Варлам Шаламов. Анна Ивановна. Пьеса

Анна Ивановна
Пьеса

Памяти Г. Г. Демидова

КАРТИНЫ

I.Дорожная столовая
II.Больничная палата
Ш.Геологическая разведка
IV.Кабинет следователя
V.Этап

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Анна Ивановна Родина.
Прораб.
Следователь.
Врач.
Главный врач.
Санитарный начальник.
Гриша.
Блатарь.
Десятник.
Оперативник.
Дежурный.
Большой начальник.
Маленький начальник.

И другие — заключенные и вольнонаемные,
мертвые и живые.

Картина первая
ДОРОЖНАЯ СТОЛОВАЯ

Вечер или ночь, все равно Зима. Дорожная столовая, где обеды только днем. Четыре столика, печка-полубочка топится. Буфетная стойка. Над стойкой, как и над тысячью других стоек, — картина Васнецова «Три богатыря». Работает буфетчица Анна Ивановна. За столиками — шоферы, проезжающие. Едят свое, берут только чай — кипяток в буфете, наливая в жестяные кружки, или спирт, который Анна Ивановна черпает жестяной меркой. Входит первый шофер.

Первый шофер. Анна Ивановна, мужик твой приехал.

Анна Ивановна. Где же он?

Первый шофер. Пошел в контору.

Анна Ивановна. Ну, уезжаем, значит.В разведку.

Первый шофер. А буфет бросаешь. Такое дело хлебное.

Анна Ивановна. Всех денег не заработаешь.

Первый шофер. Но стремиться к этому надо... (Смеется.) А ребенка куда?

Анна Ивановна. Пока будет в детском саду. В интернате. В тайгу не возьмем.

Первый шофер. Все обдумали, значит.

Дверь открывается и впускает облако белого пара — кто-то придерживает дверь. Когда пар рассеивается — на первом плане у раскаленной печки-полубочки оказываются четыре одинаковых человека, одетых в старые телогрейки и ношеные бушлаты, черные матерчатые шапочки «бамлаговки», заплатанные стеганые брюки и ношеные бурки, сшитые из старых телогреек. Вместо шарфов — грязные полотенца или портянки. Латаные рукавички. Все они на одно лицо — опухшие, отекшие, белокожие от долгого сидения в лагерной тюрьме. Все четверо глубоко равнодушны и к своей будущей судьбе, и к своему прошлому, и к своему настоящему. Ко всему, что они видят перед собой. Несколько сбоку — два конвоира с автоматами наперевес.
464

Первый шофер. В Магадан?

Конвоир. В Магадан.

Первый шофер. На следствие?

Конвоир. Нет. Это — приговоренные.

Лица заключенных не выражают ничего. Все они жмутся к печке, не расстегивая бушлатов.

Анна Ивановна. А водитель где?

Конвоир. Водитель лег спать в машине. В кабине. Больше ехать не может. Отдохнет — и поедем. Переобуйтесь в тепле, вы...

Конвоиры переобуваются по очереди.

Первый заключенный. Докурить бы, гражданин.

Конвоир. А ты видел, что я закурил, да? Вот буду закуривать, тогда и пососешь.

Анна Ивановна. По двести или по сто?

Конвоир. Нам спирт в дороге нельзя. Чаю горячего нет?

Анна Ивановна. Чай есть.

Конвоир. Налей по кружке нам и им. Нам с двойным сахаром.

Анна Ивановна. У нас весь одинаковый.

Конвоир. Ну, давай одинаковый.

Анна Ивановна приносит и раздает чай заключенным. Те с трудом держат горячие жестяные кружки в руках. Наконец одному удается отхлебнуть.

Первый заключенный. Сладкий!

Входит второй шофер.

Второй шофер. Чифирку подварим, Аня?

Анна Ивановна. Вон в печке подваривайте. Второй шофер. А на плите?

Анна Ивановна. Плита потушена сейчас. Утром печник придет, перекладывать будет. Вот кипяток. Чай, вернее.

Шофер хлопочет с чифирем возле печки. Красноватое пламя из открытой дверцы по-новому освещает столовую. Входят третий шофер и старатель.

Третий шофер. Здравствуй, Аня.

Анна Ивановна. Здравствуй.

Третий шофер. Налей-ка нам.

465

Анна Ивановна. По сто граммов?

Третий шофер. По двести. Рейс кончен. Проклятый этот рейс. Получи.

Анна Ивановна. Возьми сдачу, Коля.

Третий шофер. Бери, Анька. На материк уезжаю. Полный расчет получил.

Анна Ивановна. И пропуск в кармане?

Третий шофер. Пропуск должны дать в Магадане.

Анна Ивановна. Возьми деньги.

Третий шофер. Зачем ты меня обижаешь, Аня?

Старатель. Бери! План — во! Золотишко — во. (Вытаскивает денъги.) Бери. Первый металл!

Анна Ивановна. Я тебя и не знаю вовсе. Коля хоть обедал здесь не один раз.

Старатель. Бери, мамаша. (Открывает чемодан, полный денег.)

Анна Ивановна. Я тебе не мамаша.

Старатель. Ну, дочка.

Анна Ивановна. И не дочка. Убери деньги. Так вы и до материка не доедете.

Старатель. Доедем. А если зто потеряем — у нас другое есть. Мы — с понтом.

Анна Ивановна. Золото, что ли, везете? Там, говорят, на самолетах-то обыскивают всех, как в Бутырской тюрьме в Москве. Не глядят, кто вольный, кто зэка, во все дырки смотрят.

Старатель. Говорят...

Анна Ивановна. Вот и придется вам тогда снова законтрактоваться лет на десять.

Первый шофер. Больше.

Анна Ивановна. Дмитрий, довези их до Магадана.

Первый шофер. Да ведь пьяные, как я их повезу? Пусть лучше переспят здесь, а утром едут.

Входит прораб.

Прораб. Здравствуй, Аня. Уезжаем.

Анна Ивановна. Я так и поняла. Куда?

Прораб. В разведку. Начальником еду, Аня, хоть маленьким, а начальником.

Анна Ивановна. Очень рада.

Прораб. Правда, кино нет. Но будем ездить в кино в поселок. Вместе. Зато там ягоды — варенье будем варить. Голубица, брусника. Грибы там, говорят, с собаку

466

ростом. Гидропонным способом бог выращивает. Ружье возьму. Там кедровок и этих...

Анна Ивановна. Бурундуков?

Прораб. Нет, не бурундуков. А что тут смешного? Еврашек, вот кого. Сусликов.

Старатель. Кто это?

Первый шофер. Мужик Анны Ивановны.

Старатель. Я просто удивляюсь. На Колыме бабы на вес золота. Здесь каждая пигалица себя царицей ставит. И вдруг — такая красота. (Прорабу.) За что тебе такая красота досталась? За что? За большие деньги? Не верю. Деньги тут роли не играют.

Прораб. Ты пьян, проспись.

Первый шофер. Пойдем, Саша.

Первый заключенный (расправлят подобранный окурок). Бывало, в райкоме этих окурков собиралось.. После заседания тетя Рая, уборщица, по полведра выносила, все ругалась. А здесь и окурков-то человеческих нет. Все сосут до бумаги, до «фабрики».

Второй заключенный. А ты кем был на воле?

Первый заключенный. На воле-то? Кем я был на воле? А тебе не все равно?

Второй заключенный. Все равно.

Шум останавливающейся машины.

Первый шофер. Кто бы это?

Анна Ивановна. Рейсовый из Магадана.

Первый шофер. Нет, рейсовому рано, да и мотор не такой. Это — легковушка.

Входят трое военных. Впереди шофер, одетый вроде полярного летчика; в левой руке — большой чемодан. Сзади шофера — закутанный в тысячу одежек (огромная меховая якутская шапка, медвежья полость, тулуп, малахай, шинель, меховая телогрейка, военный китель с погонами, шерстяной свитер, высокие меховые унты) — маленький начальник, которого за оба локтя сзади поддерживает следователь. Поддерживает не только из почтительности, не только потому, что тот одет, как в капустные листы, и неуклюж от этого. Но и оттого, что маленький начальник сильно пьян. Следователь в тулупе, из-под которого видна военная шинель, он почтительно распутывает крохотного своего начальника. Место у стойки само собой очищается.

Маленький начальник (громким голосом). По двести граммов, красавица.

Следователь. Я не пью, товарищ начальник.

467

Маленький начальник. Не пьешь? Далеко пойдешь. Один раз двести граммов, красавица. (Пьет у стойки.)

Следователь выбирает место начальнику и себе. Лучше всего — у печки, но печка загорожена четырьмя заключенными.

Следователь. Чьи это?

Конвоир. Это этап на Магадан, товарищ начальник.

Следователь.

Прораб. Отвести в сторону. Выведи на оправку, пока начальник кушает.

Конвоир. Да ведь пятьдесят градусов, товарищ начальник.

Следователь. Выполняй распоряжение.

Конвоир уводит на мороз заключенных, те — равнодушны. Лишь один из них оживает, бросаясь за окурком, который бросил шофер маленького начальника.

(Придвигает стол вплотную к печке.) Вот так будет полный порядок.

Маленький начальник Достань-ка там закусить.

Следователь. Позвольте, я вам разверну. Колбаска, сало, ветчина.

Маленький начальник

Прораб. (пьет и закусывает). Чего смотришь? Ешь!

Следователь. Ну, что вы.

Маленький начальник. Ешь, тебе говорят.

