18

Тот мировоззрительный строй, который искал я некогда уплотнить и в систему, не имел ничего общего с обычным пониманием символизма 1) у русской публики, разумеющей под символизмом ей самой неясный "модернизм", 2) у французских символистов, ратовавших за школочку, 3) у ряда мыслителей, подставлявших сюда лишь рационалистический синтетизм, отчего "гегелианство" вылуплялось опять и опять со всеми ветхими ошибками, имеющими место.

Эти свои коррективы к неправильному пониманию символизма 1) как мистики, 2) как эмпиризма, 3) как синтетизма, 4) как эмблематизма (рационализма) я всю жизнь выговаривал с достаточной внятностью, натыкавшейся на косность укоренившихся привычек понимать в мысли слова, только слова, да еще в их неправильном терминологическом взятии; даже Штейнер в полемике с рационализмом бросался фразами вроде: "Только символ, а не действительность". Помнится: раз после одной из таких фраз я вскричал на всю аудиторию, что я никогда не понимал понятия "символа" так и что в России всякий газетчик освоился с истиной, что символ — не аллегория; меня дергали за рукав (разумеется, — русские "друзья"), не понимавшие, что этим вскриком, бросаемым Штейнеру, я защищал принцип жизни своей по весьма и весьма веским мотивам; добрая немецкая дама (графиня Калькрейт), сидевшая рядом, сказала "друзьям": "Оставьте, это у него от погоды: упал барометр". А мадам Штейнер дней через десять сказала мне: "Вы — не поняли доктора; он говорил о другом символизме". Но символизм один; и о нем-то я ратовал... под Штейнером, против Штейнера, разумеется, понимая, что это ратование лишь вопрос терминологии, по-моему, неправильной; в существе дела не было расхождения между моим "символом" и познавательным актом теории знания Штейнера, рождающим впервые действительность; мой "символ" и означал: действительность еще не данную, но загаданную в реализации истинного и должного познавательного акта, а не тех схем о нем, в которых для рационализма оканчивается познание; между тем как с их конструкции оно только начинается; отсылаю к великолепным разьяснениям Штейнера в его книге: "Основные линии теории знания Гете". Что действительность нами творится в деятельностях творческого познания, а не подается на мировом блюде, было мне прекрасно известно до книг Штейнера; в "Эмблематике смысла" эту действительность называю я деятельностью ("вирклихкайт" от "виркен"). "Тут возвращаемся мы к деятельности, к этому символическому единству...; самый процесс пробуждения от сна... и есть действительность; то, что творит наши сны, называем мы ценностью; но эта ценность — символ; то, что творится в снах, называем мы действительностями" ("Эмблематика смысла", стр. 71). Доказав сперва, что "данная" действительность не действительность, я перехожу к имагинативным действительностям ("символизациям"в терминах моих),

487

как все еще снам, но более близким к пробуду, чем сны "данности"; здесь — ступенчатость в лестнице совлечения с себя снов: "Каждая новая ступень есть символизация" (там же); "Если мы ниже этой ступени, она — зов... к дальнему, если мы достигли ее, она — действительность; если мы ее превзошли, она кажется мертвой природой" (там же). Так я писал в 1909 году; что переменилось во мне, когда я стал антропософом? Ничто.

Но в "Эмблематике" я взываю к высшей действительности, а не к имагинативной только; и эта "действительность" в терминах антропософии — стоящие за имагинацией инспирация и интуиция; их-то, не разглядывая по существу, в данном месте "Эмблематики" и называю я корнем построения самих действительностей (символизаций); и этот корень — деятельность в разглядах "Эмблематики": "Возвращаясь к деятельности, мы узнаем ту самую действительность, от которой когда-то уплыли" (там же).

Это "когда-то уплыли" — значит: когда-то божественность нашего "Я" отделилась от божества; а потом и пала. Моя деятельность — сфера инспиративных и интуитивных миров: "Она сама — живой образ, неразложимый в терминах; но мы мыслим в терминах; и потому-то наши слова о деятельности — только символ" (там же).

