Глава 25

Черепов не добрался до сестры. Уснул в канаве, метров триста от дома. День был, правда, солнечный, не особенно дождливый.

Проснулся он часа через два, солнце еще грело. Глянул на небо, но увидел наверху, у края канавы, лицо молодого человека, робко на него глядевшего.

— Чего надо? — угрюмо спросил Черепов.

— Клим Валентинович, я к вам, — почти прошептали сверху.

— Интервью у вас хочу взять. Я из крупной московской газеты. Веду отдел культуры.

— О, Господи, — с отвращением проговорил Клим.

— Я полтора часа назад вас здесь нашел и с тех пор караулю,

— уважительно сказал молодой человек. — Я направлялся к вашей сестре, думая вас там застать, да вот по пути вы сами оказались...

Черепов, понятное дело, не любил прессу, но тут, возможно, с похмелья, а может быть, лицо молодого человека показалось ему не в меру тихим — короче, он согласился.

С трудом, кряхтя, он вылез из канавы не без помощи молодой руки журналиста.

Тот сразу задал ему первый вопрос: “Ваше отношение к смерти?”

Пока Черепов отдувался, отряхивался, ничего не отвечая, последовал второй: “Ваш последний рассказ поразил продвинутую образованную молодежь Москвы, ее духовную элиту. Чем вы это объясняете?”

— Знаешь, парень, — благосклонно процедил Черепов, — я, пожалуй, отвечу на эти вопросы, но только после двух-трех стаканов водки. Я преувеличиваю немного, но... надо опохмелиться. Вон там, видишь, пивная — туда и пойдем.

В старомодной пивной за одиноким столиком, у окошечка, Черепов, попивая пивко, доброжелательно отвечал на все

вопросы, особенно о своем отношении к смерти. Журналист прямо-таки визжал от восторга, Клим хотел было даже пригласить его к сестре, но тот, когда все было закончено, тут же попросился в Москву, скорей в газету: “Я знаю, что вы не даете интервью, и вдруг такая удача... Я безумно рад”, — и молодой человек прямо-таки улетел на электричку.

Черепов остался один и был этим очень доволен.

В окошечке виднелся сквер, и вдруг на ближайшей скамейке, совсем рядом от пивной двери, Черепов заметил того самого страшилу, с которым он некогда беседовал здесь, в этой пивной.

Страшила сидел неподвижно, тяжело задумавшись и воткнув взгляд в землю. Только пальцы его на длинных руках чуть-чуть шевелились.

“Страшный все-таки парень, — подумал Черепов, — чем-то он мне напоминает Смердякова, хотя ведь совсем не похож, судя по Достоевскому. И загадочного в нем побольше... Надо же, такой образина, а весь ушел в мысли...”

Сам Юлий, это был, конечно, он, не заметил Черепова. Думал он о многом, но начал с нагоняя, который ему задал Крушуев. “Я тебя выгоню! — кричал шеф. — Какого-то поганого старичка, пусть он хотя бы и из будущего, ну и что?. не можешь обнаружить и придушить! А мы здесь работаем, организация процветает... Причем по всему миру... Она давно стала международной... Размах появился... А ты!.. — исступленно плевался Артур Михайлович, — ты, Юлий, стал задумываться!.. Смотри у меня... Чтоб нашел змеиное гнездо — и точка. Сынок называется...”

Потом мысли Юлия перешли на самого Никиту. Он его не видел ни разу, но по-своему представлял. “Если из будущего, то враг, — думал Юлий, — мало ли что будет в будущем... Артур Михайлович прав”. Старичка он представлял себе почему-то в виде лешего, а леший — это миф, таких-то и надо убивать. Чтобы мир стал реальней, Юлий предвкушал смерть старичка,

но в этом смысле мысли его приняли хаотическое развитие, и он сам умом своим проваливался в этот хаос. Разрыв во времени тупо мучил его. Он никак не мог понять: как это так — старичок сейчас еще не родился, а уже появился, при нас, тепленький, юркий, но не родившийся еще. И, предположим, он его задушит, в этом Юлий не сомневался, придушит медленно, с кряканьем, со знанием дела, заглядывая в предсмертные глазки, ответственно, но ведь в будущем, когда оно настанет, черт бы его побрал, этот тип опять возникнет, по логике выходит, что так, и будет там разгуливать пока... пока опять не попадет к нам. И так до бесконечности, что ли??. Да, прав, прав шеф-то, когда вразумлял: глуп ты, Юлий, глуп в вопросах пространства и времени, не читал древних книг...

“Где мне читать, — загрустил тем временем Юлий, — мое дело душить, а не читать. И мое дело правое. Нечего, чтоб всякая тварь шлялась из одного времени в другое. Шеф всегда правильно говорит, как отец родной... Но Никита-то ведь неуловимый...”

И какая-то тьма объяла Юлия. Казалось ему, что убивать — легко, потому что никакого убийства не происходит. Все становятся неуловимые. Идут себе чередой в будущее. И он, Юлий, мог бы туда же пойти, если бы его кто-то убил. Но здесь, в этот момент тьмы, разум Юлия возмутился: он всегда хотел жить и жить, но в полном спокойствии и удаче. И ум его воспылал из тьмы. Вспомнил: добротную весть к тому же принес шеф недавно: “Метафизике капут!”

Что бы это все-таки значило? А может, наоборот, всем нам, людям, — капут. Опять его ум погрузился в хаос, в котором светило, однако, холодное солнце. Этим солнцем были его длинные, мощные руки с шевелящимися пальцами-щупальцами. И Юлий стал внимательно рассматривать их. Какие они красивые, ясные, сильные, и их никогда не мучают всякие вопросы, они просто убивают и все. Тихо и незаметно. И его разум должен быть точно таким, как и его руки.

Тогда наступит золотой век.

Юлий вздохнул...

Черепов, между тем выйдя из пивной, прошел мимо Юлика, но тот ничего не замечал вокруг.

“Что же это Орлов намекнул о Павле, когда прощались? — подумал Черепов. — В чем там дело? Надо бы к Далинину съездить”.