Глава 23

Позже вечером в заброшенный, наполовину покосившийся этот домик ввалился Черепов, грязный, но трезвый. Первого, кого он увидел, был Спиридон, который сидел за столом веселый, подтянутый и умный. А недалеко в кресле — Орлов, согласный принять:

— Проходи, Климушка, проходи! С неба, что ли, упал?! Черепов, конечно, заранее знал, где находится этот второй дом

Орлова, и его тянуло к нему, недаром для своего лесного запоя он и выбрал ближний к Орлову лес, приехав сюда от недостаточно прожженных Никитиных. Но Спиридон крайне изумился.

— Он ваш, Григорий Дмитрич?! Ваш?.. Вот это да... Ведь меня вел по опушке, когда я был в состоянии...

И Спиридон развел руками. Был он сейчас грандиозно нормален.

Черепов пробормотал:

— Ах вот оно что... Ну теперь все понятно, не ваш и не чей, хотя я, Григорий Дмитриевич, — и Клим бросил мрачный взгляд на Орлова, но не по отношению к нему, а вообще.

Спиридону стало не по себе.

— Я на скамейку к бабушкам пойду покурить, — сказал он Орлову и тяжело двинулся к дверям.

Но до его слуха все-таки донесся замирающий голос Черепова:

— Ничего у вас не получится, Григорий Дмитриевич... Все бесполезно... Любые прорывы — это иллюзии. Мы живем на дне ада, и если у нас есть надежда, то только не на себя...

“Ишь ты”, — подумал Спиридон.

И потом Черепов продолжал, но Спиридон уже не слышал:

— Не выбраться из этой пещеры, из этого мира. Чем ближе, мы думаем, что приближаемся к выходу, тем глубже мы

погружаемся в мерзкую тину мира сего, и тем дальше отдаляемся от выхода. И весь этот свет в конце тоннеля — он не наш, это только отблеск, игра или просто ведьмины огоньки... А вы хотите еще большего, чем света. Я уверен, не будет ничего для человечества, кроме тотального срама. Мы обречены, и в этом наше загадочное предназначение... Значит, кому-то свыше нужна наша гибель, и надо искать Кого-то, кто еще выше, чтобы...

Неожиданно Черепов заметил, что он обращается к пустому креслу, хотя то не отвечает. Орлова нигде не было, ни в кресле, ни где-то еще.

Клим замер, выругался, пробормотал, что-де все понятно, и с яростью продолжал говорить туда, в пустое кресло. Вошла какая-то толстая, но мрачная старуха, и не удивившись такому разговору, поставила на стол пышный самовар, баранки и другое, прямо перед пустым креслом.

Черепова добило это полное согласие с пустым местом, как будто так и положено, несмотря на любезное приглашение: мол, проходи, Климушка, проходи! Махнув рукой, Черепов направился к выходу.

— Да куда же вы убегаете, Климушка, — раздался голос откуда-то сверху, с потолка, или с полу чердака, что ли. — Присядьте, раз обречены.

Черепов неожиданно для себя действительно сел и удивился этому.

— Хохотун вы все-таки, Орлов, хохотун... Ну хорошо, сдаюсь.

— Как Ульянушка-то, жива-здорова?

Клим ничего не понимал, откуда голос, кресло было пустое, и его поглотила эта жуткая пустота.

— Да что вы дуетесь, Климушка... Сестрица-то жива? Орлов явно был уже в комнате, подходил, но Клим ничего не

видел, втягиваясь нутром в эту пустоту и оцепенев. Возникнув, Орлов похлопал Клима по плечу.

— Чаек-то готов, тут и баранки, плюшки, пейте чаек-ти, обреченный...

Черепов как-то сразу пришел в себя, посмотрел на Орлова и усмехнулся:

— Всё уроки смертным даете, Григорий Дмитриевич... Ну-ну... Вот и я, грешный, влип.

— Ни во что вы не влипли, Черепов, кроме как в самого себя. Пейте. С похмелья помогает.

— Не в себя я влип, а в мир этот. Не утешайте. Черепов опять взглянул на Орлова. Лицо его стало вдруг

доброе-предоброе, ну прямо малиновое, но внутри, в глубине глаз было все то же, неописуемое и далекое: и доброта, и любое другое человеческое могло в любой момент упасть как шутовской колпак.

Черепов все понял, вздохнул и все-таки сказал:

— Не верю, что не обречены.

Орлов внезапно чуть посерьезнел и ответил:

— Правильно, Клим, правильно. Не верьте. Это вам очень идет. Это по-вашему. А там посмотрим. Но когда придет то, о чем вы думаете, вам не будет тяжело, но будете ли вы тогда вообще, это еще вопрос.

Черепову стало жутко: не столько за себя, сколько тотально. — Я, пожалуй, пойду, с вами худо...

— Так-так!!!

Черепов опять взглянул на Орлова и вдруг молниеносно высказался:

— Зачем вы к людям-то пришли, вы же не человек... А им нужен богочеловек... человек... Но вы к людям никакого отношения не имеете... Пришли бы к богам, к звездам, к самому бытию. Хотя вы, конечно, ответите, что человек-то не только человек. Видите, я все-таки сдался вам, и я это чувствовал, когда шел сюда сквозь лесной запой...

— Ну вот вы и прозрели малость.

Черепов встал.

— Я ухожу.

— Что так?

— Ухожу.

Орлов проводил Черепова до выхода. В саду уже была тьма, родная, но тьма. Божество приняло форму пространства. На прощанье Черепов обернулся и резко сказал:

— А все-таки все обречены... по большому счету... Орлов безразлично кивнул головой, и непонятно было, что это

значило, и не обращая внимания, напутствовал:

— А вот эта история с Павлом Далининым продолжается и продолжается... Да, плоховато, но, значит, так и надо. Привет ему передайте.