61

А. Р. Воронцову

Monsieur.

Dans une lettre que je viens le recevoir de Votre Excellence, en réponse d'une des miennes écrites dès mon arrivée à Irkoutsk, vous me dites que vous avez du plaisir à me voir content des livres que vous avez bien voulu m'envoyer; eh comment ne le serai-je pas?

Si je ne suis point une borne, une masse informe, une bûche de bois: si la plus faible étincelle de sensibilité peut émouvoir mes organes, non seulement je dois (et je le suis en effet) être satisfait, content au delà de toute expression, mais quand je fais l’énumération de tout ce que Votre Excellence faites pour moi, je ne trouve point d'expression équivalente à vos bontés, si elle le peut être à mon sentiment. Il y a quinze jours que j'ai reçu une bonne pacotille de livres, une caisse remplie de tout ce qui me peut être nécessaire, pour me vêtir de la tête aux pieds, et à présent encore de l'argent! Mais pensez donc que j'ai touché mille roubles à mon arrivée à Irkoutsk. Si j'ajoute à cela que vous avez bien voulu satisfaire à mes impudentes demandes de livres, croyez-vous donc qu'il soit tout à fait

424

impossible de me faire rougir? Je vous assure (faut-il vous le jurer?) que je ne manque de rien; et le commerce de Kiachta une fois en train, nous serons encore bien plus à l'aise. Depuis que j'ai quitté ma maison, j'ai souvent versé des larmes de dépit, de douleur, de rage; ah, combien de motifs et de causes! Celles qui coulent de mes yeux au moment que je vous écris vous en dirai-je le principe? Non, toutes pleines du sentiment qui les fait couler, qu'elles se versent sur votre cœur généreux! Vous le sentirez: elles partent du fond du mien.

Mes petits enfants ont été transportés à la vue des petits almanachs que Votre Excellence a daigné leur envoyer. Je ne [les] fais point écrire eux-mêmes leurs remerciments. Si je conduis leur plume, ce sera quelque chose d'apprêté, et l'esprit du maître se verra dans l'écriture de l'enfant; s'ils écrivent tout seuls, leurs expressions ainsi que leurs sensations seront faibles et embrouillés; dans les deux cas ce n'est que de l'ennui, qu'ils pourraient vous apporter. Un jour ils connaîtront celui qui a sauvé leur père du désespoir; leur cœur le leur fera connaître. A présent ils n'en connaissent que le nom; ils sauront alors tout ce qu'ils lui doivent.

A mes occupations ordinaires s'est jointe une souvent douloureuse, mais douce dans son principe, occupation si non agréable, mais chère à mon cœur: je me suis constitué médecin et chirurgien du lieu. Quoiqu'au fond je ne sois qu'un empirique ou un charlatan, mais ma bonne volonté semble en partie pouvoir suppléer au défaut de connaissances nécessaires, et vos bontés m'ont mis en état de satisfaire à mes désirs. La caisse de médecine intacte presque, est à présent souvent visitée; et puisqu'un effet n'existerait pas sans sa cause suffisante, pensez que c'est à vous dans un éloignement de 1/7 de toute la périphérie de la terre, il y aura des êtres, sinon de raison, au moins des êtres sensibles et souffrants, qui vous devront tantôt un membre, tantôt l'usage de tous, et quelquefois le prolongement des jours, qui seraient d'autant plus heureux, si même au fond des bois ils étaient plus ignorés. Oui, je le dirai, l'étendue des connaissances des peuples policés ont arraché des millions d'hommes au bonheur primitif, au bonheur de la nature si je puis m'exprimer ainsi, à une vie tranquille et simple. Car le passage forcé d'un état à un autre, quand même meilleur, n'est sensible par son bon côté souvent qu'après des siècles;

425

et souvent aussi le joug imposé par la transmutation d'une condition, pèse encore dans une génération éloignée qui goûte déjà les fruits provenus de cette transmutation. Tant l'homme de la nature se conserve intact dans l'homme en société.

Vivant dans les vastes forêts de la Sibérie, parmi des bêtes fauves et des peuplades, qui souvent n'en diffèrent que par les articulations d'un langage, dont ils ne savent pas même apprécier la valeur, je finirai, je crois, par devenir l'homme heureux de Rousseau et je marcherai à quatre pattes. Ce m-r Rousseau est, à ce qu'il me paraît à présent, un auteur dangereux pour la jeunesse, non dangereux comme on le prend ordinairement, dans ses principes, mais dans ce qu'il est un maître d'exercice très-habile en fait de sensibilité; et cette qualité estimable qui devrait être respectée même dans ses écarts, ne vaut, ma foi, pas souvent les quatre fers d'un cheval, parce qu'elle s'amalgame le plus ordinairement à la vanité, et Rousseau lui-même a été taxé d'être un autre chien de Diogène. Après tout, ce chien de Diogène ne demandait même à un Alexandre, que de passer son chemin, et de le laisser librement jouir des rayons du soleil. Par ma foi, ce chien valait bien mieux qu'un beau tigre moucheté; il ne mordait point.

