12

Мои раздумья о задачах антропософского общества вынашивались в годах — за пределами литературных кругов русского общества; мир для меня, многомерный и сложный, виделся этими кругами двухмерною плоскостью, в которую вплющившись русский писатель стал... тенью; иногда из теневой плоскости впоследствии выпадали книги иль раздавался голос "живого" лектора; с книгами и с голосом считались, а они принадлежали... тени. Объяснение было найдено: похоронив "Белого" в антропософии в 1912 году,открыли в 1916 году: "Какой же Белый антропософ?". Между тем правильный анализ книг Белого должен был бы обнаружить: весь "Петербург" пронизан антропософией, и как раз в ударных "психологических" местах, придававших роману удельный вес; относительно "Котика Летаева" Гершензон писал, что эта повесть вскрывает "недра". Какие же Недра памяти, видоизмененной антропосоофской культурой; и "Котик" писался как итог, результирующий опыта антропософа; "Москва" поздней подымала идею кармы и проблему отношения низшего "я" к "я" собственно. Самое любопытное, что антропософией навеянные темы не встречали отклика среди антропосоофов; перевод "Петербурга" на немецкий язык ужаснул немецких друзей; а перевод "Кризиса мысли" наткнулся на поголовное непонимание может быть, оттого, что писал — "вахтер" Бугаев). Так было с "художеством ".

И так случилось с выработкой конкретного антропософского сredo; за антропософской защитой Штейнера, Штейнером санкционированной, не увидели базы "символизма"; и оттого ничего не увидели. Так тема, пригнавшая меня к антропософии, не нашла себе приюта в "Обществе"; и она же впоследствии находила приют не у антропософов, а у просто ценителей литературной деятельности Белого. Сопоставивши этот факт с фактом, что главные антропософские "доктора", в круге которых я прожил четыре года, не удостоили ни разу меня хотя бы пятиминутным разговором всерьез, зная, что я писатель и что я волнуюсь темой общества, горя желанием быть хоть чем-нибудь полезным. Мне и нашли точку приложения сил — ночную вахту при "Гетеануме". Факт необъяснимый и, говоря откровенно, недопустимый, — тем более, что за период 4 лет моего сидения под "докторами" доктора кричали с восторгом, что к антропософии примкнули такие знаменитости, как французский писатель Леви и как немецкий писатель Дейнхарт (кто, признайтесь, знает, кроме антропософов сих "знаменитостей").

Если бы не внимание ко мне Штейнера, Бауэра, жены Моргенштерна, графа Лерхенвельда, покойного Т. Г. Трапезникова, строителя "Гетеанума" Энглерта, доктора Геша, тонкой и умной Поольман-Мой, то мне нечем было бы помянуть четыре года сидения в недрах западого Общева в смысле идейно-морального общения; но и среди этих умных, тонких, образованных антропософов мои др. Геш и Энглерт, взбунтовавшись, ушли из общества; они были объявлены изменниками; не одобряю я их, но лишь констатирую. Должен сказать: бывали минуты, когда я не столько задавливал свой "бунт" против среды из сознания своей неправоты, сколько из чувства: не дать повода антропософским мещанам воскликнуть: "Вы видите: он идет против антропософии и Штейнера". Пересидеть "провокацию" среды, не отдаться ей — не эти спортивные задания смыкали мой рот в молчанье, а горячая любовь и понимание трагедии Штейнера, несшего крест общения с таким средним уровнем и все большее осознание антропософского импульса как... своего.

469

Все это, вместе взятое, и заостряло мои думы о корне зла с обществом; и этот корень все более мне становился виден: смешение принципов общественной жизни с ритмами жизни коммунальной без подлинной революции всех представлений об обществе как таковом.

Искомая антропософская община не имеет, да и не может в данных условиях иметь формы выявления на физическом плане; и все усилия ее сделать — перение против "рожна"; только во внутренней школе, в пути посвящения в жизнь, создаются условия для искомой социальности; но такая "школа" не может ни в одном пункте пересекаться с "А. о."; факт внутренней школы внутри скобок общества, всякого,а не только "А. о."; в корне деформирует все виды таких "школ"; внутренняя школа — одна;, ее члены — имеющие "посвящение" в ритм Духа Жизни, а он "дышит, где хочет"; т.е. он не может иметь частных дверей; всякое общество есть общее частного, или оно — "целое", постулируемое частью; оно не тотально, а парциально; прикреплять "оккультную школу" к "А. о." все равно что прикреплять самосознающее "я" к мозговой клетке; такое прикрепление мгновенно материализует "камень души" в "камень" просто, подаваемый вместо хлеба жизни; Рудольф Штейнер неспроста отрицает "школы" от традиции, как бы они ни называли себя: орденами, братствами; в таковом смысле они "тайные общества", т.е. только "общества", взятые в фазе их исторического склероза.

