пейзажные зарисовки в ней, а также ее художественная «топонимика». Так, «Крутогорск» (первоначально «Крутые горы») — это сама Вятка, «Срывный» — Сарапул, «Оков» — Глазов, «Кречетов» — Орлов, «Черноборск» — Слободской и т. д. Немало в «Губернских очерках» и подлинных географических названий: губернии Пермская и Казанская, уезды Нолинский, Чердынский, Яранский, реки Кама и Ветлуга, Лупья и Уста, Пильва и Колва, пристани Порубовская и Трушниковская, села Лёнва, Усолье, Богородское, Ухтым, железоделательный завод в Очёре, Свиные горы и т. д.

Вяткой, Вятской губернией и Приуральским краем внушен и собирательный образ русского народа в первой книге Салтыкова (вообще первый


1 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 180—181.

2 Там же, стр. 615 (воспоминания Н. А. Белоголового).

3 Перечни относящихся сюда расшифровок, представляющих интерес преимущественно для биографии сатирика, см.: 1) С. Maкашин. Салтыков-Щедрин. Биография, т. I, изд. 2-е, М. 1951, стр. 372—384, и 2) Д. Лучинская. «Губернские очерки» М. Е. Салтыкова-Щедрина. Кандидатская диссертация, защищенная в 1954 г. в Казанском госуд. ун-те им. В. И. Ульянова-Ленина.

488

в его творчестве). В изображении народа в «Губернских очерках» преобладают черты, характерные для сельского населения северо-восточных губерний: не помещичьи, а государственные, или казенные, крестьяне, приверженцы не официальной церкви, а «старой веры» (раскольники), не только «великорусы», но также «инородцы» — «вотяки» и «зыряне», то есть удмурты и коми.

Непосредственно из вятских наблюдений заимствовал Салтыков сюжетные основы для большинства своих «очерков», за исключением, впрочем, раздела «Талантливые натуры», мало связанного с вятским материалом.

Ниже, в комментариях к отдельным «очеркам», читатель найдет и другие справки, подтверждающие, что «Губернские очерки», как писал П. В. Анненков в 1857 г. к И. С. Тургеневу, порождены «жаром негодования, добытого жизнью в Вятке»1.

Для понимания художественного метода «Губернских очерков», и — шире — всей идеологической основы произведения, большое значение имеет написанная Салтыковым в мае — июле 1856 г. статья о стихотворениях Кольцова. В своем первоначальном виде она была запрещена цензурой и появилась в печати лишь в наши дни2.

Салтыков выступает в этой статье с программным изложением своих общественных и литературно-эстетических позиций в начальный период работы над «Губернскими очерками», в момент возвращения к литературе после восьмилетнего перерыва «вятского плена». Программа Салтыкова основана на страстном возвышении общественно-практической роли искусства и литературы. Он требует, чтобы художник оказывал своим творчеством прямое и обязательно результативное воздействие на жизнь общества и поступки отдельных людей. Для этого — заявляет он — художнику необходимо быть «представителем современной идеи и современных интересов общества». Он должен браться лишь за темы, «предлагаемые самой жизнью». Только при этом условии он будет участвовать своим творчеством в «труде современности», в чем и состоит назначение писателя. Важнейшая же задача, которую современность ставит перед литературой (как и перед наукой), — это «разработка русской жизни», исследование «экономических» (социально-политических), «этнографических» и «духовных» условий существования русского человека. Задача эта определяется потребностью «познать самих себя, со всеми нашими недостатками и добродетелями», чтобы иметь возможность активно воздействовать на историческое развитие страны, направлять это развитие в сторону определенных общественных идеалов. А чтобы указанная «разработка» была «практически плодотворной», она должна отвечать двум обязательным условиям: вестись «без предубеждения», то есть без воздействия каких-либо


1 «Труды Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина», вып. III, «Academia», M. — Л. 1934, стр. 73 (подчеркнуто мною. — С. М.).

2 В. Э. Боград. «Литературный манифест» Салтыкова. — «Литературное наследство», т. 67, М. 1959, стр. 281—314.

489

умозрительных концепций, и быть «монографической», чему Салтыков придает особенно важное значение.

Формулировка о «монографической деятельности» писателя была, по-видимому, подсказана Салтыкову начальными строками только что напечатанной тогда диссертации Чернышевского. Объясняя характер и форму построения своего эстетического трактата, Чернышевский указывал, что современность требует «монографий» («ныне век монографий»), то есть не обобщающих трудов, а специальных исследований, посвященных разработке отдельных вопросов и явлений1. Эти мысли, сильно акцентируя их, и развивает Салтыков в своем программном выступлении применительно к писательской работе. Задача писателя — не выработка общих «воззрений» на действительность, для чего еще не пришло время, но конкретно-аналитическое «исследование» жизни во всех ее «мельчайших изгибах».

В поисках литературной формы, наиболее отвечающей провозглашенной программе, Салтыков обращается к привычному для реализма «натуральной школы» очерку, но не к «физиологическому», типичному для 40 — начала 50-х годов, а к только что возникшей разновидности этого жанра: порожденному новыми запросами времени обличительному очерку.

Правда, приступая к своей работе, Салтыков, по-видимому, не хотел ставить ее под знамена сатиры и обличения. Об этом как будто бы свидетельствует эпиграф, который первоначально был предпослан «Очеркам»: «Sine ira»2. Писать историю объективно, «sine ira et studio» — «без гнева и пристрастия», — как того требовал древнеримский историк Тацит, — таково стремление Салтыкова. Оно как будто бы вытекало из первого программного условия, теоретически сформулированного им в статье о Кольцове: вести «разработку русской жизни» аналитически, «без предубеждения». В действительности, однако, Салтыков решительно не был способен относиться к предмету своего писательского труда — современной ему русской действительности — с позиций легендарного летописца, «добру и злу внимая равнодушно». И эпиграф, столь противоречащий всему духу «Очерков», был своевременно снят. Он остался в рукописи, как любопытное свидетельство некоторых колебаний, испытанных автором «Очерков» при первоначальном обдумывании художественного метода произведения.


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. II, М. 1949, стр. 5.

2 Эпиграф находится в беловом автографе: «Губернские очерки. I. Прошлые времена» (ИРЛИ, ф. 366, оп. I, № 8). Этот автограф содержит в сводном виде два ставших впоследствии самостоятельными очерка: «Первый рассказ подьячего» и «Второй рассказ подьячего». Рукопись была подготовлена Салтыковым как начальная глава «Очерков»: «Введения» тогда еще не предполагалось. Эпиграф «Sine ira» помещается справа под заглавием цикла — «Губернские очерки». Ниже, с новой строки, следует нумерация и заглавие первого рассказа — «I. Прошлые времена» и справа под этим заглавием написан второй эпиграф: «Свежо предание, а верится с трудом». Этот эпиграф сохранился в окончательном тексте при рассказе «Первый рассказ подьячего», хотя по существу он относится ко всему разделу «Прошлые времена».

490

В полной мере использует Салтыков возможности избранной формы для достижения второй и главной задачи: «монографического исследования разных явлений современной жизни». Действительно, каждый «губернский» очерк посвящен, как правило, «изучению» какого-либо одного характерного явления из быта тогдашней русской провинции или народной жизни. Характеристика этого явления или образа, начавшись в данном очерке, в нем же и завершается: биографии чиновников-взяточников в разделе «Прошлые времена»; чиновников-администраторов — в разделе «Юродивые»; «автобиографические рассказы» арестантов в разделе «В остроге»; мужской и женский типы народных странников-богомольцев в очерках «Отставной солдат Пименов» и «Пахомовна»; разные виды или разряды «талантливых натур» в очерках «Корепанов», «Лузгин», «Буеракин», «Горехвастов»; губернская гостиная в очерке «Приятное семейство» и так далее.

Это и есть «монографическое исследование». При этом Салтыков ведет его в разнообразных литературных формах, подчас весьма далеко отходя от собственно очерка. Рассказ, «портрет», жанрово-бытовая картина, пейзажная зарисовка, драматическая сцена или монолог, народный сказ, «лирическое отступление», этнографический очерк, мемуарный набросок или «дневник» — вот некоторые из форм, используемых Салтыковым в его первой книге.

Однако при всем тематическом и жанровом разнообразии «Очерков» они, при общем взгляде на них, не распадаются на отдельные «монографические» характеристики, а как бы сливаются в одно большое художественное полотно. Такое впечатление создается не вопреки авторскому замыслу, а, напротив того, в полном соответствии с ним. «Очерки» были задуманы не как сборник самостоятельных рассказов, а как своеобразное произведение крупной формы, подчиненное целостному замыслу и единой композиции.

Входящие в цикл «очерки» объединяются при помощи нескольких приемов. К ним относится, например, группировка материала по тематическим разделам. Еще большее значение имеет другой прием композиции: произведение начинается и завершается двумя обрамляющими «очерками» — «введением» и «эпилогом». Они обобщают основные идеи всего цикла и придают ему структурную законченность. Наконец, главнейшее: во всех «очерках» участвуют и тем соединяют их два главных «действующих лица»: «город Крутогорск» и обозреватель его нравов «отставной надворный советник Николай Иванович Щедрин».

«Губернские очерки» вышли не только из реализма «натуральной школы», но еще больше из реализма Гоголя. В частности, образ «города» в «Губернских очерках» генетически связан с образами «города» в «Ревизоре» и «Мертвых душах». Однако, при всей близости этого родства, Крутогорск уже не отвлеченный гоголевский «город», куда «собрано в одну кучу все дурное». Вместе с тем это еще и не будущий салтыковский Глупов — беспощадный символ всех реакционных глубин и возможностей старой России. Крутогорск — как и непосредственно предшествующий ему

491

герценовский Малинов из «Записок одного молодого человека» — совершенно конкретный, «реально существующий и в то же время типически обобщенный дореформенный губернский город Российской империи. В этом «городе» — первом в знаменитой сатирической «топонимике» писателя1 — многое не только осуждается, но и начисто отрицается автором. В то же время для Крутогорска еще существует надежда на возможность «возрождения» (хотя сопровождаемая оговорками и сомнениями), тогда как для Глупова такая перспектива будет полностью исключена. Автор повествования признается, что он не равнодушен к Крутогорску, с которым многие годы была связана его судьба, что этот город «как-то особенно говорит» его «сердцу».

Обозрение крутогорской жизни «ведется» в «Очерках» «отставным надворным советником Щедриным», участником изображаемых недавних событий, оставившим о них свои «записки». Раздвоение автора на «рассказчика» (в данном случае «мемуариста») и «издателя», нашедшего рукопись, — прием, распространенный в литературе. Вспомним хотя бы «Повести Белкина», «Героя нашего времени» или «Вечера на хуторе близ Диканьки». Обращение к этому приему в «Очерках» было, вероятно, подсказано все тем же взглядом Салтыкова на труд писателя как на работу «исследователя», «аналитика», обязанного всегда иметь дело с конкретным и достоверным материалом, с «документами». Пользуясь маской «издателя» «записок», возникших по горячим следам событий, Салтыков как бы ставил читателя «Очерков» лицом к лицу с фактами и явлениями, почерпнутыми непосредственно из самой жизни2.

Однако «надворный советник Щедрин» — это не только условный персонаж, определенный прием в композиции произведения. Это вместе с тем и живущее в нем лицо, объективный художественный образ.