Après 8 jours d'un froid au delà de 30 degrés, le temps s'est radouci, et diminué par degré. D'abord 25, ensuite 20, puis 18 ou 17; à présent, il gèle la nuit tout au plus 15 à 16 degrés, et vers midi depuis 0 jusqu’à 6 ou 8. L'air est pur, le ciel sans nuages. Depuis que nous sommes ici, nous n'avons eu que deux jours de neige; mais aussi presque point de vent, ou si peu que rien. Nous sommes ici comme dans une cave, et si nous sommes bien garantis des vents, en revanche, l'air en été doit être très-étouffant; c'est ce que nous verrons. Le printemps et l'été me promettent des récréations très satisfaisantes. Comme c'est un pays de montagnes, je trouverai ample matière pour faire des fouilles. J'y ai pris du goût depuis cette première couche d'huîtres, que j'ai trouvées sur le bord de l'Occa. Que je regrette à présent d'avoir en ma jeunesse négligé l'étude des sciences naturelles, surtout la minéralogie et la botanique. Le peu que j'y ai suppléé par mes lectures, je le sens, ne me suffit pas. Je suis fâché d'être parti d'Irkoutsk sans avoir vu m-r Laxmann, qui est très-versé dans cette partie. Au reste, il me semble que je trouverai ici des choses que l'on ignore

426

encore. J'ai voulu mettre même l'hiver à profit, et gravir la montagne attenante à Ilimsk, mais je n'ai pas pu me servir de partins ou лыжи; je suis enfoncé plusiers fois dans la neige et j'en restai là. A cet égard j'ai encore recours à Votre Excellence et je prie bien de vouloir m'envoyer par occasion les voyages des académiciens, nommément ceux de Steller et de Gmelin. Je connais ceux des autres et même celui de Gmelin, qui est en russe; mais ceux-là ne sont point traduits de l'original allemand, autant que je sais, ni la Flora Sibirica du dernier.

Ilimsk ne peut pas devenir plus animé par le commerce des Chinois, comme Votre Excellence semblait le croire. Tout son commerce de pelleteries, et il n'en a point d'autre, se borne à vendre en gros ce qu'il rassemble en détail de la chasse de ses habitants, à 30 ou 40 mille écureuils ou petits gris, de la plus basse espèce. Deux ou trois bourgeois domiciliés ici font ce commerce, et encore l'un d'eux n'est que commissionnaire d'un marchand d'Irkoutsk. Au mois de Novembre et à la fin de Mai on vient enlever ici le produit de la chasse. Les marchands qui viennent ici apportent toutes sortes de menues marchandises dont les gens du peuple ont besoin. Les transports des pelleteries dont Votre Excellence me parle se fait pour Yénisséisk et Moscou, venant de Yakoutsk. Ilimsk est un port, où l'on embarque les marchandises pour les voitures par eau jusqu'à Yénisséisk. On dit qu'au mois d'Août il vient ici presque à la fois 3 à 400 chevaux chargés de pelleteries, et ils restent ici 10 à 15 jours. Ce sera notre temps de foire, notre beau temps, et j'aurai le plaisir d'en envoyer à Votre Excellence les détails.

Je crois qu'il est temps de finir ma longue kyrielle, mais Votre Excellence me mettait si fort à mon aise par votre indulgence à écouter mes balivernes, que je ne puis quitter la plume, sans remplir plusieurs pages; je finirai donc par où j'ai commencé: par me pénétrer de vos bontés, par ne savoir trouver d'expression analogue à mes sentiments, enfin par me taire tout uniment, en maudissant de tout mon cœur mon étourderie, qui me confine en la société des ours, des élans et autres bêtes fauves, qui m'a privé du commerce des miens, et de l'homme pour qui je porte un respect réfléchi, une estime sentie, un attachement de l'âme, étourderie... qui... le reste ne vaut pas l'honneur, d'être nommé. Toutefois croyez, soit gaîment ou

427

tristement, soit sérieusement ou en badinant, mon sentiment est le même, toujours le même invariable. Si nos sentiments moraux pouvaient se graver en traits physiques et déchiffrables, à ma mort en me disséquant on trouverait votre image empreinte dans mon cœur: mon sang se ranimerait encore un instant, et je vous assure, avec raison.