Следователь берет тоненький кружок колбасы и ест.

А чаю? Чаю не пьешь, какая сила будет? Знаешь эту поговорку? Не знаешь? Узнаешь. У тебя все впереди. Вот когда меня за пьянство снимут, а тебя на мое место назначат, ты уж в таких дырявых легковушках ездить не будешь. Тебе лимузин. Лимузин с электрической печкой. Поехали! Дорогу Фураеву!

Следователь закутывает маленького начальника в его многочисленные одежды. Все трое выходят. Следователь возвращается, заворачивает недоеденную колбасу (это большая редкость на Колыме) в газету и сует в карман. Потом уходит. Слышен шум отъезжающей машины.

Анна Ивановна. Никогда бы не подумала, никогда.

Конвоиры и четверо заключенных немедленно возвращаются. Заключенные окружают печку с тем же равнодушием.
468

Первый шофер. Дай-ка я, ребята, подшурую. (Закладывает дрова в печку.)

Конвоир. Кто это?

Первый шофер. Богатыри нынешние. Видишь трех богатырей? (Показывает на картину.) Раньше вот такие были, а сейчас — такие. Богатыри. Хозяева нашей жизни и смерти.

Конвоир. Нет, в самом деле, кто?

Первый шофер. Райотдельщики магаданские. Маленький — это Фураев. Он давно уж здесь, на Колыме, а длинного вижу впервые.

Незнакомый. Налей-ка, хозяйка, сто граммов, не больше. (Роется в кармане и протягивает ей деньги.)

Выдвигается оперативник, одетый точно так же, как и незнакомый человек, и стреляет в незнакомого человека в упор два раза из пистолета. Тот падает навзничь, сбивая со стойки посуду.

Оперативник. Два месяца ловил гада. Поймал все-таки.

Взволнованы все, кроме четырех заключенных.

Анна Ивановна. В больницу! Доктора! Петя!

Прораб. Не суйся ты не в свое дело.

Анна Ивановна (первому шоферу). Митя, беги сейчас в больницу. Тут лагерная больница близко. Зови скорей.

Первый шофер убегает.

Второй шофер. Что же ты без предупреждения?

Оперативник. Он бы тебя предупредил. Приказ такой есть. (Становится на колени и распахивает полушубок раненого.)

Вываливается обрез мелкокалиберной винтовки, несколько патронов, револьвер.

Он бы тебя предупредил. У нас игра такая — или я его, или он меня.

Второй шофер. Гляди-ка. Оперативник. Вот тебе и гляди-ка.

Вбегает врач с чемоданом.

Врач. К печке его! Раздевайте его.

Анна Ивановна помогает раздеть раненого. Обнажается татуированный торс.
469

Первый шофер. Ишь наколки-то. (Читает.) «Нет в жизни счастья».

Раненого переворачивают.

А здесь: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок».

Врач быстро и умело осматривает и ощупывает раненого.

Прораб. Есенин. Самый любимый поэт блатарей. Анна Ивановна (мужу). Помоги же.

Врач. Мы и одни справимся. Держите руку, вот так. Два слепых огнестрельных ранения в живот. (Слушает сердце.) Жив еще. Тащите в больницу. Надежды немного, но все же.

Оперативник. Это я стрелял.

Врач. Пойдем, запишем там в историю болезни. Оперативник. Сначала позвоню начальству, потом приду. Где телефон здесь?

Первый шофер. В конторе дорожной.

Прораб. Подождите. (Наконяется к раненому.) Ты кто?

Все заинтересованно прислушиваются.

Ты кто? Я тебя спрашиваю, кто? (Врачу.) Он может слышать меня?

Врач. Может.

Прораб. Ты кто?

Незнакомец (глухо). Су-ка!

Все. Су-у-ка!

Прораб (восхищенно). Значит, не к нам. Это сука! А в нашем районе больница только для воров в законе. Сукам там не место. Их дорежут, только и всего.

Врач. Не слушайте его, несите в больницу. Ну, буфетчица, спасибо за помощь. Молодцом работала. Мне нужна сестра операционная в больнице. Должность вольнонаемная. Не пойдете из буфета? Подумайте.

Анна Ивановна. Я пошла бы, но я завтра уезжаю. В разведку. Бросаю это «золотое дно».

Врач. Ну что ж, прошу извинить. (Уходит.)

Оперативник. Меня бы спросили. Этот человек известен нам давно. Это Санька Карзубый.

Первый шофер. Из банды Ивана Грека?

Оперативник. Сам ты из банды Ивана Грека. Банда Ивана Грека — воры в законе. А это из сучьей банды Короля, из Королевской банды.

470

Первый шофер. А то еще какие-то «Красные Шапочки» есть, «махновцы», «беспредельщики».

Оперативник. Есть всего понемножку. Так где, ты говорил, телефон?

Картина вторая
БОЛЬНИЧНАЯ ПАЛАТА

Больничная палата. Ветхие одеяльца с вышивкой «ноги» покрывают полосатые грязные матрасы, набитые хвоей стланика. Простыней нет. На гвозде — грязный «расхожий» халат, который надевает сейчас в рукава Гриша, санитар из больных Коек двенадцать. Около крайней койки близ окна — врач Пустой шприц, разбитые ампулы лежат прямо на одеяле той койки, перед которой стоит врач. Врач ищет пульс больного, проверяет пальцами рефлекс глаз и медленно закрывает его лицо одеялом. Пустые ампулы и шприц падают у койки, их подхватывает санитар Гриша.

Гриша. Экзитус?

Врач. Экзитус, Гриша, экзитус. Архив номер три. Умер. Ну что ж. Огнестрельное ранение в живот. Пушкинская рана. И умер, как Пушкин, потому что не было пенициллина. Пенициллина тогда еще не было, Гриша, вот почему Пушкин умер. В наше время никакому Дантесу не удалось бы... Флеминг, Гриша, тогда еще не родился. Ты знаешь, Гриша, кто такой Флеминг?

Гриша. Нет.

Врач. Флеминг изобрел пенициллин. Ты знаешь, Гриша, что такое пенициллин?

Гриша. Да.

Врач. А кто такой был Пушкин?

Гриша. Вы все шутите, Сергей Григорьевич. Пушкин был писатель.

Врач. Вот-вот. Сочинитель. Сочинял стихи. Так кто же важнее для общества, для жизни — Пушкин или Флеминг?

Гриша. Я не знаю, Сергей Григорьевич.

Врач. И я не знаю, но знаю, что, если бы был пенициллин, этот, с пушкинской раной, был бы жив. Кровь надо было еще перелить. Переливание крови спасло бы. Ну, с пушкинской раной поступили мы по правилам, по правилам столетней давности, Гриша. Через два часа — в морг.

471

Первый больной. Сергей Григорьевич, а можно мне на эту койку перейти — у меня очень жестко, пролежни будут вот-вот. Заявочку, так сказать, делаю.

Врач. Подожди еще. Вон ты, с позвоночником, ты не хочешь лечь к окну?

Второй больной. Мне все равно.

Врач. Тогда пусть ложится тот, кто просит. Температурящих нет?

Гриша. Вроде нет.

Врач. Значит, термометр можно не давать. Береги эту колымскую драгоценность. Давай завтрак, Гриша.

Гриша снимает расхожий халат, моет руки в рукомойнике, опоясывается полотенцем и начинает раздавать завтрак. Сначала приносит хлеб, потом на фанерном подносе — порции селедки. Всеобщее оживление.

Больные. Сегодня хвостики, хвостики!

Врач. Да, сегодня хвостики селедочные... Завтра будут головы. Столько было скандалов, даже кровавых, если одному достался хвостик, другому — голова, что был приказ: давать или всем хвостики, или всем головы. Психология! Знатоки человеческих душ. Конечно, наша больница маленькая, но приказ есть приказ.

Гриша приносит суп в жестяных мисках, раздает. Все пьют через борт.

Гриша (второму больному). Возьми мою ложку.

Второй больной. На прииске не нужна ложка. И кашу и суп одинаково можно через борт выпить, пальцем, если нужно, подправить. А миску вылизывать каждый легко научится. Скорее, чем насыпать тачку. Лишняя обуза.

Гриша. Нет, не скажи, а кому-нибудь поднести, бригадиру, десятнику.

Второй больной. Десятники не обедают вместе с бригадой, а у бригадира и своя ложка есть.

Гриша. А мертвецову пайку, Сергей Григорьевич?

Врач. Соседу отдашь, который помогал ухаживать. По закону.

Первый больной. Хорошо здесь умереть бы.

Врач. Почему это умереть? Лежать здесь неплохо для арестанта, но умереть — это уж чересчур.

Первый больной. Нет, Сергей Григорьевич, так. Я на прииске молился только об одном, чтоб умереть на чистой постели, не в бараке, пусть от голода, но на чистой постели, не в забое, не под сапогами, от побоев.

472

Врач. Мечта неплохая.

Второй больной. А я хотел бы быть обрубком. Человеческим обрубком, понял, доктор? Чтобы мной не управляло тело, трусливые руки, трусливые ноги, которые заставляют меня кричать от отморожения. Зачем мне быть обрубком? Чтобы плюнуть им в лицо, харкнуть в самую рожу.

Врач. Успокойся. До обрубка тебе еще далеко.

Третий больной. Я вот раньше на другом прииске лежал — так там у нас уколы горячие делали.

Врач. Это или хлористый кальций, или «пэпэ» — противопеллагрозный витамин.

