Комментарии

Произведения, составившие настоящий том, созданы Л Н. Толстым в период с 1852 по 1856 год.

Эти годы имели решающее значение для определения жизненного пути молодого Толстого, для утверждения его как писателя. Вслед за блистательным дебютом, повестью «Детство», явились произведения, не менее восторженно принятые и читателями, и критикой. Начинающий писатель открывал новые, неведомые досоле глубины мира человеческою «Почти в каждом новом произведении,— писал H. Г. Чернышевский в 1857 году,— он брал содержание своего рассказа из новой сферы жизни. За изображением «Детства» и «Отрочества» следовали картины Кавказа и Севастополя, солдатской жизни (в «Рубке леса»), изображение различных типов офицера во время битв и приготовлений к битвам,— потом глубоко драматический рассказ о том как совершается нравственное падение натуры благородной и сильной (в «Записках маркера»), затем изображение нравов нашего общества в различные эпохи («Два гусара»). Как расширяется постепенно круг жизни, обнимаемой произведениями графа Толстого, точно так же постепенно развивается и самое воззрение его на жизнь»1.

Первые рассказы Толстого были написаны на Кавказе. Два с половиной года кавказской жизни были серьезной школой формирования Толстого писателя. Двадцатитрехлетним молодым человеком без определенных целей и занятий приезжает он на Кавказ в поисках «своего счастья». Душевное состояние, в котором


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч. в 15-ти томах, т. IV. М., ГИХЛ, 1948, с. 681.

385

находился Толстой накануне отъезда, позже переживет герой «Казаков» Оленин: он «говорил себе, что ехал для того, чтобы... вырваться сразу из старой колеи, начать все снова, и свою жизнь, и свое счастье. А война, слава войны, сила, храбрость, которые есть во мне! А природа, дикая природа! — думал он.— Да, вот где счастье!» — напишет Толстой в одном из черновых вариантов повести1.

Что такое счастье, что значит быть счастливым, Толстой еще определить не может. Он пытается решить вопросы о сущности человеческой личности, о связи ее с природой и обществом, о законах развития человека и его назначении. Смысл жизни человека Толстой видит в добродетели, то есть в стремлении к добру. Его нравственная философия строится на том, что добро — естественное свойство человека, а зло — «привитое» (т. 1, с. 290); потому само понятие «счастье» для Толстого неразрывно связано с добродетелью. Мысли о счастье и добродетели появляются в первых литературных и философских набросках будущего писателя. «Люди хотят быть счастливы; вот общая причина всех деяний,— к такому выводу приходит Толстой, анализируя дела и поступки людей.— Единственный способ, чтобы быть счастливым, есть добродетель...» (т. 1, с. 246) — это уже его собственная жизненная программа. Предчувствуя свое особое назначение в жизни, он пишет в Дневнике: «Есть во мне что-то, что заставляет меня верить, что я рожден не для того, чтобы быть таким, как все. Я стар — пора развития или прошла, или проходит; а все меня мучат жажды... не славы — славы я не хочу и презираю ее; а принимать большое влияние в счастии и пользе людей» (т. 46, с. 102).

Большие замыслы рождаются у Толстого на Кавказе. Он работает над романом «Четыре эпохи развития», начинает «Роман русского помещика», который, по мнению писателя, «будет полезной и доброй книгой» (т. 46, с. 145), задумывает большое эпическое произведение о казаках, жизнь которых так притягивала его своей цельностью, своей нераздельностью с природой.

Наряду с такими монументальными замыслами возникает насущная необходимость рассказать о том, что важно и дорого в данную минуту, что волнует и поражает своей неожиданностью. Толстой намеревается писать «Очерки Кавказа», программа которых


1 Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч., т. 6. М,—Л., Гослитиздат, 1936, с. 250. В дальнейшем ссылки на это издание даются лишь с указанием тома и страницы.

386

включает самые разные сюжеты, подсказанные жизнью горцев, впечатлениями о Кавказе, военными событиями.

На Кавказе Толстой впервые увидел войну. Не сразу сложилось у него ясное и определенное отношение к этому явлению, С одной стороны, ему необходимо осмыслить сам факт войны, выработать свой взгляд на это состояние мира; с другой — словно предчувствуя, что осмысление это откроет что-то непоправимо-страшное, он намеренно ограничивается «детским взглядом» на вещи. «Странно, что мой детский взгляд — молодечество — на войну, для меня самый покойный», — записывает он в Дневнике в феврале 1852 года (т. 46, с. 90—91). «Детский взгляд»-это представление о кавказской войне, об этом «крае диком», сложившееся еще до Кавказа, под влиянием произведений Марлинского и отчасти романтических поэм Лермонтова. Но беспощадный анализ, которому подвергал Толстой свой внутренний мир и мир, его окружающий, уничтожал иллюзии, расшатывал устойчивые представления. Восприятие войны не могло долго оставаться на уровне «детского взгляда», «молодечества». «Молодечество» для Толстого уже не столь безупречно, и на страницах Дневника снова и снова появляются размышления о том, что такое истинная храбрость, кого можно назвать храбрым. В поисках ответа на эти вопросы возникает замысел первого рассказа «Письмо с Кавказа» (будущий «Набег»), где Толстой хочет на примерах из военной жизни рассмотреть и определить понятие храбрости. Храбрость для него — частное, конкретное выражение добродетели и потому во многом является мерилом нравственной ценности человека.

Работая над рассказом, Толстой старается всесторонне проанализировать это человеческое качество и осмыслить с социальной точки зрения. Истинно храбрым в рассказе оказывается капитан Хлопов, старый солдат, прослуживший всю жизнь на Кавказе. Простота, естественность, житейская и военная мудрость капитана, вся фигура его, в которой «было очень мало воинственного», заметно отличают его от таких «удальцов джигитов», как Розенкранц, от офицеров из свиты генерала, от всех тех, для кого набег — лишь случай показать «молодечество».