Новая культура несовместима с традицией "орденства"; и антропософы сознают это (хотя бы на кончике языка); как же они не осознали, что "община" общества или даже "школа" внутри общества (такого, а не иного) есть нонсенс, неспроста Штейнер в 1914 году некогда бывшие организации подобного рода пресек; они-то порождали худший вид общества в плохом самом по себе обществе, ибо общество, как таковое, всегда — плохое общество: так называемая "эсотерическая общественность", накоплявшая запас миазмов от 1904 года до 1915 года внутри коллектива, сгруппированного вокруг Штейнера, была им разоблачена в 1915 году, в Дорнахе. Надо было лишь сделать вывод: данные разоблачения имеют место не только относительно искажения основ подлиного "эсотеризма" и "братства" в данном случае, а во всяком случае, когда внутри общества слагаются ритмы "общины" и общество, внутри которого растет ритм, этот ритм монополизирует себе, вместо того чтобы отдать его миру, а себя увидеть умирающим в земле зерном, восстающим под небо — сперва колосом, потом кучкой колосьев, потом — бескрайнею нивою; неужели для ветром зыблемой нивы нужен штамп, что эта нива произошла от зерна, лежавшего в амбаре Сидора Карпова.

После смерти Рудольфа Штейнера "А. о.", собравшее тысячи членов разноустремленных бытов, классов, культур, "обществ", не может не стать на распутье: один путь — общество обобществляет антропософию; это значит: создается пустой синтез, ведущий к абстрактной догме; и — к традиции догмы; другой путь — разбитие каркаса "единства", разрыв "А. о." в энном роде "обществ", с одной стороны, высасывающих из целого антропософии для себя элементы ее и, с другой стороны, всасываемых в антропософии чуждые культуры; антропософия в "антропософиях" католицизируема, протестантизируема, снобизируема; она может стать чем угодно: и новой мелопластической школой с учреждениями, здесь растушими и антрофирующими, например, столь неатрофируемую теорию знания; она может стать "Обществом новых идей в химии" и т.д. В тех и других ориентациях на периферию (культурного доминиона) ее центр обречен стать пустою схоластикой, гетерогенно привлекаемой к доминиону, им влачимой, как атавистический хвостик; судьба такого хвостика — утратиться.

470

Антропософия в "антропософиях" — "христианство" в друг друга грызущих сектах.

Такова она в судьбе "общества", и только "общества", если живые индивидуумы, проводящие импульс новой культуры, вовремя не захотят увидеть, какой яд они приняли под формой "обществса ", которое в условиях мировой государственности — переполненный лептонами труп; я говорю об "обществе", как таковом: всяком; "эсотерическая общественность" общества антропософов — не противоядие, а — иная форма разложения; и, по-моему, — наиболее тяжелая.

Лучшая форма смерти "А. о." — открытая, честная борьба за понимание антропософского импульса без утопий о каком-то возможном примирении всей противоречивости устремлений ее живых членов; ведь осуществление этих утопий возможно в одной только форме: в форме епископского жезла, ведущего к епископату, вынужденного из себя поздней выдавить папу; цезаро-папизм есть тип государственности; другой тип — государственный социализм; третьего типа государства — нет: буржуазное государство есть лишь фаза, ведущая к перерождению либо в католицизм, либо в социализм.

В будущей схватке государств расплющится самый импульс антропософии, понятый как "общественность".

Чего не хватает живым членам "А. о." для осознания этой простой истины.

Не хватает подлинного живого понимания конкретного монизма, как плюро-дуо-монизма, ведущего к исканию даже не сюнархии, а к изучению ритмов социальной сюн-ритмии или сюн-эргии (от слова "эргон" или "дело"); но сюн-эргия и есть "сюм-болия", или тот символизм, над которым работала моя мысль; не стою за слово в принципе тройственности (Символ — символизм — символизация), стою за "дух" новой культуры, не связанный с ним; пусть сам Штейнер понимал символ как "только аллегорию"; такое понимание — случайность терминологического оформления; но для меня ясно, что при таком оформлении мы будем искать другого слова к соединению в целое; и придем к синтезу; а судьба гносеологического разбора слова — в его раскрытии как только рассудочного единства. Мой знак "символ" есть лишь знак-предохранитель; и значит он: "не идите путем исхоженным, путем синтезов, ведущих лишь к общим понятиям и общим обществам; эти понятия и эти общества всем моим опытом жизни в коллективах, построенных на синтезах общего, лишь углубило во мне то, из чего я исходил: синтез — в символе, синтетизм — в символизме.

Я — символист: даже в антропософии.

Я не могу присоединиться к антропософскому синтетизму, реализму, идеализму или какому иному антропософскому мировоззрению; я верен ХХХIII курсу лекций Рудольфа Штейнера, который — не курс, а ракурс целого курсов, лекций и пленума книг; как таковой, он — намек, знак, символ, как по-новому прочитываема антропософия, чтобы она была легконога и чтобы стало ясным, что и она — транспарант к тому, что за ней.

Транспарантность же ее в том, что она есть чистейший символизм и что, не став символистом, нельзя не исказить ее.


Воспроизводится по изданию: Андрей Белый. Почему я стал символистом // Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и прим. Л. А. Сугай. М.: Республика, 1994. С. 418—460.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2020. Версия 3.0 от 1 июля 2020 г.