Правда, образ как бы дробится и множится в гранях нескольких характеристик, кажущихся с первого взгляда взаимоисключающими. С одной стороны, «автор записок» — всего лишь служилый обыватель Крутогорска. Он причастен всем «провинностям» местного чиновничества, не отделяет себя от него и даже в «прожектере» Живновском угадывает «нашего поля ягоду». Вместе с тем со страниц интимно-лирического «дневника» этого «обывателя» возникает автопортрет передового русского человека, воспитанного на умственных настроениях эпохи 40-х годов — настроениях Белинского, Герцена, Петрашевского, — но оказавшегося в «растлевающих»


1 См. в дальнейших произведениях: Глупов, Ташкент, Пошехонье, а также Брюхов, Навозный, Серединный и другие.

2 Жанровое определение «Губернских очерков» как доподлинных «записок» или «мемуаров» было широко распространено среди современников. Им пользовались (всегда, однако, подчеркивая типичность салтыковских образов) также Чернышевский и Добролюбов. Последний писал, например: «Публика признала действительность фактов, сообщаемых в повестях, и читала их не как вымышленные повести, а как рассказы об истинных происшествиях...» (Н. А. Добролюбов. Полн. собр. соч., т. III, стр. 120).

492

условиях далекой провинции перед трагически ощущаемой угрозой «примирения» с миром социального зла. С одной стороны, «автор записок» с уверенностью говорит о себе как о «вполне деловом человеке» и доказывает своим собеседникам необходимость и возможность приносить пользу в любой, хотя бы и самой малой сфере практической работы, которая для него является синонимом труда честного чиновника. С другой стороны, он с такой же решительностью признает себя, напротив того, «человеком негодным» к практической деятельности, потому что последняя необходимо требует сделок с «совестью» и «рассудком», а он «идеалист», отрицающий компромисс. Не меньший разнобой и в суждениях о Николае Ивановиче Щедрине его крутогорских знакомцев. По мнению помещика Буеракина, это «образцовый чиновник», неподкупный блюститель законности, «наш Немврод». В представлении же «его превосходительства» — губернатора — Николай Иванович «размазня» и «мямля», а не администратор; ведь он отвергает взгляд на чиновничество как на «высший организм».

Противоречивость характеристик не лишает, однако, образ «автора записок» ни жизненности, ни внутреннего единства. Она сходна со сложной целостностью идейных исканий и практического опыта самого Салтыкова в годы вятской ссылки. Биографический комментарий устанавливает, что из этого опыта писатель почерпнул многое, что отразилось в образе Николая Ивановича Щедрина. Но Салтыков, разумеется, не ставил перед собою задачу изобразить в «авторе записок» самого себя и свою жизнь в Вятке. Он резко протестовал, когда иные из современников, например Тургенев, склонны были порою приписывать ему такие намерения.

Его цель была иная. Он хотел придать изобразителю быта и нравов Крутогорска черты прогрессивно настроенного деятеля, «либерала», на практической работе1. Тип этот был крайне редок, а по существу утопичен в жизни тогдашнего русского общества, которое (как и отражающая его литература) в соответствии с действительностью выдвигало больше, среди носителей передовых взглядов, людей «благих порывов», чем положительных свершений. Салтыков же, и по свойствам «деловой складки» своей натуры, и по причастности к просветительским иллюзиям, которые в первые годы царствования Александра II объективно сближались с распространенными тогда реформистскими иллюзиями, высоко ценил в ту пору этот тип, в котором впоследствии совершенно разочаровался.

Поиски человека действия, способного преодолеть паралич практики, на который была обречена николаевским режимом демократически настроенная интеллигенция, велись Салтыковым в ту пору очень интенсивно. Они были неразлучны с внутренними сомнениями, проходили в спорах писателя с самим собою и, вероятно, с теми, с кем он делился своими мыслями. Указанные колебания явственно отразились в образе «автора записок», от лица которого часто, но далеко не всегда, говорит с читателями сам Салтыков.


1 Либералами в 50-е годы называли всех противостоявших крепостничеству и реакции сторонников оппозиционно-демократических взглядов, а не только представителей политической идеологии либерализма.

493

Как и в образе Никанора Затрапезного, от имени которого ведется мемуарная хроника «Пошехонской старины», последнего произведения писателя, в аналогичном образе его первой книги «свое» перемешано с «чужим», а вместе с тем дано место и «вымыслу».

Кроме того, роль выразителя собственных мыслей и настроений Салтыкова играет в «Очерках» не только некоторый знакомый ему господин, носящий имя Щедрина. Эту роль писатель поручает и другим действующим лицам, в том числе отрицательным персонажам. Собственно от себя он не говорит нигде.

В своей первой автобиографической записке, датируемой 1858 г., Салтыков счел нужным сообщить: «Для характеристики взгляда писателя можно указать на следующие очерки: „Скука”, „Неумелые” (конец), „Озорники” и „Дорога”». Обращаясь к названным рассказам, читатель убеждается, что лишь в первом и последнем из них выразителем настроений Салтыкова выступает «я» рассказчика, то есть Николай Иванович Щедрин. В очерке «Неумелые» (в конце его) эта роль передана «умному старику» мещанину Голенкову. Что касается «Озорников», то о взглядах писателя здесь следует судить по его резко отрицательному отношению к герою этого рассказа-монолога. Изображенный в «Озорниках» чиновник высшего порядка, яростный антидемократ, формалист, противник самобытности, теоретик и проводник ненавистного Салтыкову принципа «бюрократической централизации», предстает перед читателем законченным антиподом той фигуры практического деятеля, которую писатель пытался, в это время, создавать в литературе и в жизни.

В названных Салтыковым «очерках» читатель найдет «характеристику» преимущественно тех его взглядов, которые в перспективе дальнейшего развития писателя оказались преходящими, связанными с его тогдашней переоценкой общественно-преобразующих возможностей «честной службы». Конечно, сославшись в автобиографии 1858 г. только на эти взгляды, Салтыков тем самым подчеркнул важное значение, которое он придавал им тогда. И действительно, знание политической биографии автора «Губернских очерков» помогает кое-что понять в этом произведении. Но гораздо важнее знать, с каким общим мировоззрением подошел в своей первой книге писатель к изображению современной ему действительности.

Основа «концепции» русской жизни, художественно развернутой в «Губернских очерках», — демократизм. Причем это демократизм уже не отвлеченно-гуманистический, как в юношеских повестях 40-х годов, а исторически-конкретный, связанный с крестьянством. Салтыков полон чувства непосредственной любви и сочувствия к многострадальной крестьянской России, чья жизнь преисполнена «болью сердечной», «нуждою сосущею».

Салтыков резко отделяет в «Очерках» трудовой подначальный народ (крестьян, мещан, низших чиновников) как от мира официального, представленного всеми разрядами дореформенной провинциальной администрации, так и от мира «первого сословия». Народ, чиновники и помещики-дворяне — три главных собирательных образа произведения. Между ними, в

494

основном, и распределяется пестрая толпа, около трехсот персонажей «Очерков» — живых людей русской провинции последних лет николаевского царствования1.

Отношение Салтыкова к основным группам тогдашнего русского общества и метод их изображения различны. Он не скрывает своих симпатий и антипатий.

Представления писателя о народной жизни еще лишены социально-исторической перспективы и ясности. Они отражают крестьянский демократизм в его начальной стадии. Образ русского народа — «младенца-великана», еще туго спеленатого свивальниками крепостного права, — признается Салтыковым пока что «загадочным»; многоразличные проявления русской народной жизни — объятыми «мраком». Необходимо разгадать эту «загадку», рассеять «мрак». Следует узнать сокровенные думы и чаяния русского народа и тем самым выяснить, каковы же его моральные силы, которые могут вывести массы к сознательной и активной исторической деятельности (как просветитель Салтыков придавал этим силам особенное значение). Такова положительная программа Салтыкова в «Губернских очерках». Чтобы осуществить ее, Салтыков сосредоточивает внимание на «исследовании» преимущественно духовной стороны народной жизни.

В рассказах «В остроге» («Посещение первое»), «Аринушка», «Христос воскрес!» и в первых очерках раздела «Богомольцы, странники и проезжие» Салтыков пытается как бы заглянуть в самую душу народа и постараться понять внутренний мир «простого русского человека». В поисках средств проникновения в эту почти неисследованную тогда сферу Салтыков ставит перед собой задачу установить «степень и образ проявления религиозного чувства» и «религиозного сознания» в разных слоях народа. Но в отличие от славянофилов, подсказавших писателю формулировки этой задачи, реальное содержание ее не имело ничего общего с реакционно-монархической и православной идеологией «Святой Руси».

Под религиозно-церковным покровом некоторых исторически сложившихся явлений в жизни русского народа, таких, например, как хождение на богомолье или странничество, Салтыков ищет исконную народную мечту о правде, справедливости, свободе, ищет практических носителей «душевного подвига» во имя этой мечты.

Верный действительности, Салтыков изображает при этом и такие стороны народного характера, как «непрекословность», «незлобивость», «терпение», «покорность».

В первом же «вводном очерке» Салтыков заявляет, что хотя ему и «мил» «общий говор толпы», хотя он и ласкает ему слух «пуще лучшей итальянской арии», он «нередко» слышит в нем «самые странные, самые фальшивые ноты».

Речь идет тут о тяжкой еще непробужденности народных масс, их


1 Почти каждый из этих персонажей, как бы ни было мимолетно упоминание о нем, социально охарактеризован и профессионально определен.

495

темноте, гражданской неразвитости и, прежде всего, пассивности. В статьях, писавшихся одновременно с «Очерками» («А. В. Кольцов» и «Сказание о странствии <...> инока Парфения»). Салтыков объясняет эти и другие отрицательные черты народной жизни и психологии двумя главными причинами. Первая из них — историческая молодость русского народа, «находящегося еще в младенчестве». Вторая и основная — «искусственные экономические отношения», то есть крепостное право.

Впоследствии, когда демократизм Салтыкова достигнет своей зрелости, тема народной (крестьянской в первую очередь) пассивности — одна из главнейших в творчестве сатирика — воплотится в полном ожесточения образе Глупова. В «Губернских очерках» эта тема еще удерживается в равновесии эпического бытописания, проникнутого лиризмом и поэзией1. Этот ключ был нужен автору, чтобы нагляднее, эмоциональнее показать душевную красоту, богатство и силу простого русского человека.

Но отношение автора к «нашему прекрасному народу» свободно от идеализации отрицательных сторон крестьянского быта и психологии, в частности, от идеализации «народного смирения», в чем его неосновательно упрекали и упрекают иногда. Никто безошибочнее, чем Чернышевский и Добролюбов, не чувствовал любую фальшь, как бы ни была мала ее доза, когда дело касалось народа и отношения к нему. Оба же руководителя «Современника» высоко оценили образ народа в первой книге Салтыкова. «В одной страничке <...> рассказов из простонародной жизни Щедрина, — писал Чернышевский, — о народности собрано больше, чем во всех сочинениях Даля»2. А Добролюбов о тех же рассказах «Богомольцы, странники и проезжие» отозвался так: «Тут нет сентиментальничанья и ложной идеализации; народ является как есть, с своими недостатками, грубостью, неразвитостью»3.

Но автор «Губернских очерков» — подчеркивает Добролюбов — «любит этот народ, он видит много добрых, благородных, хотя и неразвитых или неверно направленных инстинктов в этих смиренных, простодушных тружениках»4. К народу он относится без всякого отрицания.