Размышления о храбрости, о поведении человека «в деле», новые впечатления военной жизни заставляют Толстого пристальнее вглядеться в войну и определить свое отношение к ней. Пытаясь объяснить, что такое война, Толстой признается, что для него это явление непонятно. Он находит противоречия в самой сущности войны: с одной стороны, война неестественна, несправедлива и «общее бедствие» (т. 3, с. 220), с другой — естественна,

387

потому что войны происходят постоянно, и справедлива, ибо вызвана чувством самосохранения.

В процессе работы над «Набегом» все более определяется отношение Толстого к войне как к явлению неестественному, порожденному «гадкими людьми», мало умеющими ценить «этот прекрасный свет». Носителем спокойствия и мира выступает в рассказе природа. «Оскорбительным диссонансом среди тихой и торжественной гармонии» слышится «звон тяжелого орудия, звук столкнувшихся штыков». «Примирительная красота и сила природы» вызывает размышления писателя: «Неужели тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим неизмеримым звездным небом? Неужели может среди этой обаятельной природы удержаться в душе человека чувство злобы, мщения или страсти истребления себе подобных? Все недоброе в сердце человека Должно бы, кажется, исчезнуть в прикосновении с природой — этим непосредственнейшим выражением красоты и добра».

«Описание» войны, задуманное Толстым, становится в рассказе осуждением войны. Глазами волонтера, молодого человека, увидевшего войну впервые, смотрит писатель на совершающееся вокруг. Страшные законы этого «внешнего» мира, по которым люди убивают друг друга, разрушают гармонию непосредственного, цельного внутреннего мира человека и мира природы — вот главная мысль, звучащая в «Набеге».

Столкновение человека с миром «внешним», живущим по своим законам и правилам, происходит и в следующем рассказе Толстого-«Записки маркера». Здесь «внешний» мир представлен герою другой своей стороной. «Надежды, мечты и думы» юности Нехлюдова, «светлые мысли о жизни, о вечности, о боге, которые с такой ясностью и силой наполняли» его душу, «беспредметная сила любви, отрадной теплотой согревавшая» его сердце, «надежда на развитие, сочувствие ко всему прекрасному, любовь к родным, близким, к труду, к славе» сталкиваются с аморальностью света, с пагубными законами и правилами светского общества. «Историей падения души, созданной с благородным направлением»1, назвал Н. Г. Чернышевский «Записки маркера».

Рассказ написан в тот период, когда Толстой работает над «Отрочеством». Неминуемый разлад внутреннего мира человека с миром, окружающим его,— одна из главных тем «Отрочества». Тяжелый


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч. т. III, с. 428.

388

разлад с миром переживает и сам Толстой в это время. «Отчего никто не любит меня?— записывает он в Дневнике 18 июля 1853 года.— Я не дурак, не урод, не дурной человек, не невежда. Непостижимо. Или я не для этого круга?» (т. 46, с. 169). Толстой испытывает мучительное одиночество и недовольство собой, своей жизнью. Работа над повестью подвигается медленно. Сам автор в письме к Н. А. Некрасову признается, что форма автобиографии, избранная им для своего сочинения, и «принужденная связь последующих частей с предыдущею» стесняют его. «Я часто чувствую желание бросить их и оставить 1-ую без продолжения»,— пишет оп (т. 59, с. 202—203). Попытка вылить важное для автора содержание в новую форму и была сделана в «Записках маркера».

Посылая рассказ Некрасову, Толстой писал, что дорожит им больше, чем «Детством» и «Набегом». Такое отношение автора к своему произведению, по-видимому, можно объяснить не только важностью содержания, но и той необычной формой, в которую оно облечено: впервые в творчестве писателя главный герой не сам рассказывает о себе, а читатель видит его словно со стороны, глазами маркера. Исповедь самого Нехлюдова, данная в конце рассказа, помогает раскрыть его внутренний мир, с другой позиции увидеть его трагедию. Такая форма повествования была для Толстого серьезным опытом объективного изображения действительности.

Дальнейшие планы писателя вновь связаны с военной тематикой. То огромное, новое содержание, которое Толстой черпал из окружающей жизни, участие в военных действиях и новый взгляд на войну как на неестественное состояние мира направляют его в работе.

Отношение Толстого к войне окончательно сложилось и оформилось в военном Севастополе. Двадцатишестилетний писатель едет в Крым, в действующую армию, он «как будто не допускает мысли, чтобы что нибудь важное прошло без его участия или вмешательства», он не может не иметь «отношения к общественной деятельности, к истории»1.

Представления о войне, сложившиеся у Толстого на Кавказе, мало походили на то, что увидел он в Крыму. Сначала неожиданно новая картина войны невольно привлекает его, он видит в ней много «интересного, поэтического и трогательного». В письмах к


1 Б. М. Эйхенбаум. Творческие стимулы Толстого.— В кн.: Б. М. Эйхенбаум. О прозе. Сб. статей. Л., «Художественная литература», 1969, с. 79—80.

389

T. A. Ергольской звучит восторг и восхищение увиденным: «Зрелище было поистине замечательное, и, в особенности, ночью... Надо было видеть и слышать эту стрельбу! — пишет Толстой.— ...Этого зрелища и испытанного волнения забыть невозможно» и «ежели бы пришло известие, что штурма не будет, я бы очень огорчился» (т. 59, с. 273—275).

Высадка союзных войск в Севастополе заставляет Толстого серьезнее задуматься над происходящим: он болезненно переживает севастопольские события, сам хочет защищать город. О своем настроении в этот период он напишет позже брату Сергею: «...Я просился в Крым, отчасти для того, чтобы видеть эту войну... а больше всего из патриотизма, который в то время, признаюсь, сильно нашел на меня» (т. 59, с. 321).