И я употребляю слова "только символ" до Штейнера: в бытность свою символистом и только символистом; но выражение "только символ" вскрыто в конце "Эмблематики" перечислением градации символизмов ("символизаций"), лежащих в Символе, как знаке абсолютного предела; но сфера та в терминах Штейнера вскроется в конце седьмой вселенной; мы же — в четвертой, где и Символ дан: только в символизациях.

С моей точки зрения,и до-антропософской, и антропософской, само духовное знание — "только символ", или — символизация небольшого отрезка будущего пути нас всех: от Земли к Вулкану; мой вскрик под Штейнером означал методическую поправку — к Штейнеру же; я хотел ею сказать: "Да и вы сами — только о символе в моем смысле; я же под символом никогда не разумел "общих" понятий рационализма, в их гетерогенном употреблении в качестве аллегорий". Действительность моего поправочного вскрика относилась 1) к опасностям понимания антропософии вне символизма, 2) к соседям — "друзьям ", в эти годы держащим меня в покаянном настроении относительно моего якобы былого символизма, грехи которого мне-де надо отмаливать.

Разумеется, никто ничего не понял: ни оскорбленные "дерзостью" моего поправочного крика друзья, ни добрая графиня Калькрейт, отнесшая вскрик к барометру, ни мадам Штейнер, поднесшая мне фикцию успокоения (Штейнер-де говорил о другом символизме); и, разумеется, сам Штейнер не только не обиделся, но, думается, симпатично отнесся (он хорошо меня знал в "покрике"); и он знал, что "вскрик" не имеет никакого отношения к коренному расхождению с ним.

Мой вскрик 1915 года имел другое значение: предупреждение, как бы кто-нибудь не вскричал от нажима на него рационализмом антропософии (т.е. вне символизма); и этим кто-нибудь оказался опять-таки — я: в 1922 году, когда "перманентно давился заглотанной тряпкой — грязной и пыльной".

Эта грязная и пыльная тряпка — антропософский рационализм: тут уж приходится вскрикнуть: "Дайте хотя бы "только символ" вместо пылей этой тряпки!

Я, символист, и я, антропософ, — не был двумя "Я", но — "Я"; "антропософ" сделал выводы из до-антропософской позиции; повод — ХХХIII курс, читая который Штейнер с особой подчеркнутой значительностью глядел на меня как бы жестом своим через головы слушавших

488

мне именно его подавая: я так и принял его — из рук в руки: для вывода; вывод — книга "Штейнер и Гете".

Все это считаю нужным сказать, — вот почему: — в проблеме жизни я изучал градацию социальных и мировоззрительных крахов; не люди проваливались (они были ценнее и лучше собственных "мировоззрений", их облекавших в рога, бычьи морды и прочие маски); маски надетые — предрассудки; пока они — удел личности, они безобразят личность, а не индивидуальное "Я"; но в социальном сплетении, в обществе, рост предрассудков — невероятен; в нем каждый, отдельно взятый, надетый лишь маской на "я", вплетает уже весь Индивидуум; общественные коллективы суть коллективы равнения всех предрассудков в единую линию ужасной чудовищности; коллективы, в таком равнении взятые, — кладбище ценностей; оформление из личной платформы становится, так сказать, железнодорожной платформой, поставленной на неизбежные рельсы; а "я", сидящее посредине платформы, становится пассивно увозимою кладью в места, куда... "Макар телят не гонял". Трагедия людей внутри коллективов: разъезд платформ или разрыв ценных "индивидуальных" связей по воле "платформы". "Хотел бы дружить, да... платформа увозит". Или же: не разъезд платформ, а — железнодорожная катастрофа с уже не расхождением, а с ударами друг друга: порой... до смерти.

Разъезд "платформ" — неволен; в случае стояния платформ рядом меж ними развивается общественность: в росте химических процессов и с выделением... вони.

На протяжении 30 лет я имел пышный опыт зрелища разложения утопий и коллективов; коллективы менялись, а причины разложения оставались теми же. Напоминаю себе, что действительность разрыва отношений с рядом любимых (и где-то еще любящих) друзей — не действительность охлаждения потенций связи от "я" к "я", а — криво растущая и слепо несущая "я" платформа; таковы мои действительные охлаждения: с Мережковскими, Блоком, с С. М. Соловьевым, с Рачинским, с Бердяевым, с Морозовой, с А. А. Тургеневой, с Эллисом, со сколькими еще! Платформа, слепо растущая вопреки индивидуальному "я ", протянутому дружески к индивидуальному "Я", перерастала рост отношений от "Я" к "Я"; и — неизбежные: железнодорожный разъезд, железнодорожная катастрофа.