Положительная программа в «Очерках», связанная с раскрытием («исследованием») духовных богатств народного мира и образа родины, определила глубокий лиризм народных и пейзажных страниц книги, — быть может, самых светлых и задушевных во всем творчестве писателя.


1 «Сам чудачище Салтыков метит на художественность и поэзию», — указывал по поводу раздела «Богомольцы, странники и проезжие» X. В Дружинин в письме к В. П. Боткину от 10 сентября 1857 г. (Рукописное отд. Музея Л. Н. Толстого в Москве, I А/28 Бот.).

2 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. VII, стр. 983. Примечательно, что эта оценка была дана весной 1861 г. (в № 4 «Современника»), то есть в кульминационный момент революционной ситуации в стране.

3 Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в девяти томах, т. 2, Гослитиздат, М. — Л. 1962, стр. 145 (впервые: «Современник», 1857, № 12, отд. III, стр. 78).

4 Там же, стр. 144.

496

«Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! — обращается автор к Крутогорску и всей, стоящей за ним, России. — Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно и болезненно отдаются в моей душе».

Эти слова из «Введения» — слова почти гоголевские даже по языку — определяют строй всего произведения, в котором ирония и сарказм сосуществуют со стихией лиризма — лиризма не только обличительного, горького, но и светлого, вызванного глубоким чувством любви к народной России и к родной природе (см. особенно очерки «Введение», «Общая картина», «Отставной солдат Пименов», «Пахомовна», «Скука», «Христос воскрес!», «Аринушка», «Старец», «Дорога»).

Демократизм, как основа «концепции» русской жизни, развернутой в «Очерках», определил и отрицательную программу Салтыкова в его первой книге. Целью этой программы было «исследовать» и затем обличить, средствами сатиры, те «силы» в тогдашней русской жизни, которые «стояли против народа», сковывая тем самым развитие страны.

В первой книге Салтыкова преобладает еще «объективная» сатира в форме бытописания. Обличительной силы она достигает без резких карикатурящих заострений и смещений реальных пропорций критикуемых явлений или персонажей. Это еще в основном линия Грибоедова и Гоголя — Гоголя «Мертвых душ», — которая, впрочем, кое-где (например, в рассказе «Озорники») уже обнаруживает тенденцию к переходу в более сухую и жесткую, а вместе с тем более «субъективную» и страстную салтыковскую линию, когда сатирическая сущность изображения достигается гротескной или гиперболической резкостью деталей, когда смех становится более ожесточенным и беспощадным, гневным и казнящим.

Коренным социальным злом в жизни русского народа было крепостное право, охраняемое своим государственным стражем — полицейско-бюрократическим строем николаевского самодержавия.

В «Губернских очерках» относительно мало картин, дающих прямое изображение крестьянско-крепостного быта. Всего лишь несколько раз, и то мимоходом, за исключением лишь рассказов «Владимир Константинович Буеракин» и «Аринушка», указывается на продажу людей, на жестокое обращение помещиков с дворовыми и крестьянами, на некоторые бесчеловечные формы их подневольного труда. Объясняется это обстоятельство двумя причинами. С одной стороны, жизнь в недворянской, непомещичьей Вятке не могла снабдить Салтыкова запасом необходимых наблюдений1. А с другой — и это главное, — 1856—1857 гг., когда писались и печатались «Очерки», были годами начавшихся с новой силой крестьянских волнений


1 Писатель несколько раз указывает и в «Очерках», и в связанных с ними произведениях, что в Крутогорской губернии «нет помещиков» (например, в «Святочном рассказе», т. 3 наст. изд.; ср. также ниже прим. к стр. 11 «Введения»).

497

и панических слухов среди помещиков о предстоящем упразднении крепостного права. В соответствии с предписанием властей редактор «Русского вестника» Катков стремился не допускать на страницы своего журнала какие-либо намеки на положение крепостных крестьян и тем более изображение их борьбы со своими угнетателями, с классом помещиков.

При всем том обличительный пафос и основная общественно-политическая тенденция «Губернских очерков» проникнуты антикрепостническим, антидворянским содержанием, отражают борьбу народных масс против вековой кабалы феодального закрепощения. Вместе с «Пошехонской стариной», которой закончился творческий и жизненный путь писателя, «Губернские очерки» принадлежат к числу крупнейших антикрепостнических произведений в русской литературе.

Ленин писал: «Царское самодержавие есть самодержавие чиновников. Царское самодержавие есть крепостная зависимость народа от чиновников и больше всего от полиции»1. Угол атаки, избранный Салтыковым в его нападении на дореформенную бюрократию, позволил ему со всей убедительностью показать, что николаевская государственная администрация — администрация Сквозник-Дмухановских и Держиморд — могла вырасти только в атмосфере крепостничества, экономической основой которого был принудительный труд крепостной массы, а психологической сущностью — полное принижение личности одних, вынужденных к повиновению, и неограниченный произвол других, предназначенных, во имя сохранения существующего порядка, давить им подвластных.

Обнажая провинциальную изнанку парадной «империи фасадов» Николая I, рисуя всех этих администраторов — «озорников» и «живоглотов», чиновников — взяточников и казнокрадов, насильников и клеветников, нелепых и полуидиотичных губернаторов, Салтыков обличал не просто дурных и неспособных людей, одетых в вицмундиры. Своей сатирой он ставил к позорному столбу весь приказно-крепостной строй и порожденное им, по определению Герцена, «гражданское духовенство, священнодействующее в судах и полициях и сосущее кровь народа тысячами ртов, жадных и нечистых»2.

Не менее суров художественный суд автора «Очерков» и над дворянско-помещичьим классом — социальной опорой крепостничества.

Тот же Герцен характеризовал людей «благородного российского сословия» как «пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников», да «прекраснодушных» Маниловых, обреченных на вымирание. Салтыков как бы воплощает эти герценовские определения, привлекшие впоследствии внимание Ленина3, в серию законченных художественных образов или эскизных набросков.


1 В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 7, стр. 137 («К деревенской бедноте»).

2 А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. VIII, изд. АН СССР, М. 1956, стр. 252 («Былое и думы»).

3 Там же, т. XVI, стр. 171 («Концы и начала»). Ср. В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, изд. 5, т. 21, стр. 255 («Памяти Герцена»).

498

Спившийся с кругу и пустившийся в «прожектерство» отставной подпоручик Живновский; вымогательница и сутяжница госпожа Музовкина; «образованнейший» помещик-насильник Налетов, «повинный в умертвии черноборской мещанской девки»; «сентиментальный буян» Забиякин, всегда готовый «раскровенить» ближнего; мошенник и шулер Горехвастов; наконец, «талантливые натуры» — Корепанов, Лузгин, Буеракин, — не сумевшие найти общественно полезного применения своим способностям, растерявшие все свои живые начала и погрузившиеся в тину мелочей и праздной мечтательности, — таковы основные фигуры в «групповом портрете» российского поместного дворянства, созданном в «Губернских очерках».

На этом «портрете» «высший класс общества» нигде, ни разу не показан в цветении дворянской культуры, как в некоторых произведениях Тургенева и Толстого. Это везде лишь грубая, принуждающая сила или же сила выдохнувшаяся, бесполезная.

Глубоко критическое изображение русского дворянства в «Губернских очерках» положило начало замечательной салтыковской хронике распада правящего сословия старой России. Эту «хронику» писатель вел отныне безотрывно, вплоть до предсмертной «Пошехонской старины».

Отнеся все положительное в «Очерках» к народу, народному лагерю, а все отрицательное к лагерю противонародному, Салтыков со всей отчетливостью показал, на чьей стороне находятся его симпатии и антипатии.

При всем том за глубоко гуманными народолюбивыми побуждениями и намерениями писателя еще не стояла в «Очерках» вполне созревшая, до конца продуманная общественная программа. Главное заключалось в том, что демократизм Салтыкова еще лишен в это время сознания своего единства с крестьянской революцией. К этому сознанию писатель придет на более позднем этапе своей биографии — на этапе идейного сближения с «Современником» Чернышевского. Пока же это отсутствие реальной опоры для своего демократизма Салтыков пытается заменить надеждами на то, что на помощь крестьянству, народу — еще не готовым на данной ступени своего развития к самостоятельной борьбе, — может прийти само правительство, сама власть, провозгласившие либеральный курс. Лишь они — в тогдашнем представлении Салтыкова — способны защитить «Иванушек» от сословно-эгоистических притязаний хорошо организованной дворянско-помещичьей силы.

Теоретическим источником, питавшим эти заблуждения, было непонимание Салтыковым классовой природы государства. Это не была его индивидуальная ошибка. Такое непонимание было, в той или другой форме и степени, присуще всем просветителям и утопическим социалистам. Рассматривая исторически сложившуюся в России верховную власть как силу, стоявшую над обществом, Герцен писал в 1862 г.: «Императорская власть у нас — только власть, то есть сила, устройство, обзаведение; содержания в ней нет, обязанностей на ней не лежит, она может сделаться

499

татарским ханатом и французским Комитетом общественного спасения, — разве Пугачев не был императором Петром III?»1

Салтыков, как и Герцен, делал из этих ошибочных теоретических посылок ошибочные же выводы, будто Александр II, заявивший о предстоящих преобразованиях, пойдет в них так далеко, что может «начать человеческую эпоху в русском развитии»2. Отсюда призывы честно и со знанием дела служить правительству, помогать ему в его «борьбе со злом» крепостнического строя.

«Смею думать, — программно заканчивал Салтыков в 1856 г. «Введение» к «Очеркам», — что все мы, от мала до велика, видя ту упорную и непрестанную борьбу с злом, предпринимаемую теми, в руках которых хранится судьба России, — все мы обязаны, по мере сил, содействовать этой борьбе и облегчать ее»3.

Такая позиция — Салтыков в ближайшие годы отказался от нее, но смог изъять из произведения приведенные слова лишь в 1864 г., когда понадобилось 3-е издание «Очерков», — была не только приемлема, но и желательна для правительства, вынужденного в обстановке кризиса режима, после Крымской войны, искать опоры и содействия в либеральных кругах общества. Нет ничего удивительного поэтому, что представители так называемого правительственного либерализма, в том числе сам царь Александр II и его министр внутренних дел С. С. Ланской, а также известный впоследствии деятель крестьянской реформы Н. А. Милютин — «красный бюрократ», как его звали в охранительном лагере, — все они на первых порах сочли полезным произведение, содержавшее (дело шло о журнальной редакции) не только критику недостатков «государственной машины», но и призывы содействовать правительству в налаживании ее, сотрудничать с властью.

Когда в конце 1856 г. по настоянию министра юстиции, крайнего реакционера графа В. Н. Панина, «Губернские очерки» «повергнуты были на усмотрение государя», тот отозвался, что он «радуется появлению таких произведений в литературе»4. А в 1858 г., утверждая доклад Ланского, представлявшего Салтыкова на должность вице-губернатора в Рязани, Александр II, в ответ на замечание министра, которым тот хотел оградить себя, «что-де вот это тот самый Салтыков, который пишет и проч.», сказал: «И прекрасно; пусть едет служить, да делает сам так, как пишет»5.


1 А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. XVI, изд. АН СССР, М. 1959, стр. 223 (статья «Журналисты и террористы». — «Колокол», л. 141 от 15 августа 1862 г.).

2 Там же, т. XIII, М. 1958, стр. 207 (заметка «Не стыдно ли». — «Колокол», л. 10 от 1 марта 1858 г.).