Толстой с тревогой следит за военными событиями, война становится для него не «зрелищем», а страшной действительностью. Отношение народа к войне, общее одушевление и энтузиазм, которые наблюдает Толстой, упрочивают в нем патриотические настроения, вселяют уверенность и гордость. «Велика моральная сила русского народа,— размышляет он на страницах Дневника.— Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства» (т. 47, с. 27— 28).

В ноябре 1854 года Толстой приезжает в Севастополь. То же патриотическое настроение, восхищение стойкостью и моральной силой защитников города, звучит в его письмах из Севастополя. «Дух в войсках свыше всякого описания. В времена древней Греции не было столько геройства,— пишет он брату.— ...Чудное время!., я благодарю бога за то, что я видел этих людей и жму в это славное время» (т. 59, с. 281—282). Толстой уверен в победе и убежден, что только русский солдат может побеждать в таких условиях.

Восторг и гордость русским войском вскоре сменяются у Толстого возмущением и негодованием. В Дневнике 23 ноября он записывает, что «больше, чем прежде, убедился, что Россия или должна пасть или совершенно преобразоваться. Все идет навыворот... Грустное положение — и войска, и государства» (т. 47, с. 31). Затяжной характер войны начинает раздражать молодого офицера:

390

он твердо уверен в том, что Севастополь не может быть взят неприятелем.

В начале апреля 1855 года Толстой попадает на самый опасный участок обороны Севастополя — 4-й бастион. Здесь он вновь испытывает небывалый подъем, чувство гордости и единения с защитниками города.

На 4-м бастионе писатель работает над «Севастополем днем и ночью». Это произведение было реализацией возникшего в марте замысла показать Севастополь в «различных фазах» суток. В процессе работы понятие «фаза» приобретает иное значение. Толстой с тревогой наблюдает новый момент в жизни защитников Севастополя, когда одушевление и энтузиазм уступают место разочарованию и неуверенности. Смещается фокус замысла: из «Севастополя днем и ночью» как самостоятельное законченное произведение вырастает «Севастополь в декабре месяце», воссоздающий фазу общего подъема и веры в непреклонность Севастополя.

«Севастополь в декабре месяце» — первая попытка Толстого художественно осмыслить тот жизненный материал, который так щедро предлагала Крымская война. Сюжет очерка складывается из непосредственных наблюдений рассказчика, идущего по улицам осажденного Севастополя. В его поле зрения попадают не только военные эпизоды, но и сцены, не имеющие, казалось бы, непосредственного отношения к войне: он видит, как на набережной «бабы продают булки», русские мужики с самоварами кричат: «Сбитень горячий», как «сидит матрос, покуривая трубочку», как «девица... боясь замочить свое розовое платье, по камешкам перепрыгивает улицу». Изображение будничного драматизма жизни военного города составляет главную особенность «Севастополя в декабре месяце», где Толстой пытается воспроизвести не отдельную военную ситуацию, как это было в «Набеге», а «захватить все», дать полную панораму войны, в самом характере которой писатель увидел эпическое начало. «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский...»— эти слова звучат апофеозом защитникам города.

В первом севастопольском рассказе автор создает обобщающий образ народа-героя. Защитники Севастополя— главный объект наблюдения рассказчика. Среди них нет главных и неглавных героев, нет даже поименно названных лиц: это просто «старый исхудалый солдат» и «белокурый, с пухлым и бледным лицом человек» в госпитале, морской офицер и матросы на 4-м бастионе.

391

И если в госпитале рассказчик еще замечает конкретные детали в облике отдельных персонажей: добродушный взгляд старого исхудалого солдата, серенькое полосатое платье и черный платок «путеводительницы», бледное и нежное лицо матроски, то на 4-м бастионе перед читателем один многоликий герой — русский народ. «Вглядитесь в лица, в осанки, в движения этих людей, — призывает рассказчик, — в каждой морщине этого загорелого скуластого лица, в каждой мышце, в ширине этих плеч, в толщине этих ног, обутых в громадные сапоги, в каждом движении, спокойном, твердом, неторопливом, видны эти главные черты, составляющие силу русского,— простоты и упрямства; но здесь на каждом лице кажется вам, что опасность, злоба и страдания войны, кроме этих главных признаков, проложили еще следы сознания своего достоинства и высокой мысли и чувства».

Впервые в рассказе появляется понятие «дух защитников Севастополя». Это понятие закрепится в произведениях писателя и позже придет в «Войну и мир» как «дух войска, дух армии». Толстой чутко улавливает настроение защитников города и обнажает подлинную основу их героизма: «Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине».

В «Севастополе в декабре месяце» заметно усиливается объективное начало повествования. Закономерное в предыдущих произведениях «я» рассказчика заменяется здесь обращением к читателю: «вы отчалили от берега», «вы входите в большую залу Собрания», «вам предстоит разочарование» и т. п. Повествовании выходит за пределы субъективного видения рассказчика, делая читателя непосредственным свидетелем и невольным участником происходящего.

Новым этапом в становлении Толстого-художника явился рассказ «Рубка леса», начатый еще на Кавказе и законченный в Севастополе. Толстой вернулся к работе над рассказом, находясь на 4-м бастионе, рядом с солдатами, наблюдая незатейливый солдатский мир. Этот мир, увиденный еще на Кавказе, а теперь, в Севастополе, с новой силой привлекший его, и хочет показать писатель в новом произведении.

Продолжая традиции писателей «натуральной школы», Толстой в «Рубке леса» открывает для русской литературы и для читателя новый, огромный пласт общества — солдатскую массу. Масса эта

392

не однородна и не безлика: различные типы солдат появляются и в рассказе.

