Глава 18

Чайная, в которой они назначили встречу, была на редкость уютной. Первая комната представляла собой булочную, со свежими кренделями, калачами и пухлыми плюшками — все качественное, но из булочной дверь вела в чайную, небольшую по размерам, стены которой были расписаны под народные сказки и легенды. В углу, у прилавка, где торговала буфетчица-толстунья, всегда пыхтел самовар. И сластей было видимо-невидимо. Таня любила именно такие заведения; современные кафе, пусть и самые пристойные, раздражали ее своей мишурой и нелепой музыкой. Да и эзотерическое окружение тоже тянулось именно к этой чайной. Тем более, таких чайных в Москве, да еще в центре, было совсем маловато.

Старые пивные с их беспределом, с дремучими песнями, тоской и радостью безвозвратно ушли в прошлое. Замены им не существовало.

Душевно посидеть было негде, кроме вот, может быть, таких заведений.

Эта чайная словно создавалась для уединенных бесед, на небольшую компанию, не более трех-четырех человек, а еще лучше —

для двоих: тесновато было, зато как-то по-теплому. Тем более серьезные беседы лучше вести вдвоем-втроем.

Днем здесь было немного посетителей. Таня сразу нашла уже довольно взъерошенного Павла. Он сидел один за расписным, в русском духе, столиком в углу.

Таня подсела. У Павла все было уже готово: и чай, и калачи, и плюшки, и незаметная водочка, замаскированная под минеральную воду. Кот был под столом.

И сразу начался буйный разговор. Таня рассказала ему о своем утреннем потоке мыслей. И она заключила:

— Благодаря Буранову и Веданте я поняла, как велик и бессмертен человек, что он в своей скрытой глубине — бог. Благодаря Орлову я увидела, что человек может быть страшнее и бесконечнее самого себя, что он — беспредел...

И отсюда она прямо перешла в атаку:

— Павлик, о каком там будущем или прошлом можно говорить всерьез, когда все самое высшее и невообразимое содержится в тебе самом? Куда бежать, когда все есть внутри? Самопознание — трудный путь, потому что все высшее и невообразимое скрыто в тебе, и к этому надо найти ключ... Зачем тебе миры, будущее, все это безумие, когда, если ключ найден, первая награда: Вечность... А потом и другое... Кем ты хочешь быть, сумасшедшим или бессмертным?

Но тут Павел взорвался. Хлебнув полстакана водки, он закричал на всю чайную:

— Вы все бьете в одно место... Вечность, богореализация... Да ты пойми, Таня, в конце концов сама же ты сколько раз говорила, что для этого нужен дар. И этот дар в наше время — почти исключительный случай...

— Редкий, но не исключительный...

— Ладно, утешительница, тоже мне!.. Даже чтоб изобрести самовар, нужен дар, а тут... У меня нет, и в этой жизни не будет, подходов к этому... Я пробовал, бесполезно, нечего меня тянуть... Я иду по касательной.

— Хорошо-хорошо. Все-таки остановись...

— Ты еще скажи, к батюшке пойди, за помощью... Дескать, побывал в прошлом, помогите! Своего отца покалечил там...

— Ну знаешь, батюшки всякие бывают... Помолится за тебя...

— Что происходит, пусть происходит. Значит, так надо! Не нужны мне милости, они только нарушают Высший Промысел...

— А ты попробуй...

— Таня, нет, нет и нет! Хватит меня тянуть и спасать. Я хочу свободы; вы нашли свой путь — и ладно! А я хочу теперь в водоворот!

— Водоворот, и вся жисть наоборот! — вдруг кто-то заорал рядом.

Кот бросился наутек. Таня вздрогнула, обернулась: так это же Валера Иглов, сотоварищ Черепова, Клима!

Но Иглов был жуток — полурваный, глаза блуждали, и все лицо багровое то ли от водки, то ли от какого-то внутреннего напряга. Он очутился рядом с Павлом.

— Павлуша, плесни водяги! — пробормотал он. — Не могу! — Что так?!

— Конца света не вижу, Павел! — отчеканил Иглов. — Конец света, Таня, опаздывать... — и он обернул к ней вдруг ставшее жалобным лицо. — Как же после этого жить?

Таня засмеялась:

— Хватит юродствовать! Иглов взвизгнул:

— Не доживу до конца!