3 Цитируется по второму отдельному изданию «Губернских очерков», М. 1857, стр. 14.

4 Запись в дневнике А. И. Артемьева (сослуживца Салтыкова) от 15 декабря 1856 г. — «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 431.

5 Рассказ Салтыкова, записанный 6 февраля 1882 г. М. И. Семевским. — Там же, стр. 527.

500

Либералы могли найти и находили в «Очерках» заявления, схожие с их девизами. Но, по существу, Салтыков наполнял эти призывы иным, чем либеральные идеологи и политики, содержанием. Правительство Александра II с его лозунгами «обновительной деятельности» могло найти и нашло в «Очерках» основания назначить их автора на ответственный административный пост. Но в Рязань поехал не обыкновенный царский чиновник, проводник очередного правительственного курса, а своего рода чиновник-утопист, жаждавший практически участвовать в работе на пользу народа, надеявшийся принести ему эту пользу на поприще государственно-административной деятельности.

Чтобы правильно представить себе характер воздействия первого крупного произведения Салтыкова на современников, необходимо указать на одно важное обстоятельство. Реформистские иллюзии в «Очерках» — то, что в них принадлежит не демократизму, а либерализму, — воплощены собственно лишь в образе «автора записок», образе, в значительной степени субъективном. Именно рассуждения и замечания Николая Ивановича Щедрина, относящиеся к поискам социального дела, «практики», грешат формулировками, политический смысл которых не выходит за пределы либерализма.

Но в целом, всем объективным художественным содержанием своих «Очерков» Салтыков не только отвергает либерально-просветительскую идеализацию государственно-административного аппарата самодержавия и клеймит в серии обличительных «биографий» его служителей-чиновников, но и резко противопоставляет дворянско-помещичьему и чиновничье-казенному пафосу «государственной России» демократическое чувство непосредственной любви к родине и к ее простому трудовому люду.

И, разумеется, огромность успеха «Губернских очерков» при их появлении объяснялась не призывами автора содействовать преобразовательным начинаниям власти. Такие призывы раздавались в ту пору со всех сторон. Главная причина успеха была в силе впечатления от салтыковской критики современной русской жизни, — критики, богатой и мыслью, и достоверностью реалистических наблюдений действительности, и внутренним огнем убеждения, и художественной яркостью красок, и лиризмом негодования.

В атмосфере начавшегося демократического подъема и возбуждения «Губернские очерки» сразу стали центральным литературно-общественным явлением.

Уже в своем отклике на первые четыре «губернских» очерка, только что появившиеся, Чернышевский с присущим ему чутьем общественно-политической обстановки выразил «уверенность» в том, что «публика наградит своим сочувствием автора». По мере выхода очередных книжек «Русского вестника» Чернышевский отмечает в кратких упоминаниях неуклонное нарастание предсказанного им интереса общества к салтыковским рассказам. А статью, специально посвященную «Очеркам», он начинает с

501

признания всеобщности и громадности успеха обличительного произведения Салтыкова1.

С заявления о том, что «Очерки» «встречены были восторженным одобрением всей русской публики», начинает свою статью о салтыковском произведении и Добролюбов2.

Эти свидетельства — авторитетнейшие уже по одним именам их авторов — подтверждаются множеством показаний других современников.

«„Русский вестник” идет в гору <...> особливо в последних книжках, — сообщает сыну М. С. Щепкин, — „Губернские очерки” чрезвычайно живы и верны — о них теперь всеобщая молва»3. «Читающий мир занят <...> „Русским вестником”, где печатаются „Губернские очерки” Щедрина. Его уж ставят выше Гоголя...» — записывает 28 декабря 1856 г. в свой дневник Е. А. Штакеншнейдер4. «Я виделся на днях с Салтыковым, автором „Провинциальных <!> очерков”, производящих фурор», — пишет И. С. Тургеневу в Париж 20 января 1857 г. M. H. Лонгинов5. «Успех „Русского вестника” невероятный, небывалый, — извещает А. И. Герцена в письме от 28 февраля Н. А. Мельгунов и поясняет: — Но знаешь ли отчего? По милости Щедрина (провинциальные <!> очерки)...»6

Очень скоро все нарастающий успех «Очерков» прокладывает им дорогу и к низовому читателю — сначала столичному. О «совершенном восторге» этого читателя — «петербургских любителей и любительниц приятного, увлекательного, но вместе с тем и чрезвычайно сатирического чтения» — доносит в III Отделение один из секретных агентов в записке от 26 октября 1857 г. При этом он добавляет: «О Салтыкове вообще многие здесь того мнения, что если он даст еще больше воли своему перу и цензура не укоротит его порывы, то незаметным образом может сделаться вторым Искандером»7.

Из столиц успех «Очерков» быстро распространился по всей России. Только что вернувшись из-за границы, Лев Толстой — он пробыл там полгода — первым делом берется за чтение вышедших в его отсутствие первых двух томов «Очерков», толки о которых встретили его на родине, а может быть, и среди русских за границей. Он заносит в дневник запись о


1 «Современник», 1856, № 10 и 12 («Заметки о журналах»); 1857, № 3 (отзыв на «Собрание писем царя Алексея Михайловича») и № 6 (статья о «Губернских очерках»). См. Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, стр. 704 и 727; т. IV, стр. 254 и 263.

2 «Современник», 1857, № 12 (статья о «Губернских очерках»). См. Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в девяти томах, т. 2, М. — Л. 1962, стр. 119.

3 «М. С. Щепкин. Записки. Письма. Современники о М. С. Щепкине». Составил А. Клингин, М. 1952, стр. 17.

4 Е. А. Штакеншнейдер. Дневник и записки, «Academia», M. — Л. 1934, стр. 145.

5 «Сборник Пушкинского дома на 1923 г.», Л. 1922, стр. 180.

6 «Литературное наследство», т, 62, М. 1955, стр. 346.

7 Центр, гос. архив Октябрьской революции, ф. 109, оп. 95, д. 245 («Толки и слухи»).

502

своих первых впечатлениях: «Дома, читаю. Салтыков талант, серьезный»1.

На пути из ссылки на родину, на волжском пароходе спешит познакомиться с «Очерками» Тарас Шевченко. На великого украинского демократа производит сильное впечатление салтыковская защита трудового народа, мужика — «поруганного бессловесного смерда» — от царских чиновников, «этих бездушных, холодных, этих отвратительных гарпий»2.

О широком интересе, который возбудили «Губернские очерки», и об оживленных толках, которые они вызвали в разнообразных кругах русской провинции, начиная от помещиков и кончая мелким чиновничеством, низшим духовенством, даже мещанством, сообщают в своих воспоминаниях Л. Ф. Пантелеев, С. Н. Егоров, Н. А. Белоголовый, В. И. Танеев и другие мемуаристы3.

Наиболее острый интерес был, естественно, проявлен к «Очеркам» в том городе и в той губернии, которые дали писателю жизненную основу для большинства образов и картин произведения. М. И. Шемановский, институтский товарищ Н. А. Добролюбова, писал ему из Вятки в марте 1859 г., что «Очерки» «известны по всей Вятской губернии», известны даже «станционным смотрителям и ямщикам почтовым»4.

Следствием необыкновенного успеха «Очерков» было то, что неизвестное до тех пор имя Салтыкова или, правильнее здесь, Щедрина сразу сделалось одним из самых популярных и стало в ряд с именами тогдашних литературных корифеев — Тургенева и Гончарова, Толстого и Григоровича.

Пришедшая к «Очеркам» и их автору слава выражалась в самых разнообразных формах.

Актеры обеих столиц, а также провинции, в том числе такие знаменитые, как Щепкин, Садовский и П. Григорьев, просят у Салтыкова разрешения ставить в дни своих юбилеев сцены и монологи из его «Очерков» или же инсценировки его рассказов, и эти спектакли с успехом идут и в московском Малом театре и в петербургском Александринском, а также в театрах Казани, Ярославля, Томска и других городов. Известный художник Е. Е. Бернардский выражает желание — оно отклоняется Салтыковым — награвировать и издать его портрет. Еженедельный журнал «Сын отечества» заводит со второй половины 1857 г. специальный отдел


1 Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч, т. 47, стр. 150. К каким именно рассказам относится эта запись от 2 августа 1857 г., неизвестно. Скоро Толстой изменил свое отношение к «Очеркам» и ко всему «щедринскому направлению».

2 Тарас Шевченко. Собр. соч. в пяти томах. Под ред. М. Рыльского и Н. Ушакова, т. V, M. 1949, стр. 157.

3Л. Пантелеев. Забытый юбилей. — Газета «Речь», П. 1917, № 8, 8 января; «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 443, 618—619.

4 «Материалы для биографии Н. А. Добролюбова, собранные в 1861—1862 гг. <Н. Г. Чернышевским>«, т. I, М. 1890, стр. 498. В этом письме Шемановский называет Вятку «Крутогорском».

503

иллюстраций к «Очеркам». Отдельные издания произведения — первое разошлось в течение одного месяца — выдаются в награду ученикам на годичных актах в гимназиях. Сообщения об «Очерках», затем выборочные, а вскоре и полные переводы произведения появляются на Западе — на английском, итальянском, немецком, французском, польском, венгерском и чешском языках.

Редакции почти всех столичных журналов приглашают Салтыкова в сотрудники. Отвечая на сделанные предложения, он участвует или дает согласие участвовать в восьми журналах и сборниках: «Русском вестнике», «Библиотеке для чтения», «Современнике», «Атенее», «Русской беседе», «Молве», в задуманных, но неосуществленных сатирической газете «Правда» Некрасова и «Орловском сборнике» своего приятеля И. В. Павлова. Хлопочет о привлечении его к сотрудничеству и редактор известного в ту пору журнала «Сын отечества» А. В. Старчевский1. А когда Ив. Панаеву, старавшемуся, по настоянию Чернышевского, «приобресть Щедрина»2 для «Современника», не удалось довести переговоры до практического результата, к Салтыкову с визитом приехал летом 1857 г. сам Некрасов, только что вернувшийся из-за границы, где он пробыл почти год3.

В крайне правых кругах правительства и общества не раз предпринимались попытки остановить или по меньшей мере приостановить шумное шествие по стране «надворного советника Щедрина» с его «Очерками». При этом для устрашения не раз пускались в ход аналогии с Герценом и его «Колоколом». Генерал и публицист Н. Б. Герсеванов видел в авторе «Очерков» «подражателя гениальному фанатику Дидероту». Начальник Виленского жандармского округа Куцинский относил Салтыкова к «домашним Герценам, которые едва ли не опаснее лондонского». Министр юстиции граф В. Н. Панин также утверждал, что направление «Губернских очерков» «поведет к статьям Герцена». Глава же цензуры кн. П. А. Вяземский обращал во «всеподданнейшем докладе» внимание самого царя на «крайне обличительный тон» салтыковской книги4. Однако в обстановке «кризиса верхов» и либерального лавирования власти попытки отдельных представителей реакции наложить запрет на распространение обличительного произведения Салтыкова остались практически безрезультатными.


1 Это видно из обращения А. В. Старчевского к В. Р. Зотову в письме от 19 декабря 1856 г.: «Вот еще к Вам величайшая просьба: говорят, Вы очень хороши с Салтыковым; нельзя ли от него достать что-нибудь для «Сына отечества»?» (ИРЛИ, ф. 548, оп. I, № 225, л. 17 об.).

2 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч, т. XIV, М. 1949, стр. 338.