Третий больной. Вот-вот, витамин. Мне целый курс был назначен, а у нас там эти уколы за хлеб продавали, и я весь курс этот променял и поправился. Посытел немного.

Врач. Кому же ты эти уколы продавал?

Третий больной. Блатным, доктор.

Входит главный врач.

Главный врач. Сергей Григорьевич, я посылал за вами рано утром — вы не явились. Важное известие.

Врач. Возился с больным. Огнестрельное ранение живота.

Главный врач. Это из трассовской столовой? Пойманный беглец? Напрасно возились.

Врач. Переливание крови спасло бы. Я ведь посылал к вам вечером вчера. Есть ли доноры универсальной группы. Вы мне ответили, что доноров универсальной группы нет.

Главный врач. У меня есть один донор универсальной группы. Гипертоник, так что польза была бы взаимной. И заработал бы наш донор неплохо.

Врач. Так что же вы?

Главный врач. Закавыка в том, что этот универсальный донор — один из уполномоченных райотдела. Как же его кровь переливать заключенному?

Врач. Разве это нельзя? Кровь разная? Я думаю, граммов пятьсот лучшей чекистской крови воскресили бы нашего больного.

Главный врач. Не говорите глупостей. Если бы государство смотрело на это так, как вы, то донорская кровь вольнонаемного не оценивалась бы вдесятеро дороже крови донора-заключенного. Сводить вас в бухгалтерию?

473

Врач. Теперь ведь все равно.

Главный врач. Вам не нужно было возиться, не спать. Написали бы заключение — операции не подлежит. Я подписал бы, и дело с концом. И шли бы спать. Ведь и так не оперировали, только время теряли да расходовали драгоценный кофеин, камфару, глюкозу даже, судя по ампулам, что я заметил в помойном ведре, вводили. На будущее время запрещаю вводить глюкозу таким больным. Глюкоза — для ЧП.

Врач. Да, конечно.

Главный врач. Ну, выбросьте из головы все это, умойтесь и принимайтесь за важное дело. Телефонограмма по линии. Большой начальник едет. Сам. Так что быстро приводите все в порядок.

Врач. Простыней-то все равно нет.

Главный врач. Я все обдумал. Пошлите Гришку ко мне домой, и жена даст пятнадцать-двадцать простыней на один час.

Врач. Но ведь вы потом на них спать не будете.

Главный врач. Продезинфицируем, и ничего. А заботу мою оценят.

Врач. Гриша!

Гриша. Слушаю!

Врач. Ты слышал разговор? Беги сейчас же к гражданину начальнику на квартиру и тащи простыни. Ваша жена знает?

Главный врач. Я ее уже предупредил. Не в первый раз.

Гриша убегает.

Врач. Надеюсь, носовым платком, как палубу корабля, наш адмирал пол вытирать не будет.

Главный врач. Не думаю. Это ведь обыкновенная приисковая больница. Истории болезни по порядку положите, обмахните пыль. Да еще санитара этого, из больных...

Врач. Гришу, что ли?

Главный врач. Не знаю, как его зовут. На койку, на койку. Санитаров нам по штату не положено.

Врач. Вот такого же приезда ждали и в той больнице, где я работал в прошлом году. Каждого больного внесли в список, записали диагноз.

Главный врач. Вот-вот.

Врач. В коридоре больной стекла вставлял, не успел уйти. Сам спрашивает: «А этот — что?» Начальник

474

говорит: «Этот — стеклит». Так и записали в список: диагноз — «стеклит». Воспалительное окончание «ит» — аппендицит, плеврит, стеклит...

Главный врач. Вечно вы с вашими неуместными шутками.

Вбегает Гриша.

Гриша. Вот простыни ...

Все, кроме двух или трех неподвижно лежащих больных и мертвеца у окна, помогают санитару, врачу и главному врачу постелить накрахмаленные, хрустящие, негнущиеся простыни, крайне нелепые в этой больничной палате. Слышен рев машины.

(Выскочив в коридор и сейчас же возвращаясь.) Начальник приехал! (Сдернув халат, ложится на свою койку.)

Главный врач. Ах, боже мой, боже мой! (Убегает. Вбегает снова.) Халаты для личной охраны начальника! (Скрывается.)

Врач. Пусть стоят в коридоре или входят без халатов.

Появляются телохранители без халатов. Привычно занимают нужные позиции, услужливой незаметной рукой распахивается одностворчатая низкая дверь, и в нее с трудом пролезает облаченный в лопающийся по швам белый халат большой начальник, в начищенных сапогах и кителеобразном облачении. За ним санитарный начальник, главный врач и еще какие-то лица.

Врач (рапортует). В палате лагерной больницы находится больных зэка двенадцать человек. Дежурный врач зэка Платонов.

Большой начальник. Не надо говорить «зэка», надо говорить по-русски, просто: заключенный. (Не подавая руки.) Здравствуйте.

Нестройное приветствие больных.

Врач. Здесь всего одна палата. Хирургических и терапевтических больных приходится держать вместе. Больница, так сказать, в миниатюре.

Большой начальник. Колыма в миниатюре.

Врач. Совершенно верно, гражданин начальник.

Санитарный начальник. Показывайте больных.

Врач. Начнем с хирургического отделения. Вот этот — травматическое повреждение позвоночника. Бытовая травма. Анамнез: стрелки избили в забое.

475

Санитарный начальник. Лечение?

Врач. Симптоматическое. Готовим к отправке в инвалидный лагерь.

Санитарный начальник. Следующий.

Врач. Это — множественные переломы ребер. Анамнез: стрелки избили в забое.

Санитарный начальник. Следующий!

Следующий — Гриша-санитар.

Врач. Обширная трофическая язва правой голени, есть улучшение. Готовим к выписке.

Санитарный начальник. Трофическая язва — симулянт какой-нибудь, членовредитель.

Врач. Может быть, симулянт, а может быть, и нет.

Санитарный начальник. Ваша обязанность — разоблачать симулянтов.

Врач. Моя обязанность — лечить.

Санитарный начальник. Вы заключенный?

Врач. Да, заключенный.

Санитарный начальник. По какой статье?

Врач. По литерной — «пэша».

Большой начальник. Что значит — «пэша»?

Врач. Подозрение в шпионаже.

Большой начальник. Так и надо говорить: подозрение в шпионаже. Весь русский язык засорили этими «пэша», «зэка».

Все почтительно слушают большого начальника.

Санитарный начальник. Следующий.

Врач. Здесь подряд трое больных с язвой желудка. Все они получают терапевтическое лечение.

Санитарный начальник. Почему не оперируете? Не разгружаете ваш койко-день. Ваш койко-день ужасен.

Врач. Фон нехорош.

Большой начальник. Что это значит — «фон»?

Санитарный начальник. Фон — это, товарищ начальник, общее состояние больного. Он хочет сказать, что полиавитаминоз.

Врач. Да, полиавитаминоз, дистрофия и резкое физическое истощение создают этот фон, при котором нельзя рассчитывать на успех операции. Вот мы и лечим терапевтически.

Санитарный начальник. Вам нужно позаботиться о переброске этих больных туда, где их могут оперировать.

476

Врач. Их никто и нигде не может оперировать, гражданин начальник.

Санитарный начальник. Но они загружают койко-день.

Врач. Где бы эти больные ни лежали, они везде будут загружать койко-день.

Санитарный начальник. В инвалидный городок какой-нибудь.

Главный врач. Инвалидные городки таких не принимают.

Санитарный начальник. Следующий.

Врач. Отморожение обеих стоп. Свежий случай. Удаление стоп. Перевязка, смазывание йодом, лечение аэрацией.

Большой начальник. Аэрацией?

Врач. Чистым воздухом, гражданин начальник.

Санитарный начальник. Снимите повязки и покажите состояние раны.

Большой начальник. Симулянт?

Санитарный начальник. Все может быть. Контроль не помешает.

Повязку снимают.

(Отшатнувшись от раны, поворачивается.) Следующий.

Врач. Следующий — дизентерия, вернее — пеллагра.

Санитарный начальник. Дизентерия или пеллагра?

Врач. Дизентерия на почве пеллагры.

Санитарный начальник. В общей палате?

Врач. Других помещений у нас нет.

Санитарный начальник подходит к последней койке. Отворачивает одеяло, считает пульс, слушает сердце мертвеца.

Санитарный начальник. У вас мертвец тут. Больной умер. Пока вы тут болтали.

Врач. Он умер час тому назад.

Санитарный начальник. А вы здесь его продержали до нашего прихода, нарочно? Надо было отнести немедленно в морг.

Врач. Не немедленно. По инструкции — через два часа после смерти. Да и морга у нас нет, сарай просто.

Большой начальник. Что тут морочить голову с инструкциями Сануправления. Любую инструкцию надо толковать здраво.

477

Врач. Это не инструкция Сануправления, гражданин начальник. Это — медицинский учебник. Признаки смерти...

Большой начальник. Молчи, не морочь голову, первый раз вижу такую больницу, где мертвецы лежат рядом с живыми.

Санитарный начальник бросается к койкам, которые уже осматривал, и выдергивает из-под подушки первого больного дровяное полено.

Санитарный начальник. А это что? Это — тоже мертвец? Это тоже на два часа? Тоже по инструкции? Тоже признаки смерти?

Первый больной. Гражданин начальник, я хотел подголовник сделать, голову хотел повыше, полегче.