Железность — карма "общества"; но "общество" само — карма: дурная карма; и мы изживаем ее в форме теперь уже мирового кризиса. Напоминаю: "общественное мнение" назвал раз Штейнер — паразитирующими в нас личинками "злых", т.е. отставших, духовных иерархий.

Одно время хотел я воскликнуть, что волю "интер-индивидуал", если "интер-социал" так плох в нас; но социал и индивидуал — то же самое: он — социал-индивидуал; вся суть в "интер ", ужасно понятном; это "интер" — между-лежащее: не соединяющее, а мешающее соединению, оно лишь сополагает, нумерирует в дурной бесконечности линейных точек, не слагающих жеста фигуры; оно — синтез ("сюнтитэми" — сополагаю), а не "символ".

И тут я возвращаюсь к воспоминанью себя, когда мне было 16 лет и я захотел "символизма"; а это значило: захотел социальности, любви соединяющей, любви-мудрости, не любви абстрактной или только... половой. Это-то чувство привело меня в 1897 году к шопенгауэровской проблеме — к освобождению от полового чувства и от пустой, метафизической, социальности: все-объятия, не умеющего обнять — никого. И тут же таимая стесненность, что Соловьевы не понимают меня; так, от первого непонимания к последнему — длинная линия лет: 1897—1928. И усилия мои внести корректив с "символизмом ", принимаемые за

489

брюзжание (чего суетится!); и я понимаю людей: то, с чем я приставал, казалось невесомым; но все весомое движется по линиям невесомых сил; этого конкретно не хотят знать даже "оккультисты", поступающие с "оккультизмом" так, как если бы он был тысячепудовой гирей; а все — в "чуть-чуть" — черта, отделяющая дела бездарные от дел гениальных (опять истина, принятая на кончике языка, то есть — не принятая).

Мой "символизм" и был словами о "чуть-чуть".

Проблему "чуть-чуть" всю жизнь ставил Штейнер: и принципиально, и реально; принципиально: антропософии нет в антропософских "истинах", а только между ними, в мгновенных искрах сочетаний, контекста, фигур; реально: все книги Штейнера полны ретушами оговорок, ведущих к "чуть-чуть" упущениям в прочтении текста; чуть-чуть; но отбор текста в каждом из нас по-своему приводил к чуть-чуть упущениям — в упущенье "чуть-чуть"; ретушей, маленьких оговорок, ступающих глубинными шагами, но несущими пожары и взрывы заторов текста; и пожар "Гетеанума" от "чуть-чуть" упущения; и "гигантище" социального заблуждения — гигантская неверность в культурном курсе, отложенном на периферии социальной окружности, — от угловой ошибки намерения в центре, равной какой-нибудь сотой градуса; вот где корень роста предрассудков: не взятое на учет "чуть-чуть", проваливающее гениальный замысел в бездарицу выполнения.

В медном пятаке сжата сила, способная прогнать поезд по экватору четыре раза (междуатомная теплота); и такая же сжатая сила в невытравленном предрассудке; он имеет способность социально выявиться в объеме, равном шару, построенному на линии, равной в длине четырем экваторам, если он равен пятаку по сравнению со всей землей (правдой); и тогда правда земли будет положена в склепище, отделяющее ее от неба; западные антропософы по отношению вот к такому "чуть-чуть" слепы до... артистического совершенства при всей подчас тонкости, подчас умности их рассудочных выложений.