3 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 182.

4 Н. Яковлев. Жандармы о «Губернских очерках». — «Известия», 1939, № 107, 10 мая (Герсеванов); А. И. Герцен. Полн. собр. соч. Под ред. М. Лемке, т. VIII, стр. 536 (Куцинский); «Голос минувшего», 1913, кн. 5, стр. 237 (Панин); ЦГИАЛ, ф. 773, 1862, д. 103, л. 241 об. («Записка кн. Вяземского о направлении литературы от 1857 г.»).

504

Огромный успех «Очерков» был реальной силой, вокруг которой и за обладание которой сразу же возникла борьба тогдашних общественных групп и направлений. Борьба эта породила, в частности, довольно обширную критическую литературу — обширную, впрочем, по количеству названий, а не по объему и солидности статей. Не только в столицах, но и в провинции не было журнала или газеты (с литературными отделами), которые бы не поместили статьи, заметки об «очерках» или какого-либо читательского отклика. Даже официальный орган «Русский инвалид» и заграничный официоз газета «Le Nord» выступили со статьями о произведении «молодого автора гоголевской школы»1.

Печать встретила «Очерки» хвалебно. Единичные исключения лишь оттеняли господствующий тон признания. И по-своему прав был критик В. Р. Зотов, заметивший по поводу одного отрицательного отзыва: «Для полной известности г. Щедрина недоставало до сих пор лишь хулителя его книги. Г-н Н. Б<унако>в взял на себя эту роль»2.

Однако за внешним единством похвал и одобрений в адрес «Очерков» таились глубокие принципиальные различия в подходе к произведению. В своеобразии критических оценок отражалась сложность идейной борьбы.

Вторая половина 50-х годов, канун революционной ситуации и падения крепостного права, была временем быстрого идеологического оформления и одновременно начавшегося размежевания двух основных направлений в русской общественной мысли середины XIX в. — буржуазно-дворянского либерализма и крестьянского демократизма.

И либералы и демократы действительно встретили доброжелательно и оценили высоко произведение, завладевшее вниманием всей читающей России. Но оценили они его с разных позиций и по-разному определили его основную политическую тенденцию: одни — как ведущую в стан либеральных «обновителей» существующего строя, другие — в стан борцов за полное решительное преобразование этого строя.

Отсюда такая на первый взгляд трудно объяснимая картина, когда среди деятелей, приветствовавших «Губернские очерки» в печати и вне ее, мы видим представителей самых различных классов и общественно-политических групп того времени: крестьянских демократов Чернышевского и Добролюбова, дворянских либералов Дружинина и Безобразова, славянофилов Константина Аксакова и Кошелева, противника обличительной литературы Льва Толстого, «почвенника» Достоевского, откупщика-миллионера Кокорева, священника-публициста Беллюстина, наконец царя


1 «Le Nord», 1857, № 56 от 27 февраля, Брюссель. Корреспонденция из Петербурга, подписанная инициалом «О». Отзывы о «Губернских очерках», появившиеся в России, весьма полно, хотя и не исчерпывающе, учтены в книге. Л. М. Добровольский. Библиография о М. Е. Салтыкове-Щедрине. 1843—1917, изд. АН СССР, М. —Л. 1961 (см. по указателю).

2 «Обзор литературных журналов». — «Сын отечества». 1857, № 42, 20 октября, стр. 1024. Авторство В. Р. Зотова устанавливается содержанием письма к нему А. В. Старчевского от 17 октября 1857 г. (ИРЛИ, ф. 548, оп. 1, № 225, л. 33).

505

Александра II и других руководителей правительственного либерализма1.

Чтобы правильно понять эту картину, необходимо принять во внимание еще одно существенное обстоятельство.

«Губернские очерки», создававшиеся по частям в течение примерно пятнадцати месяцев (а не трех-четырех, как обычно сообщается), отнюдь не являются произведением, написанным в одной тональности и едином ключе. В них, напротив того, отчетливо прослеживается (особенно если читать рассказы в порядке их написания) развитие взглядов, замыслов, художественного метода писателя, и очень интенсивное, в эту пору быстро развивавшихся общественных событий, в поток которых с головой ушел писатель, страстно искавший свое место в современности2.

Учитывать динамику идейно-художественного пути Салтыкова в период писания и печатания «Очерков» необходимо при любом обращении к суждениям современников о первой его книге. Ведь подавляющее большинство этих суждений относится не ко всему произведению, а к отдельным его разделам и даже единичным рассказам и образам. И выносились эти суждения в быстро менявшейся общественной обстановке. Очевидно, что односторонне обобщать такие частные суждения нельзя. Одной же из наиболее показательных «кривых» в творческой истории «Очерков» является спад, затухание в них линий, связанных — идеологически и стилистически — с так называемой обличительной литературой и ее политическим эквивалентом — реформизмом.

Обличительная литература, «зачинателем» и «патриархом» которой современники единодушно, но неосновательно считали Салтыкова с его «Очерками», возникла в качестве одной из форм либерального движения середины — конца 50-х годов, в период острого кризиса самодержавно-крепостнического режима. В ту пору она входила в общий строй буржуазно-демократической оппозиции этому режиму и была исторически прогрессивной. Революционные демократы Чернышевский и Добролюбов, Герцен и Шевченко приветствовали «обличителей». Документально яркие картины чиновничьего произвола и хищений, появлявшиеся из-под пера целой армии писателей-обличителей — Елагина и Селиванова, Мельникова-Печерского и Львова и многих других, — жадно читались всей низовой грамотной Россией. С точки зрения революционных демократов эти обличения, хотя их авторы и не связывали рисуемых ими картин произвола и грабительства с общими политическими порядками тогдашней России, являлись хорошим агитационным средством в подготовке борьбы с самодержавно-помещичьим строем.


1 Но уже в начале 60-х годов официальные документы, определявшие литературную политику самодержавия, относили «Губернские очерки» к направлению «бюрократической скандалезной хроники». См.: Мих. Лемке. Эпоха цензурных реформ 1859—1865 годов, СПб. 1904, стр. 489—490.

2 См. об этом: А. С. Бушмин. Сатира Салтыкова-Щедрина, изд. АН СССР, М. —Л. 1959, стр. 28—31.

506

Но вскоре положение изменилось.

После известных царских рескриптов от ноября и декабря 1857 г., означавших практический приступ правительства к крестьянской реформе, политическая обстановка в стране стала быстро накаляться. Либеральное движение в условиях резкого обострения классовой борьбы, в условиях назревавшей революционной ситуации, стало постепенно превращаться в опору правительственной и помещичьей реакции.

С другой стороны, правительство Александра II и либералы, и раньше усматривавшие в обличениях частных злоупотреблений и отдельных носителей власти своего рода клапан для ослабления силы демократической критики режима, укрепились на этих позициях. Они хотели бы откупиться от революции, уже стучавшейся в двери, «гласностью», «обличительством». Отсюда поощрение «обличителей» в либеральной критике и «сверху».

Первые рассказы салтыковских «Очерков», вошедшие впоследствии в раздел «Прошлые времена» и близкие к ним, были действительно причастны «обличительной» литературе, которую Тургенев называл также «исправительной» и «полицейской», а Добролюбов (позднее) — «юридической». Эти рассказы всецело погружены в грубый и грязный мир чиновничьего произвола и беззакония, которые рисуются еще преимущественно с внешней стороны: разрабатываемые здесь мотивы взяток, вымогательства, кляузы были в самом деле характерны для «обличительного жанра».

Однако в последующих «очерках» Салтыков уже поставит перед собой задачу осветить мир чиновничьего произвола и хищений не извне, лишь со стороны уголовно наказуемых или морально осуждаемых фактов, как в «рассказах подьячего», а изнутри. Он займется, особенно пристально в рассказе «Первый шаг», одном из лучших в «Очерках», материальными условиями и зависящей от них психологией чиновничьего быта, чем не занимались «обличители». Тем самым он подведет читателя к вопросу о коренных причинах испорченности и неспособности администрации в тогдашней России. Как художник он даст много материала, позволяющего усматривать эти причины не в частном, индивидуальном, а в общем — в несовершенстве всего существующего «порядка вещей» (что в первую очередь и подчеркнут в своих отзывах Чернышевский и Добролюбов). Вместе с тем, развертывая все шире и шире художественное полотно произведения, Салтыков больше и плотнее начнет заполнять его изображением не чиновничьей только, но всей «губернской» и «уездной» России — помещичье-дворянской, купечески-торговой, мещанской, а главное, народно-крестьянской — крепостной, раскольничьей, страннической, острожной.

Демократическая струя, пробивавшаяся в первых «очерках» сквозь обличительное бытописание («дагерротипичность») и реформистские надежды, превратилась в сильный поток, наполнивший глубоким содержанием основные образы произведения. И если первый том «Очерков» был еще действительно больше всего книгой о плохой бюрократии и содержал рецепты ее исправления, то во втором и третьем томах Салтыков возвысился до глубоко критических, художественно обобщенных образов

507

всевластного чиновничества и безответственной администрации, бесполезных строительству новой жизни дворян-помещиков и пока безгласного, угнетенного, но богатого скрытыми силами народа.

Либеральная критика с наибольшим энтузиазмом приветствовала ранние рассказы в «Очерках», находя и односторонне обобщая в них, как и в других рассказах, тот материал, который был близок ее собственной позиции. Первым, кто выступил публично с критическим разбором начавшихся печатанием «Очерков» — «Введения» и первых семи рассказов, — был А. В. Дружинин, дворянский либерал, поборник «светлого», «успокоительного» искусства. В его статье, напечатанной в декабрьском номере «Библиотеки для чтения» 1856 г., Салтыков получил одновременно и комплименты и предупреждения, в которых звучало порицание. Критик хвалил автора за то, что на «служебные интересы» он глядит «глазом полезного и практического чиновника». «Читатель видит и понимает очень хорошо, — писал Дружинин, —что рука, набросавшая портрет какого-нибудь вредного Порфирия Петровича, сумеет и в жизни поймать Порфирия Петровича, взять его за ворот и предать в руки правосудия, назло всем козням виноватого». Вместе с тем Дружинин предупреждал Салтыкова, уже предчувствуя глубину его будущей социальной критики, что он «может вдаться в односторонность взгляда», стать вполне «дидактиком» и уйти от пушкинских заветов «артистизма», поэзии, во имя «односторонне» понятого Гоголя.

Либеральная критика смотрела или предпочитала смотреть на книгу Салтыкова, исходя преимущественно из провозглашенной им во «Введении» декларации содействия правительству в его «борьбе со злом»1.

Объективное же художественное содержание произведения, отрицавшее эту реформистскую декларацию, либо замалчивалось, либо, вслед за Дружининым, трактовалось как «односторонность» и «дидактика».

Взгляд либералов, желавших ограничить силу и глубину салтыковской критики действительности рамками реформистской идеологии и примиряющей сатиры, которая бы уравновешивала «добро» и «зло», ярко выразила одна из представительниц этого круга М. Ф. Штакеншнейдер, хозяйка известного в Петербурге конца 50-х годов литературного салона. В письме к Я. П. Полонскому от 7/19 октября 1857 г., посвященном обличительной литературе, она писала: «Если бы у Гоголя не было так много и часто бездарных последователей, его сатира принесла бы более пользы. Но от разбавления водицей его едкие лекарства потеряли свою силу. Щедрин своими меткими очерками подновил приемы, но и за ним фаланга подражателей уничтожит его благое влияние, да и сам он повторяется слишком часто. Сделав операцию, должно обливать рану чистой водицей, а не


1 Так, например, критик «Сына отечества» (В. Р. Зотов) писал в № 19 этого журнала за 1857 г. (стр. 449): «...слова, которыми г. Салтыков оканчивает введение в свои «очерки», тотчас же ставят критику и читателей на ту точку, с которой должно смотреть на его книгу, объясняют ее цель и значение».

