Глава 16

Юлий, огромный, сидел на детской скамеечке, во дворе, недалеко от семнадцатиэтажного жилого дома и кормил воробушков. Детишки сонно играли вокруг него в песке.

Искомый подвал был рядом. Но Юлий не спешил. Орудий душегубства у него никогда не было, одни собственные руки. Но сейчас он подкармливал ими птичек. Ни о чем не думал, кроме Никиты.

“Крушуев сказал, на теперешний день — этот главный. Пришел, кто знает, может, из пяти тысяч лет вперед, и может смутить. Люди захотят необычного. А этого допустить никак нельзя.

Вот я — совсем обычный человек, — подумал в конце концов Юлий. — Ни отца, ни матери у меня нет. В детстве били, кто — непонятно и за что — тоже. Зато учился. Не голодал. В душе накопилось горечи на сто жизней. Но основная тяга — к быту, к спокойствию. Чтоб не было наводнений. Крушуев вчера стих прочел, неизвестно кого, вначале так:

Вот таких поэтов мы будем давить. Ну, мне пора. Если Никита будет — ночью же задушу”.

Юлик отряхнулся, воробьи взлетели, ребятишки — ни-ни. И пошел Посеев угрюмой походкой в подвал. Уже вечерело.

В подвале спокойно принимали новеньких, не расспрашивая особо. Мало ли чего бывает с человеком: то жена выгонит, то квартиру пропьет, то просто приличная жизнь осатанела. И Юлика

встретили невопросительно, мирно. Уделили угол: мол, спи, бессонницей тут не страдают. Юлик лег на что-то склизкое и мягкое, кругом темнота, только где-то у стен вздыхают. А кто вздыхает — может, даже не человек, а крыса? “Все ведь одним миром мазаны — и насекомые, и ангелы, так говорил Крушуев”, — вспоминал Юлик. Не спалось.

Но сразу же брать быка за рога не решался. Да и кого душить? Который, к примеру, среди них Никита? Не будешь же в лоб спрашивать, а потом — к горлу. Осторожность нужна, твердил частенько Артур Михайлович, — осторожность!

Юлий тогда решил считать до ста. И быстро заснул. Во сне видел мамашу и Михайловича — сидели на стуле в обнимку. И все было наоборот: Артур был покойник, а мамаша — живая.

Среди ночи, однако, Юлий услышал около себя шевеление. Подумал — кот, а оказалось — человек. Приползший. То был шептун Слава. В рванье, ширинки на брюках нет, но глаза темные, непонятно благодатные, нескучные, живые, но по-подземному. Юлий ничего этого не понял, не видел, но на время как бы парализовался: может быть, со сна. Шептун же, Слава, приложил свои исстрадавшиеся губки к уху Посеева и стал шептать:

— Новенький, учти, мы — бывалые, якобы бомжи, смерти не боимся, и ты — не бойся... Здесь все свои... то есть которые принимают жизнь за смерть, а смерть за жизнь. Так сам Труп говорил!

Слово “труп” как-то задело Посеева, вошло внутрь, застыло там, но действовать и говорить он еще не мог: онеподвижился. А Шептун продолжал:

— Тихонько мы тут живем, тихонько... Дама молодая к нам раньше приходила. А с тех пор как Труп ушел, сама ушла. Вот так и живем теперь без Трупа, хуже стало без него, но ничего: маемся. Бог даст и Труп наш скоро придет...

Юлий очнулся. Встал. Могучими руками приподнял немного Шептуна и отнес его в другой угол. И все в каком-то молчаливом ошалении. Шептун не сопротивлялся, а сразу заснул.

Утро принесло радость. Кто-то пел. Да и свету стало побольше. Некоторые уже ушли: искать пищу. Первой ласточкой в смысле пения был, как всегда, ученый. Юлий хотел было запеть, но передумал. Еще заметят, как ты поешь. Тоже ведь примета. Вместо этого он громко спросил:

— А кто здесь труп?

К нему тут же подскочил Нарцисс в гробу, Роман Любуев.

— Это не я, — возразил он.

Юлий по-черному поднял на него голову.

— А кто?

— Я не умираю, — заверещал сразу Роман, по-своему разболтавшийся и распустившийся последнее время, — я почти умираю и во время этого любуюсь собой. Потому что жалко себя становится и оттого еще больше смотрюсь и любуюсь. Зеркальце всегда при мне. Думаю, глядя на себя: ох, какой ты, несмотря ни на что, красивый; врешь, не уйдешь от меня, не уйдешь! Век буду собой любоваться и не умру до конца. Тихий я, новенький, поэтому стал. Чем больше умираю, тем больше люблю себя.

В стороне завыл воющий.

— Удавить вас всех надо, — не выдержал, почти зарычав, Юлий.

— Правильно, правильно! — взвизгнул Роман. — Именно удавить, но не до конца. Чтоб и удавленные, мы могли бы любоваться собой и в зеркало смотреть.

— Ладно, ладно, зубы-то не заговаривай, — раздраженно прервал Юлий. — А где же труп ваш, о котором ночью шептали?

Тут уж подошел воющий, Коля, переставший все-таки выть.

— Труп наш, Кружалов Семен, ушел от нас не так давно, — ответил он, — сказал, что хочет побродить по свету.