Санитарный начальник. Я тебе покажу подголовник! Выписать немедленно.

Врач. Выписать этого больного нельзя.

Санитарный начальник. Нельзя? Тогда я тебя самого выпишу, понял?

Врач. Понял.

Санитарный начальник. Надо отвечать: понял, гражданин начальник. Встань как полагается.

Врач. Понял, гражданин начальник.

Главный врач. Я уже давно хотел написать вам рапорт о замене этого врача. Работаешь, работаешь, а тут бревно под подушкой, палки в колеса.

Санитарный начальник (большому начальнику). Видите, какие бывают больницы? Хрустящие простыни, а копнешь поглубже — бревно под головой. Нам очень трудно работать, товарищ начальник.

Большой начальник. Мало инспектируете. Действительно, он у вас держится слишком развязно. Отправьте его на прииск, если не хочет работать. Где главный врач?

Главный врач. Здесь, товарищ начальник.

Большой начальник. В ваши обязанности входит не только руководство, так сказать, профессиональное, но и политическое воспитание и политический контроль. При двойной, так сказать, субординации. Во-первых — это главное: он заключенный, а вы — вольнонаемный. А во-вторых: вы начальник, а он — ваш подчиненный. Надо следить, чтобы больницы не были рассадником враждебной агитации.

Главный врач. Слушаюсь, товарищ начальник. Все будет сделано.

478

Большой начальник. А вы лечитесь тут, поправляйтесь, возвращайтесь к трудовой жизни.

Нестройный хор прощальных приветствий Приехавшие уходят вслед за большим начальником, и наступает тишина.

Первый больной. Русский язык, говорит, засорен, господа!

Второй больной. Тут у вас, говорит, Колыма в натуре.

Первый больной. Не в натуре, а в миниатюре.

Второй больной. Сам ты в миниатюре. Таких и слов по-русски нет. «В миниатюре».

Первый больной. Нет, есть. Сергей Григорьевич, есть такое слово «в миниатюре»? Или нет?

Третий больной. Оставь его!

Гриша, который надел халат, выдергивает и быстро складывает простыни.

Гриша. Можно и не стирать, пожалуй. (Врачу.) Значит, и вы с нами на выписку, Сергей Григорьевич?

Врач. На выписку, Гриша.

Гриша. Сергей Григорьевич, поговорите с главным, он ведь человек неплохой. Хотя тут от близости начальства и осатанел.

Врач. Да. Дети, семья, сам скотина, как в анекдоте.

Гриша. Попросите, чтобы он с начальником прииска поговорил — вас бригадиром поставят. Все не ворочать камни, не ишачить, не пахать.

Врач. Нет, Гриша, бригадиром я быть не могу. Лучше умру. В лагере нет должности, нет работы подлее и страшнее, чем работа бригадира. Чужая воля, убивающая своих товарищей. Кровавая должность. На прииске золотой сезон начинает и кончает бригада Иванова. Через три месяца, в конце сезона, в бригаде остается только один бригадир, а остальные сменились по три, по четыре раза за эти летние месяцы. Одни ушли под сопку, в могилы, другие — в больницу, третьи стали неизлечимыми инвалидами. А бригадир жив! И не только жив, а раскормлен, получает «процент». Бригадир и есть настоящий убийца, руками которого всех убивают. Ведь это каждому ясно, кто видел забой.

Гриша. Эх, Сергей Григорьевич, своя рубашка к телу ближе. Умри ты сегодня, а я завтра.

Врач. Нет, Гриша. Распоряжаться чужой волей, чужой жизнью в лагерях — это кровавое преступление.

479

Руками бригадиров — если не считать блатных — и убивают заключенных в лагерях. Бригадир — зто и есть исполнитель всего того, чем нам грозили в газетах. Начальник прииска ударит тебя по морде перчаткой, Гриша, да утвердит акт, а бригадир этот самый акт составит да еще палкой тебя изобьет — за то, что ты голодный, или — как он скажет начальству — ты лодырь и отказчик. Бригадир много хуже, чем боец конвоя, чем любой надзиратель. Надзиратель по договору служит, конвоир — на военной службе, исполняет приказ, а бригадир, бригадир — твой товарищ, приехавший с тобой вместе в одном этапе, который убивает тебя, чтобы выжить самому.

Гриша. А вы бы попроще на все зто дело смотрели, Сергей Григорьевич.

Врач. Не могу попроще, Гриша. Характер не такой. Что делать? Любую работу буду делать в лагере: тачки возить, говно чистить. Но бригадиром я не буду никогда.

Гриша. Закон, значит, у вас такой.

Врач. Да. Закон совести.

В дверь стучат. Гриша выходит и сразу же возвращается.

Гриша. Вас женщина дожидается, Сергей Григорьевич.

Врач. Женщина? Аборт какой-нибудь подпольный. Ну, веди — кто там меня?

Анна Ивановна. Это я.

Врач. А-а-а! Буфетчица из трассовской столовой.

Анна Ивановна. Совершенно верно, Анна Ивановна.

Врач. Чем могу служить, Анна Ивановна?

Анна Ивановна. Вы говорили вчера, что вам нужна сестра в больницу. То есть операционная сестра, медицинская сестра. Я пошла бы работать сестрой. Подучилась бы.

Врач. Заключенный не имеет права загадывать далее чем на сутки, на час. Судьба зэка в руках начальства. Меня сняли с работы, Анна Ивановна, пока вы принимали решение, и посылают на общие работы. И сестра мне уже не нужна.

Анна Ивановна. Ну что ж, простите, что так получилось.

Врач. Что вы, что вы! Это я должен сказать: простите, что так получилось, случилось. Жизнь — зто жизнь.

480

Картина третья
ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА

«Закопушки» — небольшие шурфы геологической разведки, расположены этажами — ловят пласт угля. В двух верхних — лежащие на борту забоя блатари. В нижней работает врач. С горы, как с неба, спускаетея прораб в этот амфитеатр судеб — но блатари не делают ни единого движения ему навстречу. Кайло и лопата каждого стоят в углу забоя.

Прораб. Ну, как тут?

Блатарь. Трудимся, гражданин начальник.

Прораб в верхнем шурфе поднимает кайло и осматривает. На борту — дымящаяся огромная папироса из целой осьмушки

махорки.

Прораб. Можешь получить премию — за бережное обращение с инструментом.

Блатарь. Так уж сразу и премию. Закурим, Пётр Христофорович.

Прораб. Ты же куришь.

Блатарь. Так это — махорка пролетарская, а у вас «Беломор».

Прораб (достает пачку и садится на борт забоя). Как тебе не стыдно, Генка, бездельничать. Такой здоровый парень — «лоб», как у вас говорят.

Блатарь. Я эти кубики, кубометры эти, в буру выиграл и могу припухать до Рождества. Имею полное право.

Прораб. В буру... У кого?

Блатарь. У сотского.

Прораб. А десятник мне говорил, что и в руки не берет этих..

Блатарь. Стирок?

Прораб. Вот-вот. Карт. То-то я смотрю, у моей жены томик Виктора Гюго исчез бесследно. Тайга. Кому нужен здесь Виктор Гюго? Кому полезен? А книга на хорошей бумаге, толстой, блестящей.

Блатарь. На такой бумаге стирки когда мостырят, карты когда делают, листочки склеивать не надо. А если из газетной, то надо склеивать — лишняя работа.

Прораб. Понимаю и на будущее учту. Только у меня ведь тоже — отчеты, замеры. Тут недостаточно из Виктора Гюго колоду этих.. стирок сделать. А, как ты думаешь?

481

Блатарь. Наверное, недостаточно.

Прораб. Как я буду списывать, какие наряды утверждать?

Блатарь. А на оползень, Пётр Христофорович. Оползни, и все начинай сначала. Сотский хоть и фраер, но битый и понимает жизнь. Да и вам перед начальством не захочется отвечать: еще с работы, пожалуй, снимут. Эх, Пётр Христофорович, без туфты и аммонала...

Прораб. Не было бы Беломорского канала. Это верно, только ведь чтобы на оползень списывать, надо кое-что сделать, самую малость хотя бы. Очертить хоть шурфы.

Блатарь. Об этом можно будет потолковать, Пётр Христофорович.

Прораб. А неужели тебе не надоест целый день лежать тут?

Блатарь. Мы романы тискаем. «Князь Вяземский», «Шайка червонных валетов». Не интересуетесь, Пётр Христофорович?

Прораб. Нет, не интересуюсь. К совести твоей я, Генка, не обращаюсь.

Блатарь. И правильно делаете. На месте совести у нас рог вырос.

Прораб. Я просто удивляюсь — ведь за целый день... просто от скуки. Если бы я работал в твоем шурфе... (Берет кайл.о и начинает работать.)

Гора у шурфа быстро растет.

Вот — за какую-нибудь минуту.

Блатарь. У вас — талант, призвание к этой работе.

Прораб. Призвание не призвание, а работать физически я могу. Только на кой черт мне зто надо...

Блатарь. Вот и я так же думаю, Пётр Христофорович. На кой черт мне зто надо.

Прораб. За такую работу я тебе дам штрафное блюдо.

Блатарь. Ты мне дай хоть полблюда, только чтобы блюдо было с конное ведро.

Прораб переходит в следующий забой, где на борту неподвижно лежит второй блатарь. В забое такая же зеркальная чистота.

Прораб. А у тебя как, Снегирёв?

Второй блатарь. Замер покажет.

Прораб. Получишь штрафную пайку.