508

растравлять ее едким веществом. Скорее заживет. <...> У нас зло только плесень, которую можно ложечкой снять. Для этой операции довольно наших двух гогартов — Гоголя и Щедрина.

Отчего, прочитав проповеди английской литературы, в душе как будто чего-то прибавляется, как-то веселее и охотнее смотришь на жизнь? Не оттого ли, что английские писатели рядом с грустной картиной человеческих пороков выставляют и другие, более утешительные: от этих противоположностей краски тех и других становятся ярче и зло кажется отвратительнее. У нас же, читая «Очерки», забываешь, что есть на свете и добрые люди...»1

Так, признание того, что было в «Очерках» преходящей слабостью писателя-демократа, перебивалось враждой к тому, что было в них силой, предвещавшей будущую мощь салтыковской сатиры.

Эту ведущую силу еще не вполне созревшего и осознавшего себя таланта увидели и разъяснили русскому обществу, а отчасти и самому Салтыкову революционные демократы Чернышевский и Добролюбов.

Вместе с тем они поставили обличительное произведение вернувшегося из ссылки писателя в строй борьбы против существовавших в России порядков.

Чернышевский написал статью о первых двух томах «Губернских очерков». Добролюбов, как бы продолжая начатый критический разбор, — о третьем томе. Обе статьи появились в «Современнике» 1857 г.; первая — в июне, вторая — в декабре. Кроме того, и Чернышевский и Добролюбов оставили ряд отзывов об «Очерках» в других своих статьях, а также в письмах. Отзывы эти датируются 1856—1861 гг. Они показывают, что, в обстановке быстро развивавшихся событий этого бурного пятилетия, восприятие и оценки руководителями «Современника» общественно острого произведения сложились не сразу и были далеки от неподвижности. Особенно наглядно это прослеживается по замечаниям Добролюбова, разбросанным в его статьях 1858—1861 гг. Эта динамика — несомненный факт, который необходимо учитывать, чтобы односторонне не обобщать отдельные, иногда полемически заостренные суждения, относящиеся к разному времени и связанные с конкретными фактами идейной борьбы эпохи (особенно со спорами 1859 г. об обличительной литературе).

В 1856 г. и Чернышевский и Добролюбов дали исключительно высокую оценку «Губернским очеркам». Они не считали тогда Салтыкова своим полным единомышленником. Руководители «Современника» понимали, что автор «Очерков» еще верил в мирные пути прогресса, а они — в революцию. Он еще апеллировал к верховной власти, а они — к народным массам. Салтыков оптимистически полагал, что обличаемые им порядки уже обречены на гибель заявленными правительством реформами. Он назвал эти порядки «прошлыми временами» и даже устроил им «похороны» в заключительном очерке «Дорога». Руководители «Современника», не


1 ИРЛИ, 12613 LXX б. 7, лл. 52—55 об. Подчеркнуто мною. — С. М.

509

верившие в реформы и державшие курс на срыв их, осудили эти наивные иллюзии. Статья Чернышевского первоначально заканчивалась «строгим порицанием» этой «важной ошибки, или недостатка, или заблуждения» автора «Очерков», поторопившегося со своими «похоронными желаниями»1. По тактическим соображениям, чтобы не оттолкнуть от «Современника» шедшего к нему писателя, Чернышевский воздержался от опубликования своего «строгого порицания». Он вычеркнул это место в корректуре при подписании статьи к печати. Добролюбов, менее Чернышевского склонный к тактическим компромиссам, все же указал Салтыкову на эту «важную ошибку». Однако он уже имел возможность напомнить о ней как об ошибке, в какой-то мере понятой писателем. «Не дальше как в прошлом году, — писал Добролюбов, — сам господин Щедрин похоронил прошлые времена. Но вот опять все покойники оказались живехоньки и зычным голосом отозвались в третьей части «Очерков» и в других литературных произведениях последнего времени»2.

Реформистские надежды в «Губернских очерках» не помешали Чернышевскому и Добролюбову дать произведению высокую оценку с точки зрения основных политических задач, стоявших перед формирующимся лагерем русской революционной демократии. В объективном художественном содержании «Очерков» они увидели не просто обличение «плохих» чиновников с целью замены их «хорошими» и не бытовые мемуары о губернской жизни, а произведение, богатое социальной критикой. Эта глубокая критика и жар негодования, пронизывающий ее, были, в представлении руководителей «Современника», действенным оружием в борьбе против самодержавно-помещичьего строя. И они блестяще использовали это оружие. При этом все общественно-политические вопросы и цели статей Чернышевского и Добролюбова были поставлены и разработаны ими не во внешней связи с рассматриваемым произведением («критика по поводу»), а исходя из анализа художественного материала, исходя из проницательно угаданного своеобразия салтыковского реализма и творческой индивидуальности писателя, полностью еще не развернувшихся в его первой крупной вещи.

Статья Чернышевского открывалась словами о «духе правды», наполняющем произведение, — правды «очень живой», «очень важной» и «часто очень горькой». Путь к изображению «горькой правды» русской действительности проложил в литературе Гоголь. И Чернышевский сразу же определяет Салтыкова как последователя и продолжателя, в новых исторических условиях, гоголевского реализма. Затем Чернышевский ставит вопросы: с каким чувством надобно смотреть на отрицательных героев «Очерков», должно ли ненавидеть или жалеть их? «надобно ли считать их людьми дурными по своей натуре или полагать, что дурные их качества развились вследствие некоторых обстоятельств, независимо от их воли»?


1 Н. Г. Чернышевский. Полн., собр. соч., т. IV, стр. 929.

2 Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в девяти томах, т. 2, М. —Л. 1962, стр. 140.

510

В этих вопросах содержится формулировка основной задачи, которую поставил перед собой критик: показать нерасторжимую связь рисуемых в «Очерках» картин чиновничьего произвола и грабительства, помещичьего своеволия и насилия с общими порядками тогдашней России.

В русле этой же темы о социально-политической обусловленности, психологии и поступков героев «Очерков» находится и главный тезис статьи Добролюбова. Формулировка тезиса гласит: «Русское общество разыграло в некотором роде талантливую натуру».

В созданных Салтыковым образах «талантливых натур», олицетворяющих печальную судьбу людей, смотрящих на жизнь не реалистически, а сквозь призму своего воображения и праздной мечтательности, Добролюбов увидел яркое отражение «господствующего характера тогдашнего русского общества», усмотрел критику бессилия дворянского либерализма. Добролюбов воспользовался этой художественной критикой для сурового публицистического суда над обществом, которое именно в это время после царских рескриптов, означавших практический приступ правительства к крестьянской реформе, совершало первые шаги по пути «измен либерализма» (Ленин), по пути поворота от недавнего восторженного сочувствия всяким «реформам» и «прогрессам» к поддержке существующего строя, к участию в разработке и пропаганде охранительной идеологии.

Таким образом, руководители «Современника» преследовали в своих выступлениях о «Губернских очерках» в первую очередь публицистические цели. Они сделали политические выводы из художественного произведения. И это были выводы революционно-демократические. Сделать же такие выводы оказалось возможным лишь потому, что уже в своей первой книге Салтыков ярко обнаружил позицию писателя, выступающего не только «объяснителем», но и судьей и «направителем» жизни — в сторону широких демократических идеалов; он показал себя художником-новатором в подходе к изображению общественного зла и «нестроения жизни».

Политические цели статей Чернышевского и Добролюбова не помешали, а помогли им дать глубокое разъяснение всех этих вопросов, относящихся уже к литературному анализу произведения.

«Он писатель по преимуществу скорбный и негодующий», — определил Чернышевский образ автора «Очерков». Главное же своеобразие таланта Салтыкова и Чернышевский и Добролюбов увидели в умении писателя изображать «среду», материальные и духовные условия жизни общества, в его способности угадывать и раскрывать черты социальной психологии в характерах и поведении как отдельных людей, так и целых общественно-политических групп. Именно это своеобразие реализма «Очерков» позволило руководителям «Современника» использовать салтыковские обличения для пропаганды революционно-демократического просветительского тезиса: «Отстраните пагубные обстоятельства, и быстро просветлеет ум человека и облагородится его характер»1.


1 Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. IV, стр. 267.

511

«Гоголь, — писал Герцен, — приподнял одну сторону занавеси и показал нам русское чиновничество во всем безобразии его; но Гоголь невольно примиряет смехом: его огромный комический талант берет верх над негодованием»1.

У Салтыкова, напротив того, уже в первой его книге, несмотря на лиризм многих страниц, преобладает негодование, и это негодование вместе с новым подходом писателя к изображению «пороков и зла жизни», которые он видит не в испорченности отдельных людей, а в природе общественного строя, дали основание Чернышевскому и Добролюбову усмотреть в «Очерках» качественно новые элементы в развитии русского критического реализма. «Щедрин, — указывал Чернышевский, — вовсе не так инстинктивно смотрит на взяточничество — прочтите его рассказы «Неумелые» и «Озорники», и вы убедитесь, что он очень хорошо понимает, откуда возникает взяточничество, какими фактами оно поддерживается, какими фактами оно могло бы быть истреблено. У Гоголя вы не найдете ничего подобного мыслям, проникающим эти рассказы»2.

А Добролюбов, развивая и обобщая эти наблюдения, но уже в сопоставлении реализма Щедрина в «Очерках» с реализмом не Гоголя, а Тургенева, указывает, что «тургеневская школа» не сумела воспользоваться выдвинутым ею «хорошим и очень сильным» мотивом: «среда заедает человека». «Изображение среды”, — заявляет Добролюбов, — приняла на себя щедринская школа...»3

Таким образом, в статьях и отдельных высказываниях руководителей «Современника» о «Губернских очерках» было дано наиболее правильное для своего времени революционно-демократическое осмысление самого произведения. Вместе с тем на его материале были поставлены важные вопросы дальнейшего развития литературы русского критического реализма.

В беседах со своим другом H. А. Белоголовым Салтыков говорил ему, что по возвращении из Вятки в Петербург он чувствовал, что «последовательная и убежденная логика Чернышевского не оставалась на него без влияния»4. Нет сомнения, что это признание относится также и к мыслям Чернышевского о «Губернских очерках» — произведении, которому суждено было сразу получить признание в качестве одного из крупных явлений русской литературы.


1 А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. VIII изд. АН СССР М. 1956, стр. 252 («Былое и думы»)

2 Н. Г.Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, М. 1948, стр. 267.

3 Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в трех томах, т. 3 M. 1952 стр. 73.

«М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников» стр. 607. Влияние это сказалось и непосредственно на той дополнительной авторской работе над текстом «Губернских очерков», которая была произведена Салтыковым в конце 1863 г. при подготовке третьего отдельного издания этой книги (изъятие мест, отражающих реформистские иллюзии автора конца 50-х годов, и др. — см. об этом стр. 500, 517—518, 521.