Павел еле унял его, утер сопли своим платком, налил водочки. Тогда Иглов примирился, дескать, на нет и суда нет, и затих.

Таня почувствовала, что Павел теперь непреклонен в своих метажеланиях, и, может быть фантом Безлунного сыграл здесь большую роль. Вообще говоря, Таня не считала, что Безлунный — человек, скорее всего фантом, вихрь, внутри которого фигура человека, псевдосущество, лихой, но локальный смерч, посланный

каким-нибудь богом из подполья, чтоб почаще и погаже нарушалась гармония, и чтоб предупредить: держитесь, ребята, ужо вам будет... Привыкайте... И эту Танину мысль порой разделяла даже Марина. Таня вздохнула и, не обращая внимания на умолкнувшего, как крот, Иглова, спросила Павла:

— И что же ты намерен делать?

— Вот это другой разговор! — обрадовался Павел. — Я уже надумал: надо мне поискать Никиту! Все-таки в нем есть зацепка: как-никак, а из будущего... Может быть, через что-то и откроется, попадешь в какой-нибудь поток... Кстати, Безлунный бормотал мне последний раз по телефону: “терпи!”, а потом исчез. А я терпеть не хочу. Я бежать хочу!

Таня опять вздохнула и заметила:

— Вот и Никита тоже, Марина рассказывала, сидит, сидит, а потом вдруг вскочит и вскрикнет “Мне бежать!” И исчезает... Куда ему теперь бежать?..

Иглов поднял голову.

— А я хочу, пока конца света не видно, в растение превратиться. У них сознание ничтожное и застывшее, им не жутко... Когда Бездна все поглотит...

— Какая еще Бездна? — спросил Павлик.

— Не ваша, не ваша, а которой еще не было, друзья... Которую Черепов ждет.

— Ну раз Черепов ждет, так и будет, — развел руками Павел, но в уме снова мелькнула Верочка... “Почему она умерла?.. Но, если бы жила, была бы сейчас... какая? Но я бы ее нашел все равно. И спросил бы: помнишь тот вечер, тридцать лет почти назад, молодого человека, который был влюблен в тебя в тот день... И вот я пришел за тобой... Как видишь, не постарел... Но многие ушли за это время в пропасть, и нет нигде Верочки. А что искать кладбище, что толку в могиле?”

Валера Иглов в это время встал. Лицо его побагровело еще больше.

— Прощайте, пока я еще не растение, и ветви с листьями не растут на мне, — твердо сказал он. — Пока могу говорить, а не шептать... Я, между прочим, с Череповым примирюсь. Не думайте, мы одного поля ягоды...

Иглов пошатнулся, но Павел удержал его.

— Я доеду. Меня ждут.

И он указал на дверь в булочную. Там за дверью, в булочной, двигались какие-то тени. Потом появилось лицо, опухшее, но призывающее Иглова. И тот пошел на зов...

Павел поглядел на Таню.

— Черепов велик, но опасен, — сказала она. — В теории о некоей Бездне, о “новом” для нас, точнее, скрытом Абсолюте, скрытом за нашим псевдо Абсолютом — здесь, вроде, здорово, радикально, безумно... Истина это или нет — никто не знает... Тут интуиция должна быть сверхчеловеческая... Но на практике, сам знаешь, Черепов только тупо ждет этого Прихода... А что остается делать... Об этой Бездне — что можно предположить? Вот он и ожидает, пьет, скитается, бушует, такое выкидывает, что мурашки по душе ползают...

— Иглов-то, просто как юродивый при нем, — вставил Павел.

— Если бы не Улюша его, Клим бы давно погиб. Он сам мне признавался однажды: умру под забором, — продолжала Таня. — Кто, тем более сейчас, может выдержать такой загиб жизни? Сейчас кто в квартирах сидят, и те мрут...

— Но Улька молодец! Вот наша баба, действительно! Правда, Тань?

— Правда. Но Черепов — это перегиб, отклонение в стане запредельных. Это тебе не Орлов. Во всем бывают извращения, даже в запредельном. Но он велик даже в своем постбезумии.

— Бог с ним. Пусть постбезумствует. “Мне бежать”, Таня, как говорил Никита, человек будущего.

— Бегуны вы оба, — рассмеялась Таня.

— Бегу, бегу. В неизвестность. А тебе ведь надо ехать по делу куда-то, ты сказала...

— К сожалению, часа на три я не свободная птица. И они расстались.