482

Второй блатарь. Эх, гражданин начальник. Есть такой закон таежный: в лагере убивает большая пайка, а не маленькая.

Прораб. Действительно, без оползня не обойтись. (Переходит в следующий забой, где работает врач.) Ну, как ты себя чувствуешь? После больничного халата?

Врач. Я, гражданин начальник, могу работать на всякой работе. Могу быть даже прорабом разведки.

Прораб. Помолчи лучше. Какая у тебя статья?

Врач. Вы про статью спрашиваете меня не первый раз.

Прораб. Не твое дело, отвечай, как положено отвечать начальнику.

Врач. Пятьдесят восьмая, гражданин начальник.

Прораб. А подробнее?

Врач. Литерная, гражданин начальник, «пэша».

Прораб. Ты «литерка», значит?

Врач. «Литерка», гражданин начальник.

Прораб. Это плохо.

Врач. Плохо, гражданин начальник.

Прораб. А скажи мне — почему мне лицо твое так знакомо? Мы уже встречались где-то?

Врач. Нет, гражданин начальник, это ошибка. У меня самое обыкновенное лицо. Меня разные люди часто принимают за своего знакомого. А припомнят получше — никакой я им не знакомый.

Прораб. Нет, у меня хорошая память на лица. А в дорожной столовой, во время убийства в прошлом году, не ты был? Помощь раненому оказывал.

Блатарь. Уличают тебя, лепила?

Врач. Право, вы ошибаетесь, гражданин начальник. Такие убийства там каждый день.

Прораб. Ну, вот — честно работай, трудись, перевыполняй норму, и я тебя снова поставлю врачом.

Врач. Спасибо, гражданин начальник.

Входит десятник.

Прораб. А, господин сотский. Я получил сведения, что вы опять кубики в буру проиграли.

Десятник. Врут, Пётр Христофорович, брешут, я к вам вот зачем — там, в дальних шурфах, после вчерашнего дождя борта осыпались и все заплыло. Оползень... Надо бы актик.

Прораб. Вчера и дождя-то не было.

Десятник. Или позавчера, что ли, шел.

483

Прораб. И позавчера не шел. Посмотрим сейчас твой оползень, и если верно — вот эти шурфы (показывает) под акт прихватишь тоже.

Десятник. Ну, ясное дело!

Бьют в рельс.

Прораб (смотрит на ручные часы). Кто это в рельс ударил, сотский?

Десятник. Анна Ивановна, наверное.

Входит Анна Ивановна.

Прораб. Зачем ты бьешь в колокола? Ты еще не на материке.

Анна Ивановна. Обед ведь...

Прораб. Нет, кроме шуток, не смущай работяг. У нас ни звонков, ни часов нет, работаем по солнцу.

Анна Ивановна. Мне надо поговорить с тобой.

Прораб. Сотский, отойди. Отпусти работяг на обед, раз ударили в рельс.

Работяги и десятник уходят.

Анна Ивановна. Зачем ты снял на общие работы нашего доктора? Ведь он-то никакого отношения к тому разговору, о котором тебе Фома докладывал, о колымских порядках, не имеет. Ты разобрался бы получше.

Прораб. Тут, Аня, есть тысячи причин. Первая — доктор спецуказанец, «литерка». На него из самой Москвы бумажка есть, чтобы использовать только на тяжелых физических работах в условиях Крайнего Севера. Значит, я, разрешая ему работать по специальности, нарушаю не только приказ, но и высшую государственную политическую линию. Это — раз.

Анна Ивановна. Но ведь его прислали для работы врачом.

Прораб. Кто-нибудь по блату устроил. Я, правда, знаю, что такие случаи в отношении пятьдесят восьмой статьи бывают, но все-таки надо держать ухо востро, и ты мне не порть политику.

Анна Ивановна. Понимаю.

Анна Ивановна. Нет, ты еще не понимаешь. Вторая причина: настоящий начальник должен всех своих помощников из заключенных иметь по два — не по одному, а по два, поняла?

Анна Ивановна. Нет.

484

Прораб. Два повара, два бухгалтера, два врача, два десятника, два дневальных. Один работает, а другой — на общих, в забое вкалывает, поняла?

Анна Ивановна. Нет.

Прораб. Тот, кто работает «придурком», — вкалывает изо всех сил, чтобы удержаться на должности. Работал «придурком» — уцелел. На все подлости пойдет, только чтобы жить и работать на этой легкой работе. Почему у меня осведомительское дело поставлено всегда отлично? Потому что всех «придурков» — по два, по два. Никто не чувствует себя незаменимым. Чуть оплошал — на общие, на общие...

Анна Ивановна. Ты не такой... Ты умнее, чем я думала.

Прораб. И это еще не все. Второй — тот, что на общих работах, — выбивается из сил, чтобы опять попасть в «придурки». Перевыполняет норму. Поняла? Работяги сообщают мне еще больше, чем «придурки», и производство выигрывает! Закон! Порядок! Кто лучший прораб в Дальстрое? Пётр Христофорович Кузнецов — прораб-психолог.

Анна Ивановна. Знаток человеческой души, любитель Джека Лондона.

Прораб. Джек Лондон — это вчерашняя романтика. Чужая романтика, Аня. А то, что я тебе говорю, — жизнь.

Анна Ивановна. Ты знаешь, ведь у меня не все в порядке по женским. А этот Фома Троицкий, которого ты поставил врачом, — ведь он травматические болезни называет драматическими болезнями.

Прораб. Неплохо. Он просто философ, наш Фома. Нет, Аня, чтобы ты не думала, что я зверь какой-нибудь, я поставлю этого доктора опять врачом. Так лучше. Если мне когда-нибудь скажут — у вас в штате обслуги фашист, — я докажу, что этот фашист больше работал на общих с кайлом и лопатой, чем со скальпелем и шпателем, больше пахал, одним словом. Поняла?

Анна Ивановна. Ты вполне можешь быть начальником управления.

Возвращаются с обеда работяги и десятник.

Прораб. Господ уркачей поставь на другую работу, сотский, а доктор пусть добивает норму. Пойдем, я покажу, где их поставить.

Уходят десятник, блатари.
485

Ну, вот, Платонов, завтра твоя каторга кончится. Отработаешь до вечера, а завтра можешь выходить на старую работу. Только приемо-сдаточный акт с Фомою составьте.

Врач. Спасибо, гражданин начальник.

Прораб. Благодари Анну Ивановну. Она тут слезы развела. Ну я, как человек слабый...

Врач. Спасибо, гражданин начальник.

Прораб уходит.

Спасибо вам, Анна Ивановна.

Анна Ивановна. Не за что. Я вам очень многим обязана.

Врач. Мне? Вы?

Анна Ивановна. Я пришла к вам по делу.

Врач. Вот как?

Анна Ивановна. Да. На той неделе, даже не верится, я уезжаю на материк. Вместе с сыном улетаю. Ведь у меня сын здесь в детсаде, в интернате. Не знали?

Врач. Не знал. Но почему у вас не должно быть сына?

Анна Ивановна. Мы тогда с мужем — я тогда была с другим, его бревном убило — мы жили в глухой-глухой тайге. Я и рожала одна — без всякой человеческой помощи. Муж был в отъезде, в командировке. Я хочу вам сказать, Сергей Григорьевич, вы так много сделали для меня. Может быть, вам нужно отвезти письмо родным? Я отвезу.

Врач. Родным? Впрочем, адрес у меня, кажется, есть. Я ничего не сделал для вас, Анна Ивановна. Ни хорошего, ни плохого.

Анна Ивановна. Я не умею выразить. Я так мало видела людей, и на материке тоже. Иногда мне кажется, что все, что с нами делается, только сон, зловещий сон. Или что раньше с нами было — сон. А настоящая жизнь — вот это: кровь, грязь... Так пишите письмо.

Врач. Да, у меня есть письмо. Большое письмо в нескольких тетрадках. Самородок в восемьсот граммов весу. Восемьсот граммов стихов.

Анна Ивановна. Лагерных стихов?

Врач. Нет, заоблачных. Отвезете, Анна Ивановна? Я приготовлю. На самолете ведь каждый грамм дорог.

Анна Ивановна. Это не имеет значения. Приготовьте к субботе, и я возьму. Стихи — я в этом ничего не понимаю...

486

Врач. Рискуете многим. Ваш муж...

Анна Ивановна. Ну, какой он мне муж? Колымский. На Эльгене меня подобрал, когда я освобождалась. Высмотрел на знаменитой ярмарке невест, возле эльгенской конбазы. Ярмарка невест с испытательной пробой в кустах. Женщине с ребенком очень трудно на Колыме.

Врач. Вы разве бывшая зэка?

Анна Ивановна. Конечно. Хлябаю за вольняшку. Не без успеха.

Врач. Сколько же лет?

Анна Ивановна. Восемь. По сто тридцать восьмой. «Убийство из ревности...

Врач ....и прочих низменных побуждений». Мужа?

Анна Ивановна. Нет, его подружку. Из мужнина пистолета. Мой муж был летчиком военным. Мы хорошо жили. Сначала служили на Дальнем Востоке. Помню как счастье. Тайга. Снег. Солнце. Мы на лыжах все ходили. Там снег не такой, как здесь — рыхлый, зловещий, предательский. Там снег свежий, как жизнь. А потом мужа перевели. Поближе к Черному морю. Подружку завел. Майора нашего жену. Вот я ее и застрелила. На вечеринке.

