Глава 2

Марина Воронцова была не только образованная, но и загадочная, даже необычная молодая женщина. Было ей всего около тридцати лет, уже успела развестись и жила она свободно, как хотела, преподавала в разных университетах историю мировой культуры...

Однокомнатная ее квартира, довольно просторная, не без антиквариата, но не дорогого, располагалась в доме, отдаленном от “бомбоубежища” всего на расстоянии двух коротких автобусных остановок.

Несмотря на свою красоту, Марина, чуть не с ранней юности, ненавидела свои зеркальные отражения.

Как только ее взгляд падал на себя в зеркале, в ее глазах вспыхивал злой огонь, который говорил: это не я. “Это не я, — шептала самой себе Марина. — Пусть красива. Ну и что? Я больше и значительней, чем это существо, которое вижу в зеркале. К тому же — почему “существо”? Если существо, то значит я кем-то создана, а я не хочу быть кем-то созданной, даже Первоначалом”.

Иногда это доходило до бешенства. “Глаза, нос, уши — зачем мне все это? — бормотала Марина, одиноко расхаживая по своей квартире. — Я бесконечна, я не это маленькое существо с распущенными волосами... Повешу-ка я на свои зеркала черную материю, как делают, когда покойник, как будто я умерла”.

И решила она занавесить свои зеркала черным полотном. Даже близкие друзья испугались такого действа. Пришла тогда ее лучшая подруга, Таня Самарова, в некотором отношении даже противоположная ей по внутренним тайнам души, и сразу заявила, хотя и со смешком, что, дескать, не стоит. Не стоит, мол, играть со смертью в кошки-мышки, хотя смерть, конечно, в целом — пустяки, всего лишь смена декораций.

Они сидели за журнальным столиком. Марина смеялась и пила вино, глядя на занавешенное большое зеркало, расположенное в центре, у стены, как будто это была картина гениального художника. Смех редко был ее качеством, но именно со своей Таней она могла поддаваться некоторому веселию.

— Ты спроси у своего Главного, у Буранова, стоит ли ненавидеть свои отражения, — шутила Марина.

— Нет, лучше ты спроси у своего Главного, — ответила Таня.

— Кого это ты имеешь в виду? — осторожно спросила Марина.

— Конечно, того, кого никто не знает. Фамилия правда есть: Орлов, — обронила Таня.

— Ну, это уж слишком, — вырвалось у Марины. — Во-первых, ведь я сама по себе. Во-вторых, это единственный, так сказать, человек, который для меня невероятен, и никто не знает, кто он на самом деле... Твой Учитель, конечно, велик, но этот...

Она махнула рукой.

— Но, все-таки, они знакомы друг с другом, если вообще о них можно употреблять слова, взятые из обычного оборота жизни, — вставила Таня и хлебнула винца.

— Нет, нет “обычного не надо”, — процитировала Марина. — Лучше пойду в свое подземелье, к бомжам... Пойдем со мной?

Таня отказалась: мол, это не мое. Марина странно улыбнулась, и подруги расстались...

Марина приходила к Семену раза два-три в неделю — хотя, понятно, никакой близости между ними не было. Ее просто тянуло к Семену как к некоторой (пусть не такой уж и чудовищной) загадке: Марина ценила по-настоящему людей.

Семен относился к ее приходам снисходительно, хотя во многом удивлялся ей. Поползновений не делал, а просто тупел от загадочности. Марина приносила ему не раз полевые цветочки.

Семен нюхал, причем именно в этот момент в нем появлялся труп. Понюхав, Сема-труп ставил цветочки в бутылочку из-под водки, а потом — в угол, где иногда появлялись крысы.

Марина ничего не боялась: она уже давно разучилась чего-либо страшиться, относясь к этому миру, и ко всему что происходит, как к бреду, в котором, однако, есть интересные дыры... только вот куда они вели, эти провалы...

Семен, впрочем, даже оберегал ее от пугливо-любопытствующих взглядов своих бродяг. Те вообще ничего не понимали в этой истории.

Кружалов обычно приглашал Марину сесть на свой помоечный табурет, другой табурет ставил перед ней, на нем, конечно, появлялись полбутылки водки, а сам садился на пол, скорее на землю: определить, что это — пол, земля или небо — действительно было трудно.

И на этот раз, после обсуждения с Таней “черных зеркал”, Марина пришла и уселась на этот неустойчивый табурет.

После первой же рюмки Семен стал жаловаться на то, что он — труп.

— Ничего страшного. В каждом из нас гнездится труп, — утешила его Марина, — потому что все мы умрем, как выражаются люди. Да и весь этот мир — огромный труп, ведь все в нем погибнет, так что ж тут необычного, Семен, если ты считаешь себя трупом? — заключила она.

— Хитришь, Марина, хитришь. Зачем? — угрюмо ответил Кружалов. — Сама ведь знаешь, что во мне не простой труп, а живой. А это жутко. Я, Марина, в ад хочу.

— Как будто мы на этой планете уже не в аду, — усмехнулась Марина. — Сиди уж тут, на табуретке.

— Все-таки ответь: почему ты ко мне приходишь? Разве я человек?