И оттого 99% истин Штейнера минус "чуть-чуть" в их статьях, в их общественности выращивают палеонтологический музей монстров: "истин". Я бы мог приводить их сотнями. Беру лишь пример случайный, для модели: Рудольф Штейнер в молодости боролся с квантитатизмом механической теории тепла — в эпоху, когда она являлась еще господствующей в общей физике (девяностые годы); и след этой борьбы, прекрасный, лежит в работах над методикой Гете в тезисе: квантитас минус квалитас — примысл, а не действительность; правильно! Но: с той поры прошло сорок лет; господствовавшая теория сдана в архив; 30 лет физика преодолевала ее вместе... с доктором Штейнером; квантитативный атом стал фикцией; такого атома нет; нет связи атомизма с механизмом; и эта мысль стала рядовой мыслью у ученых вроде Пуанкаре, еще много лет назад разоблачавшего ошибки механического атомизма, ибо атом и во время Пуанкаре, и после него становился комплексом качеств, соединенных с количествами в своеродном качественно-количественном образе-модели, скорей имагинации, чем понятия, но имагинации, проверяющей опыт и предсказывающей явления; от моделей Томсона и Резерфорда к модели Бора развивалась эта имагинация, по существу символическая, на что указывает узаконение слова модель, переживаемая образом вселенной.

Против эмблемы "качественная количественность" (т.е. не механическая) не протестовал Штейнер: в ней растворялся квантитатизм с его поздней фазой (теорией кванта физика Планка, которого так ценил Штейнер). А вот доктор Колиско в чуть ли не талантливой статье (талантливой без "чуть-чуть"), с видимой убедительностью расстрелявши квантитатизм,

490

предлагает на этом основании устранить атом, атомный вес, молекулярный вес и другие предрассудки химии, строя химию, свободную от предрассудков; как может такая химия строиться, раз автор строит ее из наукою упраздненного предрассудка, что "атомизм" и "механика" спаяны, что Атом — дедукция механических основоположений; предрассудок этот — вопреки реальности данных и новой химии, и новой физики, о которых просто преступно молчит Колиско (ему невыгодно упомянуть новейшие работы и выгодно кричать о преодоленной теории); разумеется: свободная от гипотез химия Колиско — выявляет громадный предрассудок, в крупном шаге назад всей химии, если бы она приняла им не вскрытое, не нужное, только схоластическое понятие: "вес соединения"; а он этим открытым "весом" дерзает ретушировать тонкую структуру формул, здесь уподобляясь художнику, пишущему малярной кистью, к моему стыду перед химиками: за антропософию.

Вникая в природу предрассудка, я ясно вижу: предрассудок — в рассудочной дедукции из тезиса Штейнера, что "качества нам даны вместе с количествами"; весь сложный материал цитат Штейнера правильно привлечен Колиско, но без... ретуши, "чуть-чуть". Ретушь — всего в одном слове Штейнера: качества и количества вместе даны... в "восприятии", а не в условном приеме количественных вычислений; вычисления менять нечего; надо изменить восприятие текста Штейнера: взять лозунг "плюс" одно слово ("в восприятии"), а не "минус" его; и так, взяв, вспомнить, что чистое "восприятие" в духе гносеологии Штейнера первее: 1) представления, 2) чувственного представления, 3) чувственности (раздражений); стало быть, взять "в восприятии" значит: 1) взять в чувственном восприятии (что и силится сделать Колиско), 2) взять в представлении, но сверхчувственном (чего Колиско не силится сделать), т.е. в имагинации, 3) взять в непредставимом, сверхчувственном восприятии (чего опять-таки Колиско не сделал), т.е. в инспирации.

Лишь в инспирации, в духовном мире, качества и количества правильно соединены в индивидуум комплекса; но там нечего оперировать с качеством и количеством; там мы имеем дело с духовным существом, говорить о котором так, как говорил Колиско, 1) бездарно, 2) ненаучно, 3) не антропософски.

Колиско не преодолел стадии рационализма, не взял качество и количество в символизме, хотя бы имагинативного восприятия (а Бор уже взял!); зачем же он топит антропософию в палеонтологического монстра?

И я в 1915 году, изучая этот лозунг, приводил его в книге "Гете и Штейнер"; но я взял на учет "символизм" в его стадии многообразия здесь допустимых эмблематизаций. Табличку из семи мироощущений, взятых в градации семи ступеней (7 х 7 = 49), я приложил к книге, предварительно положив ее перед Штейнером и с час ему объясняя принцип эмблематизаций; он не только апробировал принцип, но, взяв карандашик, им сделал ретушь к схеме возможного многообразия научного эмблематизма. Я говорю об этой таблице лишь потому, что она-то и есть база, с которой я расстреливаю предрассудок Колиско.