Врач. Вот какие дела...

Анна Ивановна. Да. Так готовьте, передам от вас привет. Узнают самое главное — что вы живы.

Врач. Я умер давно. Позабыл себя.

Анна Ивановна. Все вернется. Даже у меня все вернется.

Врач. Жизнь не вернуть. Ну, спасибо вам, я приготовлю письмо. (Уходит.)

Входит прораб.

Прораб. О чем ты тут толковала с доктором?

Анна Ивановна. Письмо просил взять на материк.

Картина четвертая
КАБИНЕТ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Тесный кабинет северного следователя. Вошедшему следователю помогает раздеться дежурный.

Следователь. Автобус из тюрьмы пришел?

Дежурный. Давно уж пришел, с полчаса.

487

Следователь. Я немного запоздал, экспертиза из Москвы вернулась. Ты и при Фураеве дежурил?

Дежурный. Дежурил и при Фураеве. Тот, бывало, с утра опохмеляться начинает. Тут у него аптечка первой помощи на стене. Сливает все валерьянки, все настойки в одну стопку и немножко веселеет. А шкафчик этот аптечный подвешен высоко, Фураев росточкато маленького. Значит, тащит стул, на стул влезает и со стула достает. Я его спрашивал: «Как вы не боитесь все мешать вместе, ведь отрава?» А он мне говорит: «Во-первых, это называется коктейль и во всех зарубежных странах принято. А во-вторых, говорит, вспоминаю свою маму — она заболела, а этикеток на порошках нет, смешала все вместе, перекрестилась и выпила». — «Ну что, говорю, мама?» — «Да вырвало, говорит, и легче стало».

Следователь. А ты, однако, разговорчивый. У Фураева научился?

Дежурный. Да, развлекал его с похмелья, ему всегда было скучно.

Следователь. Ну, нам не будет скучно. Вот тебе список, и там у меня номера сбоку стоят, в этом порядке и давай.

Дежурный уходит. Входит Анна Ивановна.
Садитесь, гражданка Ушакова.

Анна Ивановна. Я не Ушакова.

Следователь. Это я пошутил. Садитесь, гражданка Кузнецова.

Анна Ивановна. Не ожидала я тебя в этой шкуре встретить.

Следователь. Любовь двигает горами. Вот я и приехал.

Анна Ивановна. За полярным пайком да за длинным рублем. Видела я тебя в прошлом году на трассе, не поверила своим глазам —думаю, ошибка, как это в школе называлось...

Следователь. Оптический обман.

Анна Ивановна. Оптический обман...

Следователь. Выглядишь неплохо.

Анна Ивановна. За что меня арестовали?

Следователь. Вот об этом мы сейчас и потолкуем. (Протягивает анкету.) Я заполнил твою анкету по памяти. Посмотри, проверь. Думаю, что не ошибся. Кроме последних десяти лет, конечно.

488

Анна Ивановна (просмотрев анкету). Все правильно. Так за что же меня арестовали? И сына...

Следователь. Сын твой в интернате — там, где и был. Можешь не беспокоиться.

Анна Ивановна. Так все же — за что?

Следователь. Ты не догадываешься? За попытку передать военную тайну за рубеж. Смягчающие обстоятельства можно найти — может быть! — в том, что ты не знала, что это военная тайна.

Анна Ивановна. Ничего не понимаю. За рубеж? И что это за военная тайна такая?

Следователь. Вы брали поручение от врача зэка Платонова переправить на материк этот документ?

Анна Ивановна. Да, это тетрадки со стихами.

Следователь. Брала, но думала, что это тетрадки со стихами. Видите, мы действуем без всякого нажима. Что вы говорите, то мы и записываем.

Анна Ивановна. Тетрадки со стихами — военная тайна?

Следователь. Для тебя это — тетрадки со стихами, а для Москвы — план колымских крепостей.

Анна Ивановна. Да на Колыме и крепостей никаких нет.

Следователь. Об этом ты знать ничего не можешь.

Анна Ивановна. Что за бред, господи.

Следователь. Ты ведь бывшая жена военного — должна понимать и знать, что такое секретный код, шифр, расшифровка. Эти стихи мы посылали в Москву, вчера пришел ответ и расшифровка кода. Это план колымских крепостей, предназначенный для зарубежной разведки. Сейчас я посмотрю, для какой именно разведки. (Смотрит в столе.) Для японской. Нам удалось обезвредить опасного врага, вырвать вражеское жало. Я горжусь, что способствовал поимке такого зверя... А тебе нужно как можно лучше отгородиться от этого преступления, помочь государству. Говорю тебе это по старой дружбе. Мы ведь, кажется, не ссорились.

Анна Ивановна. Что же я должна сделать, чтобы закрыть это дело?

Следователь. Во всем, что касается только тебя самой?

Анна Ивановна. Ну да.

Следователь. Ты сама знаешь, не маленькая.

489

Анна Ивановна. Переспать с тобой — дело не трудное по старой дружбе.

Следователь. Переспать? Это ты могла мне говорить на Дальнем Востоке или в Ялте, а не на Дальнем Севере.

Анна Ивановна. Вон как. Значит, я ошиблась. Ты стал взрослым. Стал хорошо понимать жизнь.

Следователь. Помоги государству разоблачить врагов. Смягчи свою вину.

Анна Ивановна. Я ни в чем не виновата.

Следователь. Я мог бы тебя заставить. Есть такой метод номер три — не слыхала?

Анна Ивановна. Слыхала.

Следователь. Но не буду. Отдавая должное мужеству твоего мужа, который дал нам все сведения, необходимые для ареста кадрового врага советской власти.

Анна Ивановна. Кто же враг и кто друг ...

Следователь. Короче говоря — бить тебя не будут. Но пеняй на себя, не обижайся. (Звонит.)

Входит дежурный.

В тюрьму.

Анну Ивановну уводят. Следователь ходит по комнате. Лицо его безмятежно. Входит блатарь.

Садись! Заключенный Кораблёв!

Блатарь. Фёдор Иванович.

Следователь. Еще!

Блатарь. Орлов Геннадий Иванович.

Следователь. Еще!

Блатарь. Козлов Фёдор Поликарпович.

Следователь. Он же, он же! Какое же правильное?

Блатарь. Орлов Геннадий Иванович.

Следователь. Статья тридцать пять, сто шестьдесят два, пятьдесят девять — три. Одной статьи что-то я не вижу.

Блатарь. Какой же, гражданин начальник?

Следователь. Пятьдесят восемь — четырнадцать, двадцать пять и пять. Контрреволюционный саботаж.

Блатарь. Мне эту статью дрюкали на прииске, гражданин начальник. Хотели сделать политиком, приобщить к ангельскому лику, да потянули пустой номер.

Следователь. Мы не смотрим на вас как на политиков. Не считаем вас врагами народа. Напротив, к борьбе с подлинными врагами хотим привлечь вас.

490

Блатарь. Ага.

Следователь. Тебе многое прощалось, Кораблев, он же Орлов. Вот актов об отказах целая пачка. Полное собрание сочинений Фёдора Ивановича Кораблева, он же Орлов, он же, он же. Ты не думаешь, что тебе пора получить пятьдесят восемь — четырнадцать: контрреволюционный саботаж?

Блатарь. К чему вы ведете этот разговор, гражданин начальник?

Следователь. А вот к чему. Ты человек неглупый — дураков в тюрьме нету! Можно обойтись без намеков. У нас есть данные, что ваш врач зэка Платонов готовил убийство начальников. Подговоры террористические и прочее. Нужно показать, что он готовил убийство вместе с вами. Сомкнулся, так сказать, с уголовным миром. Амальгама — слышал такое слово? — самое модное.

Блатарь. Нет, не слышал. Я в институте не вращался. Предложение это мне не подходит.

Следователь. Почему? Мы гарантируем свободу.

Блатарь. Я скажу, гражданин начальник. Мне черт с ним, загнется этот врач, лепила Платонов, или не загнется, расстреляют его или душа из него вон. Умри ты сегодня, а я завтра. Тут вопрос в другом. Вы ведь человек вроде взрослый, а меня за фраера покнацали. Если Платонова за террор повесят или там срок весом выдадут — девять граммов свинца! — то мне ведь, как соучастнику, тоже не меньше двадцати пяти — как вы думаете? Вы одним выстрелом двух зайцев хотите убить. Сказал бы я вам, как это называется на нашем языке, — есть такая поговорка, да стесняюсь, — казенное помещение.

Следователь. Знаю я ваши поговорки.

Блатарь. Ну и стало быть — я вам партнер в этом деле неподходящий. Давайте что-нибудь другое — где бы не было террора. Что-нибудь вроде «аса».

Следователь. Что это за лезгинка такая?

Блатарь. Это не лезгинка, а литер, «аса» — «антисоветская агитация».

Следователь. Интересно. Можно плясать под эту штуку, значит.

Блатарь. Можно. Я вообще-то, гражданин начальник, человек веселый, могу и чечетку отбивать. Могу плясать что угодно, хоть передовую статью из «Магаданской правды».

491

Следователь. Передовую статью выплясывать не нужно. А надо мне помочь!

Блатарь. Мы ж вам помогали. Ксиву послали. Сообщили, что тот лепила Платонов письмо послал на материк. И что передал жене прораба. Доказали, стало быть, преданность.

Следователь. Действительно, насчет письма от вас был сигнал. Насчет этого письма было несколько сигналов. Моральное политсостояние лагеря, стало быть, находится на должной высоте. А помочь мне не хочешь.