С нескрываемой симпатией относится Толстой к своим героям, среди них нет ни одного гадкого или мелкого человека: в каждом из них писатель старается найти те главные достоинства, которые составляют силу русского войска. Так, ездовой Чикин «в жаждой вещи умел видеть что-то особенное, такое, что другим и в голову не приходило, и главное — способность эта во всем видеть смешное не уступала никаким испытаниям», «репутация его как забавника была уж так утверждена в батарее, что стоило ему только открыть рот и подмигнуть, чтобы произвести общий хохот». Другой солдат — «тот самый бомбардир Антонов, который еще , в тридцать седьмом году, втроем оставшись при одном орудии, без прикрытия, отстреливался от сильного неприятеля и с двумя пулями в ляжке продолжал идти около орудия и заряжать его. Даже пороки Антонова в изображении Толстого оборачиваются своего рода достоинствами: когда Антонов бывал пьян, «он дрался и буянил не столько для собственного удовольствия, сколько для поддержания духа всего солдатства, которого он чувствовал себя представителем».

Подчеркивая различие солдатских типов, Толстой вместе с тем создает в рассказе обобщенный образ русского солдата. Этот образ выступает на передний план в особо опасные, трудные или трагические моменты. Писатель подчеркивает национальную основу этого образа. «Я всегда и везде,— признается рассказчик,— особенно на Кавказе, замечал особенный такт у нашего солдата во время опасности умалчивать и обходить те вещи, которые могли бы невыгодно действовать на дух товарищей. Дух русского солдата не основан так, как храбрость южных народов, на скоро воспламеняемом и остывающем энтузиазме: его так же трудно разжечь, как и заставить упасть духом. Для него не нужны эффекты, речи, воинственные крики, песни и барабаны: для него нужны, напротив, спокойствие, порядок и отсутствие всего натянутого. В русском, настоящем русском солдате никогда не заметите хвастовства, ухарства, желания отуманиться, разгорячиться во время опасности: напротив, скромность, простота и способность видеть в опасности совсем другое, чем опасность, составляют отличительные черты его характера».

В «Рубке леса» воспроизводится течение ежедневной, будничной военной жизни. Впервые здесь, в стремлении «захватить все», соединяет автор два мира — солдатский и офицерский. Но «миры» эти существуют отдельно и независимо друг от друга, они замкнуты в себе. Мало того, Толстой прямо противопоставляет нравственную

393

чистоту и цельность солдата моральному ничтожеству таких офицеров, как Болхов, Крафт, Кирсанов. Это противопоставление звучит особенно отчетливо, когда речь заходит о «деле 45 года»: рассказ Крафта о том, как он «брал завалы», выглядит глупой ложью по сравнению с воспоминаниями солдат о людях, оставшихся «в Даргах». Столь же очевидно это противопоставление и в сцене неприятельского обстрела. В то время как Болхов и юнкер, стараясь казаться спокойными, пытаются острить или говорить на отвлеченные темы, раздается голос: «Тьфу ты, проклятый! — сказал в это время... Антонов, с досадой плюя в сторону,— трошки по ногам не задела». «Все мое старанье казаться хладнокровным,— заключает юниор-рассказчик,— и все наши хитрые фразы показались мне вдруг невыносимо глупыми поело этого простодушного восклицания».

В «Рубке леса» Толстой использует новые по сравнению с традицией очерка «натуральной школы» художественные приемы и средства изображения персонажей, помогающие приблизиться к раскрытию психологии человека. Сознавая, что юнкеру-рассказчику недоступна духовная жизнь солдата — его возможности проникновения в мир персонажа ограничены, ибо он находится на той стадии познания своих героев, когда из общей солдатской массы он может выделить лишь отдельные типы,— писатель находит иной способ раскрытия внутреннего мира героев. В последней сцене у костра, когда Антонов поет «березушку», рассказчик не передает своего непосредственного впечатления от этой «заунывной песни», он показывает, как пение Антонова действует на солдат. «Эта что ни на есть самая любимая песня дяденьки Жданова,— шепотом говорит Чикин,— другой раз, как заиграет ее Филипп Антоныч, так он ажио плачет». Слушая «березушку», юнкер наблюдает за Ждановым: «Жданов сидел сначала совершенно неподвижно, с глазами, устремленными на тлевшие уголья, и лицо его, освещенное красноватым светом, казалось чрезвычайно мрачным; потом скулы его под ушами стали двигаться все быстрее и быстрее, и наконец он встал и, разостлав шинель, лег в тени сзади костра. Или он ворочался и кряхтел, укладываясь спать, или же смерть Веленчука и эта печальная погода так настроили меня, но мне действительно показалось, что он плачет». Воздействие пения Антонова на солдат приоткрывает для читателя и внутренний мир этой богатой, одаренной натуры, и духовный мир солдат.

В день окончания «Рубки леса» писатель начинает новый рассказ на севастопольскую тему. «Севастополь в мае» написан в несколько дней: Толстой высказал здесь самое наболевшее, важное,

394

давно мучившее его. Размышления о храбрости и геройстве, о жизни и смерти, мысли о человеческой сущности, о добре и зле нашли свое отражение на страницах рассказа. С новой силой звучит в «Севастополе в мае» тема войны и мира: мир человеческий, мир природы сталкивается со страшным бедствием, привнесенным извне, явлением, чуждым миру и жизни.

Возросший жизненный и творческий опыт Толстого впервые позволил ему объединить в сюжете «Севастополя в мае» события разного масштаба: частное и общее, незначительное и великое становятся предметом изображения в рассказе. Мы видим, как юнкер барон Пест заколол француза, как маленькая девочка, десятилетняя дочь матроски, вышла «на крылечко посмотреть на канонаду», как умирает офицер Праскухин, как «на другой день вечером... офицеры, юнкера, солдаты и молодые женщины празднично гуляли около павильона и по нижним аллеям из цветущих душистых белых акаций», видим, как солдаты убирают трупы в «росистой цветущей долине» и как «все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило».