Вот схема таблицы.

Если брать природу мира в знаке гностического мироощущения, то низшей стадией такого взятия является плюрализм; следующей, второй — дуализм; в третьей лежат рассуждения о природе "универсалий" ( тема средневековья); в четвертой эта тема разрешима в символизме как теории (и здесь карандашик Штейнера мне вписал "человек", ну да: "человек" — символ высшего); в этих четырех стадиях дана и схема

491

отношения к ХХХIII курсу, где плюрализм — 12 мировоззрений, дуализм — они же в мироощущении (рационалистический гностицизм, реалистический гностицизм и т.д.), монизм — в тонизме, а символизм — в антропософизме; в пятой сфере лишь выступает проблема существования (в ином мироощущенье со-деятельность, как действительность); в шестой — проблема сущего; в седьмой сфере стояло пустое место: здесь карандашик Штейнера вписал мне слово "Сущность".

Если же брать природу мира в логизме, то семь мироощутительных этапов воззрений эмблематических таковы: 1) понятие рассудка, 2) разума, 3) метода как эмблемы, 4) эмблема, 5) диалектика, 6) логика собственно, 7) логос.

В волюнтаризме эти этапы: 1) данное, 2) явление, 3) конструкция, 4) идеология, 5) идеация, 6) идеал; в эмпиризме: 1) описание, 2) классификация, 3) система, 4) синтез, 5) творчество, 6) созерцание, 7) теория ("теория" сама здесь "град", "Новый Иерусалим"); в мистицизме имеем: 1) раздражение, 2) впечатление, 3) восприятие, 4) переживание, 5) имагинация, 6) инспирация, 7) интуиция ("восприятие" здесь взято в его представляемой оформленности как неразложимого организма); в трансцендентализме: 1) механизм, 2) ставшее (формализм), 3) становление, 4) действие, 5) содействие, 6) духовное братство (как "действительность"), 7) Дух; в оккультизме: 1) элемент, 2) комплекс, 3) организм, 4) индивидуум, 5) иерархия, 6) таинство, 7) прототип.

Нетрудно видеть, что сфера "элемента", понятого как "механизм", есть сфера "количества" в своеродном "оккультном" трансцендентализме, каким является механический атомизм, преодоленный в науке; а сфера "качеств" есть сфера комплексов впечатлений, как чего-то ставшего; а их надо брать в становлении; ими являются: восприятия организма, зависящие от переживания действующего индивидуума. В этом, четвертом снизу, ряду в гностической трансплантации индивидуум, переживаемый в действиях построения символизаций и эмблем, есть символ; здесь и свободная от гипотез химия Колиско — символ иного, в колбу не опускаемого и в вычислениях и в расчетах не содержащегося никак.

Такова справка в духе критического рассмотра эмблем, вытекающая из позиции моего антропософского символизма, изложенного Штейнеру (оттого и таблица эмблем попала в книгу "Гете и Штейнер"). Если бы Колиско в духе ее продумал свою "свободную от гипотез", но не свободную от предрассудков химию, он устыдился бы ее напечатать и не конфузил бы меня перед "профессорами". Не конфузила бы меня и Врэде, предлагающая заменить эвритмией трубу телескопа, чтобы предсказывать солнечные затмения не от вычислений, а от "танцев".

Я подробно указываю на один из сотен примеров, во что вырождается антропософия, если мы упустим "чуть-чуть" моего символизма в ней. Так, упустив перспективу, себя уплощают, входя в 2 измерения и там становясь не антропософами, а жалкими тенями, пассивно влекомыми туда, куда влечет "господин"; "господин" — биологическая особь, себя не выговорившая в символизме, и "господин" шагает в места, куда антропософский Макар не загнал бы телят. "Телята" — внимающая Колиско... "паства".


Воспроизводится по изданию: Андрей Белый. Почему я стал символистом // Белый А. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. ст. и прим. Л. А. Сугай. М.: Республика, 1994. С. 418—460.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2020. Версия 3.0 от 1 июля 2020 г.