512

«„Губернскими очерками“, — заканчивал Чернышевский свою статью, — гордится и долго будет гордиться наша литература. В каждом порядочном человеке русской земли Щедрин имеет глубокого почитателя. Честно имя его между лучшими, и полезнейшими, и даровитейшими детьми нашей Родины. Он найдет себе многих панегиристов, и всех панегириков достоин он. Как бы ни были высоки похвалы его таланту и знанию, его честности и проницательности, которыми поспешат прославить его наши собратия по журналистике, мы вперед говорим, что все эти похвалы не будут превышать достоинств книги, им написанной»1.

С этой оценкой «Губернские очерки» вошли в большую русскую литературу, с этой оценкой они живут в ней до сих пор.

II

Настоящее издание «Губернских очерков» подготовлено на основе изучения всех рукописных и печатных источников текста произведения. Принцип этот впервые был осуществлен Б. М. Эйхенбаумом и К. И. Халабаевым в издании «Губернских очерков» 1933 г. (Н. Щедрин, Полн. собр. соч , Гослитиздат, т. II). Однако, в согласии с характерной для советской текстологии 20—30-х годов тенденцией возвращать текст к первоисточникам, редакторы ввели в произведение из рукописей ряд мест, изъятых самим Салтыковым по соображениям не только самоцензуры, но и художественным. Кроме того, текстологическая ценность издания 1933 г. оказалась сниженной вследствие значительного количества допущенных в нем опечаток и ошибочных прочтений отдельных слов (более ста).

Из рукописей, относящихся к «Губернским очеркам», сохранилось не многое. До нас дошли всего четыре автографа. Все они хранятся в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР в Ленинграде:

1. «Первый рассказ подьячего» и «Второй рассказ подьячего» (в одном автографе). Беловая рукопись с правкой карандашом и чернилами.

2. «Хрептюгин и его семейство». Беловая в основе своей рукопись, превращенная, однако, множеством исправлений и вставок в черновую.

3. «Вчера ночь была такая тихая...» Набросок (возможно, самостоятельного литературного замысла), часть текста которого использована в очерке «Скука». Беловая рукопись с исправлениями.

4. «Старец». Начало первоначальной редакции под заглавием «Мельхиседек». Беловая рукопись с исправлениями.

«Губернские очерки» были впервые напечатаны в московском журнале «Русский вестник» за вторую половину 1856 г. В эту публикацию входило двадцать «очерков» из будущих тридцати трех2.


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, М. 1948, стр. 302.

2 По формальному счету, даже девятнадцать, так как два очерка были занумерованы одной римской цифрой: «XVII. 1. Народные праздники <впоследствии «Елка»>. XVII. 2. Христос воскрес!»

513

В начале 1857 г. «Губернские очерки» вышли первым отдельным изданием, в двух томах («В типографии Каткова и Ко». Москва. Цензурная дата — 11 января 1857 г.). В журнале произведение печаталось за подписью Н. Щедрин. В отдельном издании этот никому еще тогда неведомый псевдоним был раскрыт и вместе с тем ему было придано значение образа рассказчика, от имени которого ведется повествование. На обложке и титульном листе было обозначено: «Губернские очерки. Из записок отставного надворного советника Щедрина. Собрал и издал М. Е. Салтыков».

В отдельное издание автор ввел дополнительно три «очерка», появившихся первоначально в том же «Русском вестнике», но уже после того, как там закончилось печатание «журнальной редакции» 1856 г. Таким образом, общее число «очерков» было увеличено до двадцати трех. При этом Салтыков изменил их последовательность и сгруппировал материал по семи тематическим разделам. Кроме того, из текста «журнальной редакции» 1856 г. были устранены некоторые купюры цензурного происхождения. Количество восстановлений авторского текста оказалось крайне незначительным (кое-что Салтыков дополнительно восстановил в 3-м отдельном издании — 1864 г.). Между тем существует версия, восходящая к самому Салтыкову, согласно которой «Губернские очерки» сильно пострадали от цензуры. В 1861 г. писатель заявил в беседе с неким Д. А. Бырдиным, что «многие очерки» не были напечатаны в журнале по не зависящим от автора обстоятельствам. А в середине 80-х годов, в разговоре с Л. Ф. Пантелеевым, тогда же записанном им в «памятную книжку», Салтыков сказал, что было выкинуто «с треть» очерков, и прибавил, что «корректуры без пропусков должны были сохраниться»1.

Нет оснований сомневаться в достоверности этих свидетельств, хотя найти «корректуры без пропусков» не удалось. Но приведенные свидетельства нужно правильно истолковать. А для этого необходимо принять во внимание два обстоятельства.

Во-первых, указание на то, что из «Губернских очерков» было выкинуто «с треть», относится, как это следует из записи Л. Ф. Пантелеева, не к окончательному корпусу произведения, а к «журнальной редакции» 1856 г., в которую, как сказано, входило лишь двадцать «очерков». Если эти двадцать «очерков» действительно составляли лишь две трети того, что Салтыков предполагал напечатать в 1856 г., то получается, что «выкинутая» треть заключала в себе около десяти «очерков», если счет шел на «очерки», или примерно шесть печатных листов, формата «Русского вестника», если имелся в виду объем.

Во-вторых, вряд ли можно сомневаться в том, что Салтыков все же напечатал то, что было «выкинуто», и притом очень скоро. У нас нет данных, чтобы в сочинениях писателя документально опознать этот материал. Но искать его следует среди тех «очерков», тоже «губернских», которые появились в печати непосредственно после 1856 г. Таких «очерков»


1 «М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников», стр. 472 и 181, Подчеркнуто мною. — С. М.

514

насчитывается шестнадцать. Они могут быть распределены по четырем группам. Первую группу образуют «очерки» «Первый шаг», «Озорники» и «Надорванные», написанные в 1856 г., но впервые напечатанные в январской книжке «Русского вестника» за 1857 г. Это те самые три «очерка», которыми Салтыков дополнил «журнальную редакцию» 1856 г. при первом отдельном издании произведения. Политически наиболее острые — в них сатирик начал свою беспощадную критику государственного аппарата царизма, — эти «очерки» могли, разумеется, вызвать опасения со стороны цензора Н. Ф. Крузе или редактора журнала. Вторая группа — десять «очерков», печатавшихся в «Русском вестнике» с апреля по август 1857 г. и вышедших в октябре отдельным, третьим томом. Следующая, третья группа представлена всего одним «очерком» — «Просители» («Провинциальные сцены»). Эта резкая сатира на высшую губернскую администрацию первоначально увидела свет в майской книжке журнала «Библиотека для чтения» за 1857 г. и затем была также введена в третий том. Наконец, последнюю, четвертую группу составляют те два «очерка» — «Приезд ревизора» и «Святочный рассказ», — которые не вошли в отдельное издание «Губернских очерков», хотя по всем признакам принадлежали этому циклу и были введены позднее в другую книгу — в сборник «Невинные рассказы». Точные даты написания всех упомянутых «очерков» неизвестны, и именно это обстоятельство не позволяет с полной уверенностью назвать среди них те, которые, как можно думать, входили первоначально в «журнальную редакцию» 1856 г., но были изъяты из нее и напечатаны несколько позже (быть может, в несколько смягченном виде) в том же «Русском вестнике» и в других журналах.

Первое отдельное издание «Губернских очерков» разошлось в течение месяца. Такой успех, по тому времени исключительный, побудил Каткова, на средства которого осуществлялось издание, повторить его, а самого Салтыкова — продолжить работу над произведением.

В июле 1857 г. в Москве, в типографии Каткова, было отпечатано «второе издание» «Губернских очерков», как и первое — в двух томах; изменения в текст автором не вносились. В октябре 1857 г. вышел в свет третий том, состоявший из десяти «очерков», среди которых, наряду с новыми, могли быть и ранее написанные, но не вошедшие в публикацию 1856 г. (цензурная дата третьего тома — 7 сентября 1857 г.).

В конце 1863 г. Салтыков подготовил к печати третье отдельное издание. Оно вышло в начале следующего, 1864 г. в Петербурге у Н. Тиблена — в двух томах (цензурная дата т. I — 30 декабря, т. II — 21 декабря 1863 г.). Это издание впервые включило в себя все тридцать три «очерка». Кроме того, от первых двух изданий третье отличалось новой перегруппировкой материала, расположенного теперь не по семи, а по девяти разделам.

Изменения, которые были внесены автором в состав и композицию «Губернских очерков» на пути от первопечатных журнальных публикаций к третьему отдельному изданию произведения, в котором оно окончательно (за исключением некоторых мелочей) сложилось в текстовом и

515

структурном отношении, видны из приводимой таблицы. Римские цифры в ней повторяют нумерацию «очерков» в журнальных публикациях 1856—1857 гг. Прямые арабские цифры указывают на тот порядок «очерков», который был установлен автором для первого и второго отдельных изданий 1857 г.; курсивные арабские цифры — для третьего отдельного издания 1864 г. Этот порядок больше уже не изменялся.

Губернские очерки1.

Первопечатная публикация в «Русском вестнике». Август – декабрь 1856 г. I 1 1 «Вместо введения». В 4-м изд.; «Введение». Первое и второе отдельные издания – в двух томах. Январь и июль 1857 г.
II 2 2 «Прошлые времена. (Рассказ подьячего)». Начиная с 1-го изд.: «Первый рассказ подьячего».
III 15 20 «Неумелые».
IV 3 3 «Прошлые времена. (Другой рассказ подьячего)». Начиная с 1-го изд.: «Второй рассказ подьячего»
«Русский вестник», т. 4, 1856, август, кн. 2
V 10 15 «Выгодная женитьба. Драматические сцены».
VI 6 6 «Порфирий Петрович».
VII 18 27 «В остроге». Начиная с 1-го изд.: «Посещение первое».
«Русский вестник», т. 5, 1856, сентябрь, кн. 2
VIII 5 5 «Мечты и надежды на станции, или Обманутый подпоручик. (Дорожная сцена)». Начиная с 1-го изд.: «Обманутый подпоручик».
IX 7 7 «Княжна Анна Львовна».
X 12 17 «Скука. Мысли вслух». Начиная с 1-го изд.: «Скука».
«Русский вестник», т. 5, 1856, октябрь, кн. 2
XI 21 30 «Старец».
XII 4 4 «Еще прошлые времена». Начиная с 1-го изд.: «Неприятное посещение».
XIII 11 16 «Что такое коммерция. Драматические сцены».
«Русский вестник», т. 6, 1856, ноябрь, кн. 2
XIV 8 25 «Владимир Константинович Буеракин».
XV 19 28 «В остроге. Посещение второе». Начиная с 1-го изд.: «Посещение второе».
XVI 20 29 «Аринушка».
«Русский вестник», т. 6, 1856, декабрь, кн. 1
XVII 13 18 «1. Народные праздники». В 1-м и 2-м изд.: «Замечательный мальчик»; в 3-м и 4-м — «Елка».
XVII 14 19 «2. Христос воскрес!».
XVIII 9 8 «Приятное семейство».
XIX 23 33 «Дорога. Вместо эпилога».
«Русский вестник», т. 6, 1856, декабрь, кн. 2
I 22 32 «Первый шаг».
II 16 21 «Озорники».
III 17 22 «Надорванные».
«Русский вестник», т. 7, 1857, январь, кн. 1

1 Каждый из очерков, помеченных римскими цифрами I—XIX и (продолжение) I—III, печатался в журнале под общим заглавием «Губернские очерки».