«Севастополь в мае» был первым художественным произведением Толстого, в котором столь отчетливо проявилось обличительное начало. Разные пути привели в осажденный Севастополь адъютанта Калугина и подполковника Нефердова, князя Гальцина и ротмистра Праскухина, барона Песта и поручика Непшитшетского, но все они движимы одной «гнусной страстишкой»— тщеславием. «Тщеславие! Должно быть, оно есть характеристическая черта и особенная болезнь нашего века»,— размышляет автор. Тщеславие офицеров-аристократов несовместимо с истинной храбростью, и Толстой со злой иронией говорит о князе Гальцине, считающем себя храбрецом, так как он был на четвертом бастионе и видел «от себя в двадцати шагах лопнувшую бомбу», о юнкере бароне Песте, «который был особенно горд и самонадеян со вчерашней ночи, которую он в первый раз провел в блиндаже пятого бастиона, и считал себя вследствие этого героем». Толстой раскрывает подлинную сущность офицеров-аристократов, комментируя их высказывания, или показывая их поведение, когда они остаются одни, без свидетелей, или обнажая самые сокровенные их мысли и чувства. Впервые в «Севастополе в мае» для раскрытия психологии персонажа Толстой использует «внутренний монолог» (на-пример, предсмертные думы Праскухина, мысли Михайлова в момент ранения), уже в этом рассказе проявилось замечательное мастерство писателя в изображении «диалектики души», в чем увидит

395

Н. Г. Чернышевский одну из характернейших черт таланта Толстого.

Во втором севастопольском рассказе впервые в творчестве писателя нравственная ценность человека определяется его отношением к народу: потому не вызывает неприязни штабс-капитан Михайлов и таким отвратительным кажется поручик Непшитшетский, давший волю своему «патриотизму» в сцене с ранеными.

Обличительная направленность «Севастополя в мае» утверждала один из важнейших эстетических принципов Толстого — принцип правдивого изображения действительности. В небольшом послесловии автор признается, что его «одолевает тяжелое раздумье». Он сомневается, нужно ли было говорить все то, что он высказал. «Может быть, то, что я сказал,— размышляет Толстой,— принадлежит к одной из тех злых истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы, чтобы не сделаться вредными...» Это рассуждение влечет за собой новые вопросы. Если в рассказе «злая истина», то «где выражение зла, которого должно избегать? Где выражение добра, которому должно подражать в этой повести? Кто злодей, кто герой ее? Все хороши и все дурны». В последних строках рассказа автор разрешает свои сомнения: «Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души,— пишет Толстой,— которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен,— правда».

«Севастополь в мае» не мог, конечно, беспрепятственно преодолеть цензурные барьеры. Получив известие о том, что рассказ изуродован цензурой, Толстой записывает в Дневнике: «Я, кажется, сильно на примете у синих. За свои статьи. Желаю, впрочем, чтобы всегда Россия имела таких нравственных писателей; но сладеньким уж я никак не могу быть, и тоже писать из пустого в порожнее — без мысли и, главное, без цели». Для Толстого все яснее определяется его настоящее призвание. «...Единственное, главное и преобладающее над всеми другими наклонностями и занятиями должна быть литература,— пишет он далее. — Моя цель литературная слава. Добро, которое я могу сделать своими сочинениями» (т. 47, с. 60).

В Крыму Толстой снова и снова возвращается к начатому на Кавказе «Роману русского помещика». Под влиянием тесного общения с солдатами и всего увиденного и пережитого в Севастополе он приходит к отрицанию крепостного права, у него появляется мысль отпустить на волю своих крестьян. Иным теперь представляется ему замысел «книги». «Главная мысль романа,— записано в Дневнике 2 августа 1855 года,— должна

396

быть невозможность жизни правильной помещика образованною нашего века с рабством. Все нищеты его должны быть выставлены и средства исправить указаны» (т. 47, с. 58). Молодой писатель становится принципиальным противником крепостничества.

В августе 1855 года пал Севастополь. «Я плакал, когда увидел город объятым пламенем и французские знамена на наших бастионах»,— писал Толстой 4 сентября Т. А. Ергольской (т. 59, с. 335). Толстому поручают составить подробное донесение о последней бомбардировке города. Основание для донесения— рапорты начальников отдельных частей. «Я жалею,-писал Толстой позже,— что не списал этих донесений. Это был лучший образец той наивной, необходимой, военной лжи, из которой составляются описания» (т. 16, с. 12). Как опровержение этой лжи возникает замысел нового рассказа о Севастополе. Последние часы обороны города, оставление его русским войском предстают здесь не из рапортов и реляций, а даны в восприятии живых людей — защитников Севастополя.

«Севастополь в августе 1855 года» был закопчен писателем в Петербурге и напечатан в первой книжке «Современника» за 1856 год. Впервые на страницах журнала появилась полная подпись автора: «Граф Л. Толстой». Этим определилось отношение Толстого к себе как к писателю: начинающий Л. Н. Т. уступал место Льву Толстому.

Главной проблемой рассказа вновь становится проблема войны и мира. Но понятие «мир» рассматривается здесь не столько в субстанциональном (как было во всех предыдущих военных рассказах писателя), сколько в нравственном аспекте: мир человека в столкновении с войной. Толстой и прежде пытался показать становление человека на войне (волонтер и прапорщик Алании в «Набеге», воображаемый читатель — «вы»— в «Севастополе в декабре месяце»), но внутренний мир этих героев был скрыт от читателя. Даже в «Набеге», где рассказчик передает свои ощущения и впечатления при виде войны, читатель лишь предположительно может судить о его непосредственном характере и цельном духовном мире: внимание волонтера сосредоточено не на своих личных переживаниях, а направлено на внешние события. В «Севастополе в августе...» процесс становления героя происходит на глазах читателя: война формирует духовный мир человека, разрушая романтические иллюзии суровой правдой действительности.

