Баюшки-баю

(С. 203)

Печатается по ПП, с. 167–169.

Впервые опубликовано: ОЗ, 1877, № 3, с. 267–268, с датой: «1877 г. Марта 3-го» и подписью: «Н. Некрасов» (перепечатано: ПП).

В собрание сочинений впервые включено: Ст 1879, т. III. В прижизненные издания «Стихотворений» Некрасова не входило.

Автограф не найден. Ранняя редакция известна в трех отрывках: первый и второй — по дневниковой записи Некрасова от марта 1877 г. (ОЗ, 1879, № 1, отд. II, с. 65; наст. изд., т. XV) и — более полно — по копии А. А. Буткевич из собрания В. Е. Евгеньева-Максимова (ЛН, т. 49–50, с. 166–168); третий — по дневниковой записи Некрасова от 14 июня 1877 г. в публикации А. М. Скабичевского (ОЗ, 1878, № 6, с. 402). Кроме того, известны авторские дополнения и пометы к тексту стихотворения в книге «Последние песни», подаренной Некрасовым И. Н. Крамскому, — ГТГ, № 16/426 (см. об этом: Некр. сб., VI, с. 166–167).

По свидетельству А. Н. Пыпина, стихотворение записано А. А. Буткевич 3 марта 1877 г. (ЛН, т. 49–50, с. 192). Оно создавалось в дни резкого обострения предсмертной болезни Некрасова.

487

В дневнике наброскам стихотворения предшествует текст, который может служить комментарием к нему: «Худо, читатель! Мой дом — постель. Мой мир — две комнаты: пока освежают одну, лежу в другой. Полрюмки кипрского меня опьяняет; гран опия делает меня идиотом, не всегда давая сон. Стихов уже писать не могу, но днями нападает на меня какое-то самомнение. На днях муза моя на прощанье пропела мне такую песнь:

Пускай чуть слышен голос твой <…>»

И далее: «Я испугался и перестал звать свою музу — не выдержал только раз. Недуг меня одолел, но муза явилась ко мне беззубой, дряхлой старухой, не было и следа прежней красоты и молодости, того образа породистой русской крестьянки, в каком она всегда чаще являлась мне и в каком обрисована в поэме моей „Мороз, Красный нос“. Я пожалел, что не выдержал:

Непобедимое страданье <…>

И с той поры нет моей музы, нет новых песен. День ото дня чувствую себя хуже, слабей. Что же, однако, делать, надо приниматься за прозу» (ЛН, т. 49–50, с. 166–168).

14 июня 1877 г. Некрасов писал в дневнике: «Сибиряки обнаружили особенную симпатию ко мне со времени моей болезни. Много получаю стихов, писем и телеграмм. Было две, с двумя десятками подписей. Я хотел сделать на это намек в стихотворении „Баюшки-баю“ — и было там четыре стиха:

И уж несет от дебрей снежных <…>,

да побоялся, не глупо ли будет» (ЛН, т. 49–50, с. 168). В одной из телеграмм, отправленной из Ирбита с какого-то представительного собрания 17 февраля 1877 г. на имя А. С. Суворина, говорилось: «Просим вас сказать Некрасову, что его обутая широким лаптем муза мести и печали давно протоптала глубокую тропу в наши простые сердца; пусть он выздоравливает, пусть он встанет и доскажет нам, кому живется весело и вольготно на Руси и почему умирают и собираются умирать наши надежды. Это говорят сибиряки со всех концов Сибири» (Евгеньев, с. 254).

Стихотворение отталкивается от общей и собственной литературной традиции: «Казачья колыбельная песня» М. Ю. Лермонтова и ряд ее перепевов в русской поэзии («Песня русской няньки у постели барского ребенка (Подражание Лермонтову)» Н. П. Огарева, например), в том числе в творчестве самого Некрасова («Колыбельная песня» («Спи, пострел, пока безвредный…»), 1845). Стихотворение созвучно также некрасовской «Песне Еремушке» (1859).

В сборнике «Последние песни» «Баюшки-баю» было включено в третий отдел «Из поэмы „Мать“» и являлось своеобразным эпилогом незавершенной поэмы и всей книги.

4 марта 1877 г. стихотворение было прочитано поэтом А. Н. Пыпину, Н. А. Белоголовому, Е. И. Богдановскому. По словам Пыпина , Некрасов «стоял на постели на коленях в одной рубашке, и его манера чтения делала впечатление пьесы еще сильнее и тяжелее» (ЛН, т. 49–50, с. 192). Н. А. Белоголовый писал, что из

488

стихотворения «Баюшки-баю» «публика, как из бюллетеня <…> могла усмотреть, что здоровье поэта всё плохо и что опасность близкой смерти его не устранена…» (Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897, с. 456).

Стихотворение имело большой общественный резонанс. И. Н. Крамской писал П. М. Третьякову 11 апреля 1877 г.: «А какие стихи его последние, самая последняя песня 3-го марта, „Баюшки-баю“. Просто решительно одно из величайших произведений русской поэзии!» (Крамской И. Н. Письма. Статьи, т. 1. М., 1965, с. 398). Свою картину «Некрасов в период „Последних песен“» Крамской датировал тем же числом, каким датировано стихотворение «Баюшки-баю» — 3 марта 1877 г., хотя картина была создана художником позже.

Даже враждебная Некрасову критика вынуждена была отметить «значительные поэтические достоинства» стихотворения (см.: <Авсеенко В. Г.> Еще «Последние песни» г. Некрасова. — РМ, 1877, 24 апр., № 108; М<арков> В. Литературная летопись. — СПбВ, 28 мая, № 145 и др.).

Демократическая критика увидела в стихотворении призыв к социальному преобразованию России. П. В. Засодимский, рассказывая о похоронах Некрасова, писал А. И. Эртелю 31 декабря 1877 г.: «Я думаю, что „Баюшки-баю“ можно отнести и ко многим, и ко мне в том числе. И нас народ тоже узнает еще не скоро, узнает тогда, когда станет читать сам наши книги…» (РЛ, 1967, № 3, с. 161).

В некрологе, посвященном Некрасову, в связи со ст. 46–49 говорилось о «гордой надежде поэта»: «Это почти последние строки, написанные Некрасовым, ими он себя убаюкивал, уже, можно сказать, умирая… И эти самобичевания и эти самоубаюкивания ясно показывают, как понимал поэт свою задачу, чего он от себя требовал <…>. Вообще же мрачный колорит его „музы мести и печали“, навеянный его прошлым и настоящим, не бросал ни одной тени на будущее» (ОЗ, 1878, № 1).

Стихотворение вызвало подражание в народнической поэзии: «Совет» (1882) П. В. Шумахера, «Колыбельная песнь» (1888) В. Н. Фигнер и др.


Н.А. Некрасов. Баюшки-баю (Комментарии) // Некрасов Н.А. Полное собрание сочинений в 15 томах. Л.: «Наука», 1981. Т. 3. С. 487-489.
© Электронная публикация — РВБ, 2018-2020. Версия 0.1 от 10 декабря 2018 г.