516
Третий том, дополнительный к двум томам первого и второго отдельных изданий. Октябрь 1857 г. 33 311 «Матушка Мавра Кузьмовна».
«Русский вестник», т. 8, 1857, апрель, кн. 2
24 14 «Просители. Провинциальные сцены».
«Библиотека для чтения», т. 143, 1857, май

27 26 «Талантливая натура. Рассказ». Начиная с 1-го изд.: «Горехвастов».
«Русский вестник», т. 9, 1857, июнь, кн. I
«Талантливые натуры»
25 23 «1. Корепанов». I — 26 24
26 24 «2. Лузгин».
«Русский вестник», т. 10, 1857, июль, кн. 2
«Богомольцы, странники и проезжие» (Посвящается С. Т. Аксакову)». Начиная с 1-го изд. печаталось без посвящения.
28 9 «I Общая картина».
29 10 «II. Отставной солдат Антон Пименов». Начиная с 1-го изд.: «Отставной солдат Пименов».
30 11 «III. Пахомовна».
31 12 «IV. Хрептюгин и его семейство».
32 13 «V. «Госпожа Музовкина».
«Русский вестник», т. 10, 1857, август, кн. 1

Как видно из сопоставления цифр в колонках приведенной таблицы, Салтыков весьма радикально менял для отдельных изданий первоначальный порядок «очерков». Чем определялась такая «перетасовка»? Несомненно, желанием внести ясность, стройность, структурную устойчивость в композицию и тематические разделы цикла. Они были нарушены, с одной стороны, цензурой, а с другой... успехом «Очерков». Ведь этот успех вызвал к жизни ряд новых, не предусмотренных ранее рассказов, которые «сломали» существовавший план целого.

Третье отдельное издание, в котором Салтыков был свободен и от контроля своего редактора-издателя (Каткова), и от опеки предварительной цензуры, отличалось от первых двух не только по составу и композиции, но и по тексту. С одной стороны, Салтыков дополнительно восстановил ряд мест, опущенных по цензурным соображениям при печатании «Очерков» в журнале2. А с другой, он выбросил из журнального текста ряд мест. Причины, по которым это было сделано, в большинстве случаев ясны. Были убраны те места, в которых с наибольшей яркостью отразились реформистские надежды Салтыкова конца 50-х годов и его резко отрицательное в ту пору отношение к расколу-старообрядчеству, близкое, в некоторых своих аспектах, к официальному. И то и другое уже не


1 Отсюда и до конца рассказы печатались в журналах без общего заглавия «Губернские очерки» и без сплошной порядковой нумерации.

2 Восстановления были сделаны в очерках «Второй рассказ подьячего», «Скука», «В остроге. Посещение первое». См. ниже в примечаниях к этим «очеркам».

517

отвечало теперь взглядам писателя, претерпевшим к началу 60-х годов сильный сдвиг влево1.

В 1882 г., как обозначено на титуле, а фактически в октябре 1881 г., в Петербурге у книгопродавца П. Е. Кехрибарджи вышло в свет четвертое издание «Губернских очерков» — впервые в одном томе2. По составу и композиции оно повторяло издание 1864 г., но в тексте было сделано довольно много сокращений. Корректура книги читалась Салтыковым, о чем нам известно из письма его к Н. А. Белоголовому от 14 октября 1881 г. Принято считать, что текст «Губернских очерков» последний раз был подготовлен к печати самим Салтыковым именно для четвертого отдельного издания. Правда, при жизни Салтыкова «Губернские очерки» появились еще раз — первым томом начавшего выходить за месяц до смерти писателя девятитомного собрания его сочинений. Но Салтыков был тогда уже настолько болен, что встречающиеся в тексте этого тома мелкие разночтения с текстом предыдущего издания возникли, очевидно, не по воле автора, а либо случайно, либо в результате вмешательства лица, читавшего корректуру. Что же касается единственного крупного изменения структурно-композиционного характера — ликвидации отдела «Казусные обстоятельства» и включения входивших в него трех очерков в предыдущий отдел «В остроге», — то это изменение является скорее всего одним из тех недосмотров, искажений, ошибок, которых немало в посмертном издании 1889 г. В трех очерках, о которых идет речь — «Старец», «Матушка Мавра Кузьмовна» и «Первый шаг», — действительно изображаются «казусные обстоятельства» жизни, заимствованные из материала судебных следствий. Трудно допустить, что сам Салтыков устранил эту рубрику с точно найденным названием и взамен ее создал не очень-то органичный и внешне громоздкий отдел из шести очерков. Но все же рассказы о жизненных судьбах людей, оказавшихся за тюремной решеткой, формально могли быть объединены рубрикой «В остроге».

Вопрос, таким образом, остается открытым. Поскольку, однако, в основу настоящего издания «Губернских очерков» положено издание 1882 г., как последнее бесспорно вышедшее под контролем Салтыкова, по этому изданию устанавливается и структура цикла: из девяти, а не из восьми разделов.

Текст издания 1882 г. печатается в настоящем томе с исправлениями по «Русскому вестнику» 1856 (тт. 4, 5, 6) и 1857 гг. (тт. 7, 8, 9, 10), «Библиотеке для чтения» 1857 г. (№ 5), отдельным изданиям — 1857 (1-е и 2-е) и 1864 гг. (3-е) и автографам.

На протяжении более четверти века Салтыков вносил в «Губернские


1 Эти изъятия, указывающие направление идейно-политического развития Салтыкова от 50-х к 60-м годам, см. в примечаниях.

2 Точная дата выхода издания устанавливается следующей записью библиографа П. А. Ефремова в принадлежавшем ему экземпляре (хранится в библиотеке Пушкинского дома): «4-ое издание «Губернских очерков» вышло 26 октября 1881 г. Помечено 1882 г. (стоимость 2 р. 50 к.)».

518

очерки» существенные изменения. Они касались и состава, и композиции, и отдельных мест текста. При подготовке новых изданий внимание Салтыкова было сосредоточено на этих изменениях принципиального характера. Но он, по-видимому, никогда не делал полной сверки текста и не очень внимательно следил за устранением отдельных опечаток и мелких погрешностей, накапливавшихся от издания к изданию, как вследствие механических (типографских) ошибок, так и вследствие корректорской нивелировки отдельных элементов языка и стиля.

Изучение рукописей и первопечатного текста «Губернских очерков» показывает, что Салтыков очень дорожил такими элементами стилистики и поэтики своего произведения, во многом еще принадлежащего реализму «натуральной школы», как народно-областные выражения, диалектно-сословные и профессиональные речевые особенности, архаизмы, церковнославянизмы, повторения отдельных слов и однородных синтаксических оборотов в «сказах» о народе и расколе-старообрядчестве. Между тем в отдельных изданиях эти характерные стилевые особенности первого цикла Салтыкова постепенно устранялись, нивелируясь, вследствие вмешательства корректоров, нормами литературного языка. Так, например, в рукописях и в журнальных публикациях «Русского вестника» читаем: «ослобони», «робенок», «испужалась», «сомустить», «посмевается», «кажный», «резонт», «примались», «на древах», «зде предстоит», «анбары», «хочь», «по близности», «тольки», «и сыти и пьяни», «знашь», «лишо бы» и т. д. и т. п. В отдельных же изданиях эти слова постепенно «переводились» на литературные: «освободи», «ребенок», «испугалась», «смутить», «посмеивается», «каждый», «резон», «принимались», «на деревьях», «здесь предстоит», «амбары», «хоть», «по близости», «только», «и сыты и пьяны», «знаешь», «лишь бы» и т. д. и т. п.

Совершенно очевидно, что это не авторские варианты, а искажающие живой язык произведения «поправки», внесенные корректорами. Во всех подобных случаях в настоящем издании «Губернских очерков» чтение возвращено к журнальному, а иногда и к рукописному тексту.

С другой стороны, изучение рукописного и печатных текстов «Губернских очерков» позволяет уловить определенное стремление Салтыкова убирать из своей первой книги имевшиеся там места и эпизоды грубо натуралистического характера. Об этом можно судить и на основании свидетельств современников. Рассказывая в воспоминаниях «Умчавшиеся годы» о своих близких связях с только что возникшим тогда «Русским вестником», писатель Илья Салов сообщает: «Часто бывая в редакции, мне неоднократно случалось читать «Губернские очерки» в рукописи, и я отлично помню, что в печати многое из написанного Салтыковым либо совсем выбрасывалось, либо исправлялось, потому что он не стеснялся в выражениях»1. Эта авторская тенденция (или санкция на предложения


1 И. Салов. Умчавшиеся годы (Из моих воспоминаний). — «Русская мысль», 1897, № 9, стр. 79.

519

редактора) не позволяет согласиться с требованиями Б. М. Эйхенбаума взять в основной текст все отличия автографа, содержащего рассказы подьячего и другие места, как это и сделано в издании 1933 г. (см. позднейшую мотивировку Б. М. Эйхенбаума в его «Записке <1957 г.> об основном тексте «Губернских очерков» М. Е. Салтыкова-Щедрина». — «Редактор и книга». Сборник статей, вып. 3, изд. «Искусство», М. 1962, стр. 95 и др.). Мы приводим эти места, как и главнейшие варианты печатных источников, в примечаниях к соответствующим разделам книги.

III

«Тот, кто захотел бы обсудить все замечательное и важное в „Записках” Щедрина, должен был бы к двум томикам его „Губернских очерков” прибавить двадцать огромных томов комментарий», — писал в 1857 г. Чернышевский, желая дать представление своим читателям о том, как плотно было насыщено салтыковское произведение животрепещущими вопросами и социально-политическим бытом современности1.

На это указывал и Добролюбов в своей оценке ранних произведений «обличительной литературы». «Публика, — писал он в 1859 г., — признала действительность фактов, сообщаемых в повестях, и читала их не как вымышленные повести, а как рассказы об истинных происшествиях. И нужно признаться, что первые <...> обличительные повести давали читателю возможность отыскивать обличаемых. У г. Щедрина описан, например, Порфирий Петрович; я знал двоих Порфирьев Петровичей, и весь город у нас знал их; есть у него городничий Фейер — и Фейеров видал я несколько...»2

Материалы для тех «комментариев» к «Очеркам», о которых писали Чернышевский и Добролюбов, читатель того времени в изобилии находил всюду вокруг себя — в каждом губернском и уездном городе России, а не только в Вятке, послужившей непосредственной натурой для Крутогорска.

Для понимания «Губернских очерков» читателем наших дней нет необходимости предлагать ему подробный реально-исторический и толковый комментарий. В пору писания «Губернских очерков» Салтыков еще не создал своего «эзопова языка», с его сложными иносказаниями, глубоко погруженными в политический быт эпохи. Сатира в «Очерках» — открытая, и ее восприятие за немногими исключениями не представляет трудностей.

Сказанным объясняется характер комментариев к «Губернским очеркам» в настоящем издании. Основное место в них занимают не примечания к отдельным местам текста, а вводные заметки к разделам или «рубрикам» произведения. Задача этих заметок — разъяснить авторский замысел каждого из разделов и каждого из входящих в него рассказов («очерков»).


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, М. 1948, стр. 301.

2Н. А Добролюбов. Собр. соч. в трех томах, т. 2, М. 1952, стр. 513 («Письмо из провинции», 1859).

520

Макашин С.А. Примечания. Губернские очерки. [Т. 2] // М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. М.: Художественная литература, 1965. Т. 2. С. 481—520.
© Электронная публикация — РВБ, 2008—2019. Версия 2.0 от 30 марта 2017 г.