В основе сюжета «Севастополя в августе...»— судьба братьев Козельцовых, защищающих Севастополь и погибающих в день

397

штурма. История впервые входит в частную жизнь героев Толстого: они становятся участниками большого исторического события, они в рядах защитников Севастополя решают судьбу России.

Толстой максимально приближает своих героев к народной массе. Отношение солдат к Козельцовым основывается не на вынужденном повиновении, а на искреннем уважении к личности командира, добровольном подчинении его авторитету. Михаила Козельцова любят в роте, его «солдатики» разговаривают с ним «весело и дружелюбно». «Что же, они точно смелые, их благородие ужасно какие смелые!»— говорит о нем барабанщик, словно объясняя, за что солдаты уважают своего командира.

У Козельцова-младшего иначе строятся отношения с солдатами. Мечтая о великих героических подвигах, прямо из корпуса едет он в Севастополь. Отчаянный страх и одиночество испытывает семнадцатилетний Володя, столкнувшись с действительной картиной войны. Общение с защитниками Севастополя, с простыми солдатами, рождает у героя новый взгляд на происходящее, помогает обрести стойкость и мужество. Рядом с солдатами Володе «чрезвычайно легко и приятно было». Сидя в блиндаже, «в набитом народом уголке», Володя «испытывал то чувство уютности, которое было у него, когда ребенком, играя в прятки, бывало, он залезал в шкаф или под юбку матери и, не переводя дыхания, слушал, боялся мрака и вместе наслаждался чем-то». Володя очень доволен «тем уважением, которое ему оказывали» солдаты. «Солдатики тоже, заметив, что барин простый», ведут себя с ним спокойно и непринужденно. Во взаимоотношениях с солдатами раскрывается характер Козельцова-младшего, определяется его нравственная ценность.

Толстой сближает своих героев и с природой. Природа становится в рассказе важным средством для передачи психологического состояния человека. Если в предыдущих рассказах («Набег», «Рубка леса», «Севастополь в мае») картины природы служили своего рода фоном для изображения военных действий, были символом гармонии, красоты и добра в сравнении с какофонией войны, являлись объектом созерцания (реже размышления) персонажа, то в «Севастополе в августе...» природа овладевает героем, делает его своей частью. Особенно чуток и восприимчив Володя: его смятение и страх усиливаются под воздействием окружающей его сырой ночи. «Этот сырой мрак, все звуки эти, особенно ворчливый плеск волн,— казалось, все говорило ему, чтобы он не шел дальше, что не ждет его здесь ничего доброго, что нога его уж никогда больше не ступит на русскую землю по эту сторону бухты, чтобы

398

сейчас же он вернулся и бежал куда-нибудь, как можно дальше от этого страшного места смерти».

Сближая героя с пародом, погружая его в мир природы и делая участником большого исторического события, Толстой вплотную подошел к изображению характера эпического. Этот характер значительно глубже и полнее будет раскрыт писателем позже в «Войне и мире».

В третьем севастопольском рассказе нет рассказчика, к присутствию которого так привыкли читатели в ранних рассказах Толстого: повествование делается более объективным. Точка зрения автора на происходящее становится точкой зрения его «любимых» героев: Михаила и Володи Козельцовых. Через их восприятие передает Толстой многие события и эпизоды военной жизни Севастополя.

В «Севастополе в августе...» ощутимо стремление Толстого выйти за пределы замкнутого пространственно-временного круга. Война в рассказе не ограничивается городской чертой Севастополя: в осажденный город едут офицеры из Петербурга, из Симферополя, из П. губернии. В Севастополе сражаются русские ополченцы и греческие волонтеры. Из захваченного Севастополя на север, в Россию, отступает севастопольское войско. Раздвигаются и временные рамки рассказа: со смертью двух центральных персонажей не кончается повествование, оно выходит за пределы индивидуальных человеческих судеб в «открытое» время; о судьбе народа, о неминуемой грозной расплате с захватчиками идет речь в заключительных строках рассказа. Это своеобразие «концов» толстовских произведений впервые столь определенно обозначилось в третьем севастопольском рассказе.

«Севастополь в августе...» венчает собой цикл рассказов, посвященных обороне Севастополя. Работая над рассказами, Толстой не строил планов написать «цикл» произведений: каждый рассказ создавался как независимый и самостоятельный. И тем не менее севастопольские рассказы составляют неразрывное целое, что позволяет рассматривать их как единое произведение. На это обратил внимание еще Н. Г. Чернышевский. «Тот ошибся бы,— писал он,— кто захотел бы определить содержание... севастопольских рассказов по первому из этих очерков,— только в двух следующих вполне раскрылась идея, которая в первом являлась лишь одною своею стороною»1.

Севастопольский цикл — значительное достижение молодого писателя. Здесь наиболее ярко проявилось новаторство


1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IV, с. 682.

399

Толстого, определились основные черты его художественного дарования.

Рассказы о Севастополе стали школой эпического мастерства Толстого. Героический образ русского народа, народа-патриота, народа-богатыря, встает со страниц рассказов. В трагический для России момент рождается эта великая общность людей, решающая судьбу своей родины. Народ у Толстого становится мерилом Нравственной ценности человеческой личности, эталоном храбрости и мужества, мудрости и гуманности.

Новый герой появляется в севастопольских рассказах. Это человек, судьба которого тесно связана с судьбой народа, с судьбой России. Характер эпический становится предметом пристального внимания Толстого.

По-новому глубоко и значительно звучит в севастопольском цикле тема войны и мира. Война впервые предстает здесь «в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти». Противоестественность, бесчеловечность этого явления сталкиваются с вечным стремлением человека и природы к миру и гармонии.