Блатарь. Помогали и поможем, гражданин начальник. Мы ценим доверие. Только не запутывайте в разные «организации», «группы» и так далее. Трудно потом нашему бра ту выкручиваться из таких неводов. Вы ведь не маленький, гражданин начальник.

Следователь звонит. Входит дежурный.

Следователь. Уведите его.

Блатарь с дежурным уходят.

(В дверь.) Давай следующего.

Входит десятник-зэка и останавливается у двери.

Ты работаешь десятником в разведке Кузнецова?

Десятник. Там, гражданин начальник.

Следователь. Ты знаешь, зачем я тебя вызвал?

Десятник. Нет, гражданин начальник.

Следователь. Кто написал вот это письмо? Садись и смотри.

Десятник. Это я написал, гражданин начальник.

Следователь. Ты правильно сделал. Ты сообщил, что жена прораба везет на материк письмо от зэка Платонова. Ты выполнил свой долг. Только об этом ты мне сказал десятый. А? Почему ты сказал мне об этом десятый, а не первый? Вот за этим я тебя и вызвал. Почему?

Десятник. Не знаю, гражданин начальник.

Следователь. Не знаешь? Ты обязан знать раньше всех. Узнать от тебя — это значит узнать из десятых рук. Пора, пора на общие работы.

Десятник. Воля ваша, гражданин начальник.

Следователь. Рассказывай обо всех безобразиях.

Десятник. Шестнадцатого приезжали якуты, и прораб взял якутскую шапку меховую и дал им сменку — из ларька мужскую шапку-ушанку матерчатую.

492

Следователь (записывая). А якутскую меховую взял женскую?

Десятник. Нет, тоже мужскую. У них ведь разницы нет.

Следователь. Еще что?

Десятник. Сгущенное молоко со склада все забрал к себе на квартиру.

Следователь. Еще что?

Десятник. Блатари не работают, день и ночь играют в карты, обыгрывают заключенных.

Следователь (записывая). Кого, например?

Десятник. Да разных. Разве всех упомнишь.

Следователь. Ваш поселок невелик, можно бы помнить и всех. Еще что?

Десятник. Блатарям выписывают стахановский паек за ударную работу на разведочных канавах.

Следователь. Кто же выписывает наряды?

Десятник. Выписываю я, а утверждает прораб.

Следователь. Почему же у блатарей такие стахановские заработки? Ведь существуют обмеры, замеры.

Десятник. Все списывается на оползень.

Следователь. На оползень?

Десятник. На оползень.

Следователь. А что это такое?

Десятник. В воображаемую канаву воображаемо оползает воображаемый грунт. Силы природы. Завал. Работы нет, и в то же время работа есть.

Следователь. Полная диалектика. Это интересно. Понимаю. А кто же за это отвечает? За силу природы?

Десятник. Прораб Кузнецов.

Следователь. Это — экономическое преступление.

Десятник. По-нашему, просто туфта.

Следователь. А о вашем враче, заключенном Платонове, ты что можешь сказать?

Десятник. Я его еще с прииска знаю. Там начальник прииска был на руку дерзкий.

Следователь. Дерзкий?

Десятник. Да. Как даст, как даст, так с ног. Другой, у кого сердце мягкое, перчатками норовит, а этот — кулаком. Понавык, понимаешь.

Следователь. Я тебя о враче спрашиваю.

Десятник. Я о враче и отвечаю, гражданин начальник. Толковали в бараке об этом начальнике. Платонов говорит: «Надо такому начальнику, как только приедет

493

высшее, дать публично по морде. Перчаткой или кулаком, все равно. Пощечина, говорит, по всей Колыме прогремит, и начальника снимут». И что бы вы думали...

Следователь. Ну, хватит болтать. Я тебе прошлый раз говорил — на бумагу все коротко записывать, вроде памятной записки.

Десятник. Да я не против. Я приготовил вот. (Достает записку.)

Следователь (проглядывает). Ты тут не записал кое-что. Жена прораба Анна Ивановна жила с врачом зэка Платоновым.

Десятник. Этого я не знаю. Платонов никогда к вольным палаткам не подходит, живет в бараке, и амбулатория его в бараке. Анна Ивановна у нас в бараке ни разу не была, я ведь там безотлучно.

Следователь. Ну, значит, в тайге где-нибудь встречались. Установи и — запиши. (Возвращает записку.)

Десятник (дописывает тут же и возвращает следователю). Готово, гражданин уполномоченный.

Следователь звонит. Входит дежурный.

Следователь (отпуская десятника). С этим все.

Десятник и дежурный вышли. Входит прораб.

Прошу садиться, товарищ Кузнецов.

Прораб. Спасибо.

Следователь. Анкету заполните, пожалуйста, сами.

Прораб. С удовольствием. (Пишет.) Готово.

Следователь. У меня вопрос к вам вот какой. Вы помогли обезвредить важного преступника. Настолько важного, что нам понадобилась более подробная беседа на этот счет, чем прошлая.

Прораб. Я к вашим услугам.

Следователь. Скажите, товарищ Кузнецов, вы когда познакомились с заключенным Платоновым?

Прораб. Заключенного Платонова ко мне на участок в разведку прислало Сануправление на должность фельдшера — врача у нас по штату нет.

Следователь. А не можете ли вы вспомнить, кто в Сануправлении подписывал направление к вам Платонова?

Прораб. Вспомнить я не могу, но в архивах должны быть следы.

494

Следователь. Ах, архивы, архивы.Сегодня это архивы, а завтра — дым, звук пустой.

Прораб. Платонов начал работать фельдшером, но ввиду его крайне вызывающего поведения я вскоре был вынужден снять его на общие работы.

Следователь. В чем выражалось вызывающее поведение зэка Платонова?

Прораб. Ну, всякие суждения (показывая вверх) и вообще. (Как будто крутит воображаемый ус.)

Следователь. Абсолютно ясно.

Прораб. Я помнил все время о том, что зэка Платонов — это литерник, враг народа, и не спускал с него глаз. Он возвращался на врачебную работу, но ненадолго. Я опять его снимал на общие работы.

Следователь. Это вы сейчас так говорите, когда мы арестовали Платонова.

Прораб. Что вы, товарищ следователь, вот тут со мной (вынимает из кармана) копии моих приказов по участку, своевременно заверенные в нотариальной конторе. В них отражается, как в капле воды, деятельность Платонова — и мое к ней, вполне официальное, отношение.

Следователь (просматривая бумаги). Вы — предусмотрительный человек.

Прораб. Жизнь учит.

Следователь. Однако и вы будете поражены, когда я вам скажу, что у меня в руках доказательство, что Платонов — зарубежный шпион.

Прораб. Не сомневаюсь в этом. Заявление об изъятии письма у моей жены сделано мной.

Следователь. Да, вы очень помогли следствию. Вот вы говорили, что Платонов — то (показывает вверх) и это (крутит воображаемый ус). Можете вы дать характеристику Платонова, освещающую именно эту сторону дела?

Прораб. Такая характеристика у меня готова. (Роется в кармане и вынимает документ.)

Следователь. Удивительно предусмотрительный человек.

Прораб. Жизнь учит, товарищ следователь.

Следователь. Отлично, отлично. А вы не хотите помочь следствию еще в одном вопросе? Еще в одном направлении.

Прораб. Дело идет об Анне Ивановне?

495

Следователь. Нет, не об Анне Ивановне. Хотя и об Анне Ивановне надо будет поговорить. Скажите, товарищ прораб геологической разведки, что значит слово «туфта»?

Прораб. Туфта — это обман, очковтирательство.

Следователь. Не расскажете ли вы нам, что такое оползень в ваших геологических канавах и с чем его кушают. Когда грунт после дождя сползает в канаву, и канав как будто и не копали. Месяц или два месяца, например?

Прораб. Ах вот что! У вас есть сведения, что на участке, которым я руководил, работа списывалась на оползень, на стихию, на силу природы?

Следователь. Вроде того.

Прораб. Я предвидел возможность такого разговора — все это ложь, клевета. (Роется в кармане.) Вот акты, составленные в присутствии специально вызванного мной главного инженера и других высших начальников. После каждого дождливого дня все работы осматривались и в нужных случаях составлялись акты. Тут комар носу не подточит, товарищ следователь.

Следователь. А если я покажу вам показания вашего десятника?

Прораб. Десятника не касаются такие вопросы. Акты об оползнях подписаны главным инженером, начальником участка.

Следователь. Осторожный вы человек.

Прораб. Жизнь учит.

Следователь. Теперь последняя просьба. Мы бесконечно благодарны вам за помощь в разоблачении столь важного преступника. Ему грозит высшая мера. В плане нашей сегодняшней беседы дайте характеристику вашей жене Анне Ивановне.

Прораб. И такая характеристика у меня есть. Даже две — положительная и отрицательная. Сколько я могу судить — для пользы дела требуется отрицательная. (Подает бумагу.)

Следователь. Благодарю вас.

Прораб. Я могу идти?

Следователь. У меня есть еще один вопрос. Вам известно, что ваша жена жила с заключенным Платоновым?

Прораб. Не думаю. Думаю, что нет. Уверен, что нет.

Следователь. Откуда у вас такая бодрая уверенность? Ведь вы часто уезжали в командировку. Для такой

496

опытной женщины, как Анна Ивановна, много времени на такой роман не нужно.