Le 17 Février 1792. Ilimsk.

Перевод

Милостивый государь.

Я только что получил письмо от вашего сиятельства в ответ на одно из моих, написанных сразу же после моего прибытия в Иркутск, в котором вы говорите, что вам приятно было узнать о моей радости по поводу книг, которые ваше сиятельство соблаговолили мне прислать. Да и как же мне не радоваться?

Если я не столб, не бесчувственная глыба, не деревянный чурбан, если хоть самая что ни на есть слабая искра чувствительности способна взволновать мои чувства, я не только должен быть (и в действительности это так) доволен, счастлив превыше меры, но когда я вспоминаю всё сделанное для меня вашим сиятельством, я не могу найти выражений, равносильных вашим благодеяниям, хотя бы и равносильных моей признательности.

Две недели тому назад я получил большую пачку книг, сундук, наполненный всем необходимым, чтобы одеться с головы до ног, а сейчас еще и деньги! Помилуйте, я уже получил тысячу рублей по приезде моем в Иркутск! Если я добавлю к этому, что вы соблаговолили удовлетворить мои бессовестные просьбы о присылке книг, так неужто вы можете подумать, что меня совершенно невозможно заставить покраснеть? Я заверяю вас (нужно ли поклясться в этом?), что я не испытываю ни в чем недостатка, а как только откроется кяхтинский торг, – нам будет и того легче. С тех пор как я покинул родные места, я часто проливал слезы досады, горя, ярости; ах, сколько к тому было поводов и причин! Слезы льются из моих глаз и сейчас, когда я пишу вам – говорить ли вам, чем они вызваны? Нет! Льющиеся от полноты чувств, породивших их, да падут они на ваше великодушное сердце. Вы их поймете – это слезы моего сердца.

Мои малютки были вне себя от радости при виде маленьких календариков, которые ваше сиятельство изволили им прислать;

428

Я не заставляю их самих писать вам о своей благодарности. Если я буду водить их рукой, то получится нечто принужденное, и в письме ребенка будет чувствоваться дух наставника; если же они станут писать сами, то выражения их, так же как и чувства, будут бледными и сбивчивыми. В обоих случаях они нагонят на вас только скуку. Настанет день, и они оценят того, кто спас их отца от отчаяния. Сердце их научит его ценить. Пока же им знакомо только его имя; тогда они узнают всё, чем обязаны ему.

К моим обычным занятиям присоединилось еще одно, зачастую тяжелое, но утешительное в своей основе, занятие если и не приятное, то милое моему сердцу: я сделался здешним лекарем и хирургом. Хотя я в сущности лишь невежда и знахарь, но моя добрая воля частично восполняет недостаток необходимых знаний, а ваши благодеяния дали мне возможность удовлетворить мои стремления. Я почти не дотрагивался до ящика с лекарствами, а теперь частенько заглядываю в него, и так как не может быть следствия без достаточной к тому причины, подумайте только, что, благодаря вам, на далеком расстоянии, равном 1/7 окружности всего земного шара, будут жить существа, если и не разумные, то, по крайней мере, чувствующие и страдающие, которые окажутся обязанными именно вам то сохранением какой-либо части тела, то возможностью пользоваться всеми своими членами, а иногда и продлением жизни, и которые были бы тем более счастливы, если бы в своей лесной глуши жили еще более неведомы миру. Ах, я сказал бы, что обширность знаний у просвещенных народов оторвала миллионы людей от первобытного счастья, от блаженства естественного состояния, если можно так выразиться, от жизни спокойной и простой, так как принудительный переход из одного состояния в другое, даже в лучшее, дает себя почувствовать с хорошей стороны часто лишь по прошествии столетий, и также часто ярмо, наложенное изменением состояния, тяготеет еще и на отдаленном поколении, вкушающем уже плоды этих изменений. Настолько естественный, человек остается неизменным в человеке общественном.

Проживая в огромных сибирских лесах, среди диких зверей и племен, часто отличающихся от них лишь членораздельной речью, силу которой они даже не в состоянии оценить, я думаю, что и сам превращусь, в конце концов, в счастливого человека по Руссо и начну ходить на четвереньках. Этот г-н Руссо, как мне сейчас кажется, – опасный сочинитель для юношества,

429

опасный отнюдь не своими правилами, как это обычно считают, но тем, что он весьма искусный руководитель в науке чувствительности, а это почтенное качество, которое следовало бы уважать даже в заблуждениях, ей богу, не стоит подчас и ломаного гроша, так как обыкновенно идет в сочетании с тщеславием, и самого Руссо обвиняли в том, что он второй пес-Диоген. В конце концов, этот пес-Диоген просил даже у Александра только одного, чтобы тот шел своей дорогой и позволил ему свободно наслаждаться лучами солнца. По чести скажу, что этот пес стоил больше, чем красавец полосатый тигр: он совсем не кусался.