В севастопольских рассказах Толстой выступил обличителем язв и пороков современного общества. «Все и всяческие маски»1 срывает он с офицеров-аристократов, обнажая их тщеславие, корыстолюбие, трусость и эгоизм. Не только нравственная, но и социальная основа этого обличения все яснее начинает проявляться в его творчестве.

В процессе работы над рассказами о Севастополе оттачивается художественное мастерство Толстого. Ему становятся доступны приемы и средства изображения глубин человеческой психики, «диалектики души» персонажа. В рассказах Толстого читателю открылся внутренний мир человека, тайные движения человеческой души.

Севастопольские рассказы завершили важный этап в становлении Толстого-писателя: определилось главное направление его таланта, наметились основные линии литературных интересов.

С возвращением из Севастополя начинается новый период творческой биографии Толстого. Началом этого периода стал рассказ «Метель»— первый «мирный» рассказ «военного писателя».

Мысль о «Метели» возникла еще в 1854 году, когда Толстой возвращался с Кавказа в Ясную Поляну. «Ровно две недели был в дороге,— записал он в Дневнике. — Поразительного случилось со мною только метель». Несколькими днями раньше в


1 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 17, с. 209.

400

Дневнике записано: «Ничто так не порадовало меня и не напомнило мне Россию дорогой, как обозная лошадь, которая, сложив уши, несмотря на раскаты саней, галопом старалась обогнать мои сани» (т. 46, с. 232—233).

Россия, которую знал и помнил Толстой, находясь на Кавказе и в Севастополе, ассоциировалась в его воображении прежде всего с русской деревней, с Ясной Поляной, с ее миром. Случай в дороге, описанный в рассказе, позволяет автору погрузиться в воспоминания о деревенской жизни, воспроизвести мир русской деревни с его обычаями и характерами. В то же время Толстой знакомит читателя с новым для литературы «сословием» крестьянской России — с русскими ямщиками.

В «Метели» представлены разные типы ямщиков: это и ямщик-«советчик», и ямщик-«сказочник», и «богобоязненный мужичок» со своим характерным «господи-батюшка!», и бойкий, энергичный Игнат, тип, наиболее симпатичный рассказчику, Толстой вводит читателя в особый мир ямщиков. Это те же крестьяне, которых нужда гонит на заработки: «...из... сел каждый год сюда артели ямщиков ходят».

Рассказ «Метель» был одним из первых опытов Толстого в изображении русской деревни и русского мужика. Под ямщицким армяком, так же как и под солдатской шинелью в «Рубке леса», обнаруживались типические черты русского крестьянина.

Вернувшись в Петербург, писатель попадает в обстановку жарких споров и дискуссий по поводу общественного и социального устройства России. Он не может стоять в стороне от общественных проблем современности. Ощущение причастности к жизни России в целом, сознание своего «исторического» назначения ставит перед ним вопрос о «несправедливости крепости» (т. 47, с. 77) и невозможности ее дальнейшего существования. «Мое отношение к крепостным начинает сильно тревожить меня»,— записывает он в Дневнике 22 апреля 1856 года (т. 47, с. 69). Он пытается сам изменить положение крестьян Ясной Поляны, разрабатывает проект их освобождения от крепостной зависимости. Однако все добрые начинания Толстого безрезультатны: крестьяне подозревают обман и «не хотят свободу» (т. 47, с. 79).

Отсутствие взаимопонимания между помещиками и крестьянами все больше волнует Толстого: в этом он видит трагедию России. «Два сильных человека связаны острой цепью, обоим больно, как кто зашевелится, и как один зашевелится, невольно режет другого, и обоим простора нет работать» (т. 47, с. 80),— пишет он в Дневнике. И хотя, как считает писатель, историческая справедливость требует признать собственность на землю за помещиками,

401

«теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать все здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет». «Для меня ясно,— пишет он,— что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». Толстой остро ощущает потребности эпохи, он чувствует приближение революционного взрыва, понимает, что «время не терпит, не терпит потому, что оно пришло исторически, политически и случайно», что «ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар. Все уже готово к нему...» (т. 60, с. 66—67).

Озабоченность Толстого внутренним положением России вызвана не только его демократическими воззрениями, но и беспокойством за судьбу своего класса. Он понимает, как дурно влияют на помещиков крепостнические отношения, как развращается и деградирует «привилегированный» класс. Нравственное оскудение дворянства становится основной темой двух следующих произведений писателя: повести «Два гусара» и рассказа «Разбалованный». И в повести и в рассказе Толстой делает своими героями представителей военной среды, которая близка и понятна ему.

В «Двух гусарах» писатель впервые обращается к прошлому России, к эпохе, которая оживет позже на страницах «Войны и мира».

Граф Федор Турбин — натура цельная, даровитая, широкая, страстная. Ему чужды мелочность и расчет, он прям, благороден и честен. Он плоть от плоти тех «наивных» времен, которые с такой теплотой описывает Толстой.

Второй гусар — сын Федора Турбина, человек нового поколения и нового склада. Он абсолютно лишен обаяния и изящества, так привлекавших в его отце. Зато трезв и практичен до жестокости, мелок, гадок и подл. В столкновении с чистым и наивным миром патриархальной Морозовки, с добродушной Анной Федоровной и ее дочерью Лизой обнаруживается все ничтожество Турбина-младшего. Это ничтожество подчеркивается противопоставлением характеров отца и сына, противопоставлением нынешнего времени «веку минувшему».

Несколько по-иному та же тема моральной несостоятельности верхушки современного общества раскрывается в рассказе «Разжалованный».