— Что ж это за свет такой, по которому трупы бродят? — завизжали в соседнем отсеке каким-то бабьим голосом. — Это не свет, а темень одна!

— Вот так нас понимают! Народ чего-то поглупел за последние два-три дня, — пожаловался Роман. — Семен свое решение сам на себя взял. Не придет больше к нам... Это тоже ему не легко далось: шутка ли — по Москве бродить? У нас грязно, но крыша над головой есть. А там ведь сейчас не время Максима Горького, чтоб в люди идти... Но Семен — человек страшный, он всех распугает.

Юлик наконец понял: трупом они называют человека. А Горький здесь притом, потому что сказал: человек — это звучит гордо. Значит, и труп — тоже звучит гордо.

И он высказал эту мысль.

— Как верно сказал-то! Как верно! — подскочил откуда-то взявшийся Шептун, которого Юлий перенес. — Сразу видно, новенький — наш человек! Враг такого не скажет! — и Слава полез целовать Юлия.

Спросонья у Юлия не было воли его сбросить, но он все-таки рыкнул слегка:

— Да не ваш я! Не ваш!

...Собрали завтрак. Уселись трое: Шептун, Нарцисс в гробу и воющий. Четвертым стал Юлик. Он и припас водку. Остальные к этому времени ушли.

— Скудно живете, ребяты, — сурово сказал Юлик после первой.

— Да откуда богатство-то здесь, — проскулил Шептун.

— Да и ну его, богатство! Зачем оно?! — добавил Роман. — Мне лишь бы умереть почти.

— Народ у нас в подвале, конечно, мечтает о безскудности, даже вырваться некоторые хотят, но далеко не все, другие считают себя людьми конца, — объяснил Коля воющий.

— На конец света надеются! — зарычал Юлий. — Вот таких пороть надо!

— Что-то вы такой лихой, все пороть да давить, небось из олигархов уволили? — спросил Коля.

Юлий одумался.

— Да я от нервов так. Нервы стали никудышные.

— Если от нервов, то это ничего, — согласно кивнул Шептун. — У нас тут подлечишься. Обстановка здесь более здоровая, чем наверху.

— Тем более, Дама помогала, — вставил Нарцисс в гробу, — даже пиры здесь закатывала.

Юлий отнес “Даму” и “пиры” к бреду, к глюку обитателей и не счел нужным переспросить.

После третьего малюсенького стаканчика Посеев решил, что пришло время узнать о главном:

— А старички-то, пенсионеры глубокие, у вас бывают? Сначала все замерли, удивившись, но потом ничего.

— А как же, бывают, куда они денутся!

— А вы что же, — спросил вдруг воющий, — к старичкам какую-то страсть, что-ли, имеете?

Но Колю толкнули в бок.

— А что? — приосанился он. — Вы, новенький, не обижайтесь: бывает сейчас такое время голубенькое.

Юлий сгоряча хотел дать в морду, но стерпел из-за дела. Но тут вылез Нарцисс в гробу:

— Вот у нас тут, примерно, Никита бывал. Видно, что человек в возрасте. Но его никто не понимал.

Юлий возликовал от такой легкой удачи и забыл о несправедливой обиде. “Сам Никита мне в лапы лезет”, — подумал он.

— Бывал? А где же он теперь?

— Хи-хи-хи! — прямо-таки запищал от радости Коля. — Я же говорил: вас тянет на старичков. Я хоть и вою, но наблюдательный!

“Этот паразит всю линию сбивает”, — проскрипел в уме Юлий.

— Это потому что старички — перед смертию. Потому их жалеть надо, — вставил Нарцисс в гробу.

У Юлия закружилась голова.

— Где Никита?! — заорал он, точно сорвавшись с цепи, чувствуя, что с этими субъектами он может потерять свой здоровый человеческий разум.

А разум Юлий любил идеологически, потому что Крушуев часто ему твердил, что организация ведет борьбу во славу человеческого разума. • Все прямо окаменели.

— Он и вправду старикашкофил, — пробормотал Шептун. — Ух, тараканище...

Но Нарцисс в гробу открылся:

— Никита уже давно не приходит. Скрылся пока.

— Как не приходит? — у Юлия даже голос дрогнул. Нарцисс в гробу на это подмигнул Шептуну.

— Да просто не приходит, — ответил Роман. — Мало ли какие у него дела... Он вас не Ждал с объятьями, — тихонько съязвил Нарцисс.

— Но может, он придет скоро, сам по себе, — заявил Коля. — У него расписания ведь нет!

— А откуда же он приходит? — спросил Юлий.

— Ну это ж никто не знает, — развел руками Шептун. — Но похоже, что с того свету.

— Старичок, да еще с того свету! Кому такие нужны?! — вскрикнул Коля воющий. — Не пугай гостя! Отобьешь ведь охоту!

Юлий опять скрипнул умом, но решил, что такая версия ему только на пользу: для маскировки.

— Вас-то как зовут, наконец? — спросил Шептун. — Когда вы меня переносили, я забыл спросить.

— Александром меня зовут, — сурово ответил Юлий.

— Ну Александр так Александр, — миролюбиво согласился Шептун. — Будем друзьями.

Юлий задумался: “Надо здесь пожить и подождать. Может быть, сам и появится в один прекрасный день”.