Неделю у нас стояли морозы более 30°, а теперь погода смягчилась, и морозы стали постепенно падать. Сначала 25, затем 20, затем 18 или 17; сейчас по ночам бывает не больше 15–16 градусов мороза, а в полдень от 0 до 6–8. Воздух чист, небо безоблачно. С тех пор, что мы здесь, было только два снеговых дня, но зато и ветра почти нет, а если и есть, так пустячный. Мы здесь, как в погребе, если мы и хорошо защищены от ветров, то зато летом воздух должен быть чрезвычайно душным. Это мы увидим. Весна и лето обещают мне весьма приятные развлечения. Так как местность гористая, у меня будут широкие возможности заняться горными разведками. Я вошел во вкус этого занятия с тех пор, как впервые набрел на устричный слой на берегу Оки. Как я жалею теперь, что в дни моей юности я пренебрегал изучением естественных наук, особенно минералогии и ботаники. То немногое, что я почерпнул впоследствии из книг, мне недостаточно, я это вижу. Я огорчен, что уехал из Иркутска, так и не повидав г-на Лаксмана, человека весьма знающего в этой области. Впрочем, мне кажется, что я найду здесь вещи, никому еще не известные. Мне хотелось даже употребить на пользу зиму и подняться на гору, примыкающую к Илимску, но не мог научиться ходить на лыжах. Несколько раз я глубоко увязал в снегу – и так и остановился на этом. И тут я опять прибегаю к вашему сиятельству и прошу соизволить послать мне при случае путешествия академиков, а именно путешествия Штеллера 1 и Гмелина 2. Я знаком с произведениями других авторов и даже с книгой самого Гмелина, имеющейся на русском языке; однако те сочинения, которые я прошу, насколько мне известно, не переведены с немецкого подлинника, равно как и «Сибирская флора» Гмелина.

430

Илимск не оживится от торга с китайцами, как ваше сиятельство склонны были полагать. Вся его торговля пушниной, а другой здесь нет, ограничивается тем, чтобы продать оптом то, что покупается в розницу от промысла здешних охотников, то есть 30–40 тысяч беличьих шкурок самого низкого качества. Двое или трое из посадских людей, жительствующих здесь, занимаются этой торговлей, да и то один из них состоит посредником иркутского купца. В ноябре и в конце мая сюда приезжают закупать всю добычу звериного промысла. Приезжие купцы привозят всякого рода мелочные товары, в которых простой народ испытывает нужду. Обозы пушнины, о которых ваше сиятельство говорите, идут на Енисейск и Москву из Якутска. Илимск представляет собою пристань, где грузят товары на суда и отправляют водою до самого Енисейска. Говорят, что в августе сюда пригоняют сразу от 300 до 400 лошадей, груженных пушниной, и что здесь они стоят 10–15 дней. Это будет время нашей ярмарки, наше горячее время, и я буду иметь удовольствие послать вашему сиятельству подробное о сем донесение.

Думаю, что уже время кончать мое бесконечное послание; но ваше сиятельство всегда так ободряете меня вашей снисходительностью, с которой вы выслушиваете мою болтовню, что я не в состоянии положить перо, не заполнив несколько страниц; кончаю тем, с чего начал: тем, что я глубоко тронут вашими милостями, что не нахожу слов, которые могли бы выразить мои чувства, и, наконец, я просто умолкаю, проклиная от всего сердца мое безрассудство, обрекшее меня на общество медведей, лосей и других диких зверей, лишившее общения с родными и с человеком, к которому я питаю почтение продуманное, уважение прочувствованное и душевную привязанность, – мое безрассудство... которое... об остальном и говорить не стоит! Поверьте, однако, что весел ли я или печален, говорю дельно или шутя, чувство мое к вам остается то же, неизменно то же. Если бы наши душевные движения могли претворяться в черты физические и удобопонятные, то после моей смерти, вскрыв мои останки, люди нашли бы ваш образ, запечатленный в моем сердце; кровь моя ожила бы еще на мгновение – и к тому были бы основания!

17 февраля 1792.

Илимск.


Радищев А.Н. Письмо А. Р. Воронцову, 17 февраля 1792 г. // А.Н. Радищев. Полное собрание сочинений. М.;Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1938-1952. Т. 3 (1952). С. 423—430.
© Электронная публикация — РВБ, 2005—2019. Версия 2.0 от 25 января 2017 г.