Семой овладело какое-то бесконечное спокойствие. Это бывало, когда труп в нем совершенно обнажался. Марина знала эти моменты. И любила их. Дело в том, что в глазах Семена она улавливала при этом бытие смерти, если можно так парадоксально выразиться. И Семен тогда просто не находил себе место в этом мире, ибо он, мир этот, целиком не соответствовал тому, что было у него внутри. Поэтому Семен угрюмо высказывал в этом случае свое желание сбежать в ад, рассчитывая, что он найдет там себя, свое местоположение. Марина разубеждала его в этом, не советуя стремиться сломя голову туда, объясняя Семену, что ад — это не его место, и что, вообще говоря, во всей Вселенной, видимой и невидимой, еще нет места для таких, как он, Семен.

Взгляд Семена при таких беседах становился до того парадоксальным, что у Марины захватывало дух, и она благодарила Себя за то, что видит такое.

Под словом “Себя” она имела в виду, естественно, нечто бесконечное. И ей иногда хотелось сломить свою “вечность”, чтобы познать то, что не входит ни в какие рамки. Мрачная была девочка, одним словом, хотя выглядела она порой весело.

Семен втайне был согласен с ней. Так и сидели они одни, в подземелье, при свечах и крысах, за бутылкой водки, при шорохах — ибо любопытствующие бомжи ползали около угла своего Семена в надежде что-либо понять.

Семен знал об этой их слабости, только повторял про себя: “где уж им...”

Прошло некоторое время.

Тени на стенах все время видоизменялись, точно откуда-то возникали и исчезали допотопные существа. Марина внимательно посмотрела на Кружалова.

— Жуток ты сегодня чересчур, Семен, — улыбнулась она. — Что ты видишь?

— Смерть, смерть вижу, — прорычал неожиданно Семен. — Все вокруг меняется, черты уже другие, что-то рушится... И ты уже не та, и картина не та за твоей спиной.

Вдали, за камнями, завыли.

“Это опять наш Коля”, — подумала Марина.

— Все формы, все уже другие и пространство тоже, — тихо рычал Семен. — Смерть, смерть везде вижу. Когда смертию умирают, это конец, и все, а я ее вижу, она живая, я живу смертию, а не умираю... Да, да, Марина...

— Может, помочь тебе? — участливо спросила Марина. Семен посмотрел на нее дико-потусторонним взглядом.

— Это пройдет, Сема, пройдет, это еще не самое страшное, — шепнула Марина, наклонившись к нему. — Ничего не бойся, наблюдай — и все...

Из какой-то норы выползло существо, похожее на человека.

— Где тут выжить? — прохрипело оно и исчезло в норе. Марина погладила неподвижное лицо Семена. Он молчал,

как будто душа его превратилась в гору льда.

— Этот наш, наш, — проскрипел за спиной Марины чей-то почти нечеловеческий голос.

Она вздрогнула и обернулась.

— А, это ты, Никита! — успокоение сказала она. — Садись, будешь гостем...

Но садиться было не на что.

Никита, так звали это существо, появлялся в “укрытии” очень редко, и вызывал у всех полное недоумение. И не потому только, что обычно не произносил лишних слов, а говорил если, то так странно, что его, как правило, никто не понимал.

Было в нем что-то совсем иное, не похожее на всех без исключения, но бомжи отказывались даже думать об этом. “Мы здесь не на том свете, чтоб думать”, — сказал один бомж, бывший преподаватель древней истории.

Марина видела Никиту всего раза четыре, но он как-то врезался ей в ум.

Никита на приглашение не среагировал, но, посмотрев на ноги Марины, вдруг испугался, и отшатнулся к стене.

— Что ты там увидел, Никита? — обрадовалась Марина. — У меня ноги правильные, человечьи, что ты так задрожал-то, милок?

Никита не смог ничего ответить, но с любовью посмотрел на лицо Марины. Возникло молчание.

— Мне бежать! — вдруг воскликнул Никита и побежал.

Семен как сидел неподвижно, так и оставался. Марина взглянула на картину. На нее смотрели глаза бабочки, хотя, как известно, у бабочек нет глаз в нашем понимании. И рук у них нет тоже. Но у этой была рука.

Довольная, Марина обернулась к Семену, помахала ему, неподвижному, рукой и выпорхнула из подземелья. Бомжи ее

боялись, потому что за ее спиной стоял Семен. А с ним шутить было нельзя.

— Какая она красивая, — вздохнул ей вслед кто-то на полу.

— Если б у нас была воля к жизни, мы бы ее съели.

А Марина опять оказалась в своей квартире. Ей слегка взгрустнулось, что Таня ушла. Но это быстро прошло. Подойдя к зеркалу, она быстрым рывком, одним движением руки сорвала черное покрытие и увидела себя — родную, страшную, ибо эта фигура была она, а все, что касается себя, в глубине всегда страшно.

Она по-жуткому усмехнулась.

— И это все, — с ненавистью сказала она своему отражению.

— Ни за что. Никогда. Это не Я.

И взяв каменную фигурку Будды со стола, стремительно бросила ее в зеркало. Зеркало раскололось, упало, разбилось.

— Так-то вот, — с пеной у рта сказала она. — Никаких отражений, никаких образов, никаких форм. Я люблю только черную точку в своей душе, черную пропасть там...