Блестящее положение в петербургском свете для разжалованного Гуськова оборачивается жалким и бедственным существованием «нижнего чина». Надежды «начать новую жизнь» на Кавказе, завоевать авторитет и любовь окружающих рушатся. Попав в

402

иную среду, в иной круг людей, Гуськов не может скрыть свое нравственное убожество. Истинная сущность этого аристократа обнажается в столкновении с естественным и цельным миром солдатской массы, с миром Антонова, Никиты, «солдатика Андреева».

Единственный возможный выход из нравственного тупика, в котором оказалось дворянство, Толстой видит в стремлении «быть полезным и делать добро». Это стремление руководит героем следующего рассказа писателя «Утро помещика»

Рассказ переносит нас в русскую деревню. Предреформенная деревня с ее сложными и противоречивыми отношениями явилась Толстому полной противоположностью человеческому единению в период обороны Севастополя. Чувство единения, которое ощутил писатель в Севастополе, сменилось чувством страшной разобщенности с народом. Толстому открылся новый народный мир, мир русского крестьянства. Замысел «Романа русского помещика» оказывается несостоятельным: критически пересматривая материалы к роману, писатель создает на их основе рассказ «Утро помещика».

Герой рассказа, девятнадцатилетний Дмитрий Нехлюдов, пытаясь облегчить жизнь своих мужиков, видит неприступную стену недоверия и непонимания его благородных порывов. В этом главный конфликт рассказа: сталкиваются две социальные психологии — помещичья и крестьянская. Конфликт остается нерешенным. Сам герой остро ощущает разобщенность, обособленность, сознает невозможность единения обитателей деревни. Иллюзорными оказываются все планы и мечты Нехлюдова, рождается разочарование и пессимизм, «смешанное чувство усталости, стыда, бессилия и раскаяния».

В «Утре помещика»— впервые сделана попытка воспроизвести жизнь русской деревни во всей ее сложности и противоречивости. Порожденная крепостническими отношениями страшная забитость и нищета крестьянина со всей очевидностью вставала со страниц рассказа, придавая ему социально-обличительный характер.

Вместе с Нехлюдовым читатель попадает в крестьянскую избу и, прежде чем увидеть самого хозяина, знакомится с его обителью. Двор Ивана Чурисенка поражает своей безысходной бедностью. «Жилище Чурисенка составляли: полусгнивший, подопрелый с углов сруб, погнувшийся набок и вросший в землю так, что над самой навозной завалинкой виднелись одно разбитое красное волоковое оконце с полуоторванным ставнем, и другое, волчье, заткнутое хлопком. Рубленые сени, с грязным порогом и низкой дверью, другой маленький срубец, еще древнее и еще ниже

403

сеней, ворота и плетеная клеть лепились около главной избы» В избе «неровные закопченные стены в черном углу были увешаны разным тряпьем и платьем, а в красном буквально покрыты красноватыми тараканами, собравшимися около образов и лавки. В середине этой черной, смрадной шестиаршинной избенки, в потолке, была большая щель, и, несмотря на то, что в двух местах стояли подпорки, потолок так погнулся, что, казалось, с минуты на минуту угрожал разрушением». Не менее безотрадное впечатление производит жилище Давыдки Белого. Сами крестьяне, нищие, оборванные, забитые, не могут улучшить свое положение: как ни бьется Чурис, починяя и поправляя свою ветхую лачугу, как ни старается Арина, мать Давыдки Белого, наладить хозяйство и встряхнуть своего апатичного сына, все усилия их остаются тщетными. Не в состоянии помочь крестьянам и Нехлюдов: филантропия барина не может разрушить того замкнутого круга невежества и нищеты, в котором оказалась предреформенная деревня. Невольно напрашивается вывод о порочности всей системы общественных установлений в России, приведших мужика к такому существованию.

В «Утре помещика» нет крестьянского «мира»: он распадается на множество отдельных мирков, существующих независимо друг от друга. Этот факт реальной действительности и стал камнем преткновения для Толстого в его работе над «Романом русского помещика». Разобщенность не только крестьянина с помещиком, но и крестьян между собой противоречила идеальному представлению Толстого о русской деревне, о крестьянском «мире». Писатель чувствует инстинктивное тяготение крестьянина к жизни общей, к жизни «миром». Это отчетливо проявляется в образе Ивана Чуриса, который не хочет переселяться на хутор, потому что здесь, где он живет, «на миру место, место веселое, обычное...». Чурисенок корнями врос в эту землю, здесь для него вся жизнь и все счастье. Несчастье же свое он видит прежде всего в том, что «разошлись» они с братьями. «Врозь стали жить; а уж одинокий мужик известно какой!»— говорит крестьянин.

В этом плане Чурису противопоставлены Дутловы. Большая семья живет в довольстве и достатке. Их дом — полная чаша, а сами они — воплощение добродушия, здоровья и красоты.

Но пример «идеальной» семьи Дутловых, предлагаемый писателем как выход из тупика для крестьянина, не мог скрасить общее впечатление от страшной картины русской деревни, иллюзорность этого выхода доказывалась всем содержанием рассказа.

Рассказ «Утро помещика» закрепил за Толстым славу одного из первых писателей России.

404

Ранние произведения Толстого были только началом великого пути писателя, началом, позволившим Н. Г. Чернышевскому пророчески заглянуть в будущее: «...Какая прекрасная надежда для нашей литературы, какие богатые новые материалы жизнь дает его поэзии! Мы предсказываем, что все, данное доныне графом Толстым нашей литературе, только залоги того, что совершит он впоследствии; но как богаты и прекрасны эти залоги!»1

1 Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III, с. 431.


Бурнашева Н.В. Комментарии. Л.Н. Толстой. [Т. 2] // Л.Н. Толстой. Собрание сочинений в 22 тт. М.: Художественная литература, 1979. Т. 2. С. 385—405.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2019. Версия 3.0 от 28 февраля 2017 г.

Загрузка...
Loading...
Loading...
Loading...