Прораб. Видите, у меня очень надежная информация. Тоже система самозащиты. Вроде самбо. Добровольные осведомители, так сказать.

Следователь. Ах, вот что. Ну, а наши осведомители говорят, что Анна Ивановна жила с этим врачом.

Прораб. Ну, что ж, вашим, наверное, лучше знать.

Следователь. Не задерживаю больше вас. Позвольте ваш пропуск, я подпишу. Если уж случится что, понадобится ваша квалифицированная помощь...

Прораб. В любое время дня и ночи. До свидания, товарищ полковник.

Следователь. Я еще не полковник.

Прораб. Простите за ошибку, до свидания.

Следователь звонит. Входит дежурный.

Следователь. Выпусти товарища прораба.

Дежурный и прораб вышли. Входит врач.

Следователь. Садись, Платонов. Твое дело близко к окончанию.

Врач. Я очень рад.

Следователь. Пришел ответ от наших московских «литературоведов». Экспертиза твоих стихов.

Врач. Нашли, что не хуже Пушкина?

Следователь. Не умничай. Ты разоблачен.

Врач. Разоблачен — как последователь акмеистов, как жалкий эпигон Гумилева?

Следователь. Не хвастай своей грамотностью, не поможет. Маску долой!

Врач. К какому же выводу пришли ваши московские «литературоведы»?

Следователь. Что ты — зарубежный шпион.

Врач. Зарубежный? Какой же именно «рубеж»?

Следователь. Японский.

Врач. Очень прошу вас, давайте говорить серьезно.

Следователь. Я и говорю серьезно. Это ты паясничаешь здесь, оскорбляешь советскую власть. Но оскорбляешь в последний раз в жизни!

Врач. Вот как.

Следователь. Твои стихи — это шифр, которым ты пытался передать сведения, составляющие военную тайну государства. Мобилизационные планы колымские, расположение воинских частей... Где ты получил

497

эти сведения? С кем ты связан, назови — и ты останешься жив. Мы умеем прощать.

Врач. Что за бред, страшный сон. В моем прошлом следственном деле было немало нелепицы, но до такой чудовищной провокации я еще тогда не дорос, очевидно.

Следователь. Хватит. Вот результат экспертизы, читай, эпигон акмеистов. Подумай и напиши откровенно — имена, фамилии, даты! Заявление с указанием всех людей, с которыми ты был связан по своей черной работе. Садись вот за тот столик и пиши. Ты зашел далеко. Единственное, что может тебя спасти, — это полное признание.

Врач. Не понимаю, не хочу понимать.

Следователь. Не притворяйся дураком. Пиши, и пока ты будешь писать — ты будешь жить! От протокола до протокола, от допроса до допроса — ты будешь жить. Писатель. Сочинитель. И напиши, кстати, все о твоей ближайшей помощнице — об Анне Ивановне Кузнецовой, с которой ты жил и которую сделал своим агентом, исполнителем твоих чудовищных планов. И для нее спасение, смягчение, уменьшение вины — в твоем чистосердечном признании. Тонешь — не тащи ее за собой!

Врач. Я еще раз говорю. О содержании пакета Анна Ивановна не знала. В моем пакете были стихи.

Следователь. Японские поэмы.

Врач. Вы ошибаетесь.

Следователь. Мы никогда не ошибаемся. Пиши показания.

Врач. Нет.

Следователь. Еще раз — будешь писать? Нет?

Врач. Нет.

Следователь звонит три раза. Входят четыре человека.

Следователь. Экспертиза само собой, но собственное признание лучше всего.

Картина пятая
ЭТАП

Двор тюрьмы или лагерной «пересылки».

Первый конвоир (усаживаясъ и закуривая). Картину вчерашнюю видел?

498

Второй конвоир. Видел. Первую часть дали два раза подряд. Начальник опоздал. Ждали, ждали, его все нет. Начали крутить. Две части прокрутили, когда он пришел. Ну, механик перемотал назад и снова...

Первый конвоир. Житуха здесь. Кино, клуб. А нам опять в наряд, в поездку.

Второй конвоир. Списки этапа смотрел?

Первый конвоир. Нет еще, у старшого списки.

Второй конвоир. Бегает где-то.

Первый конвоир. С этой партией отправляют одну вольняшку, бывшую зэка, прораба нашего бабу. Ее недавно осудили.

Второй конвоир. За что же?

Первый конвоир. За то, что американцам передала планы всех крепостей.

Второй конвоир. Откуда же у нее такие планы?

Первый конвоир. Зэкашки дали. Говорят, муж разоблачил, спас Родину.

Второй конвоир. Молодчик прораб.

Первый конвоир. Уж, говорят, на самолет садилась. Вместе с ребенком, сыном — для маскировки. Контролер говорит: «Одну минуточку, вас просят вот в ту комнату». И — обыск! Она говорит: «Я золото не везу». Они говорят: «Мы золото и не ищем». Раздевают ее догола и находят план колымских крепостей. Судят и — на всю катушку!

Второй конвоир. Двадцать пять и пять?

Первый конвоир. Двадцать пять и пять.

Второй конвоир. А тем, кто план давал?

Первый конвоир. Тех на луну. Весом выдали срок! Сухим пайком. Девять граммов и на луну.

Второй конвоир. Правильно действуют.

Первый конвоир. Ее Аней звать, Анной Ивановной. Ты ее должен знать. Сколько раз мимо ездили. Буфетчицей она была в трассовской столовой.

Второй конвоир. Нет, не помню.

Входят лейтенант и старший конвоир.

Старшой (со списком в руках). Опять какой-то смешанный этап. И бытовики и пятьдесят восьмая. И блатарей полно. И большесрочники. Нет, товарищ лейтенант, конвой маловат.

Лейтенант. Так ведь это — бабы.

Старшой. С бабами-то еще больше работы. Вон, прошлым летом, одна женщина, зэка, у бойца автомат

499

вырвала и — очередь по нему. Пополам разрезала. Повел ее в столовую.

Лейтенант. Знаю я эту историю. Не в столовую он ее повел, а в кусты. Словом, увеличивать конвой не будем. Обойдетесь. Поедешь с Сидоровым, а Гусарова я перепишу в другой наряд. За старшего. А то этапы день и ночь, а людей не дают. Обойдетесь.

Старшой. Слушаюсь.

Лейтенант и первый конвоир уходят.
Слышен шум автомашины.

Второй конвоир. Машину подают.

Старшой. Давайте запускать. Я стану здесь, перекличка — и на машины, а там уж ты, Сидоров, руководи. Сам станешь у кабины и сажай всех спиной к себе. (Кричит.) Давай людей!

Кулисы слева заполняются женщинами с многочисленными узлами, мешками, чемоданами. Их останавливают и не пускают дальше. Справа появляются несколько родственников с передачами в руках и среди них следователь в штатском и прораб.

Разберись. Стройся. Слушай мою команду. Кого буду вызывать — обзывайся: имя-отчество, статью, срок. (К родственникам.) А вы зачем, вы как здесь? Посторонним здесь не место.

Следователь. Мы не посторонние.

Старшой. А кто же вы? Родственники? Передачу принесли? Освободите место.

Входит лейтенант.

Следователь. Я тебе говорю, мы не посторонние.

Лейтенант. Виноват, товарищ уполномоченный, боец не узнал.

Следователь. Ничего, ничего. Я обязан быть в форме. Начинайте посадку.

Старшой. Обзывайся имя-отчество! Агаева!

Блатарка. Ксения Ивановна!

Старшой. Порфирьева!

Та же блатарка. Мария Сергеевна.

Старшой. Рамишвили!

Та же блатарка. Тамара Ивановна!

Старшой. Григорьянц!

Та же блатарка. Обратно Ксения Ивановна!

Старшой. Верно. Селиверстова!

Та же блатарка. Не помню имя-отчество.

500

Старшой. ( де.п.ает аккуратно отметку в списке). Иди!

Блатарка двигается к машине налегке, и вслед за ней из-за кулис плывут ее многочисленные чемоданы и узлы.

Стой! Стой!

Узлы останавливаются.

Чьи зто вещи?

Блатарка. Это мои вещи!

Старшой. Клади на землю!

Узлы кладутся на землю, а блатарка отходит назад.

Садись в машину. Потом получишь свои тряпки. Сидоров, принимай!

Блатарка уходит к машине. Гора узлов на сцене.

Хрусталева!

Этапная. Жанна Васильевна, сто сорок вторая, восемь лет.

Старшой. Иди!

Этапная, проходя, хватает один из узлов блатарки и уходит к машине. Так же сделают и остальные, когда их вызовут.

Коломкарова!

Вторая этапная. Софья Павловна, пятьдесят восемь — десять, одиннадцать-пятнадцать лет. Старшой. Иди!

Вторая этапная уходит.

Галлиулина!

Третья этапная. Айша! Сто шестьдесят вторая, пять лет.

Старшой. Второй инициал?

Третья этапная. У нас нет вторых инициалов. Старшой (сверяет со списком). Верно, нет, иди.

Третья этапная уходит.

Грачёва!

Четвертая этапная. Здесь Грачёва! Вот я! Только не пойду я! Пусть отправляют вместе с ребенком — я и начальнику так говорила.

Лейтенант.Дура! Здесь его будут кормить искусственно. А ты должна работать. Работать. А где у тебя молоко?

Четвертая этапная. Не пойду! Не оставлю ребенка! Знаю я, как искусственников кормят.

501

Лейтенант (старшому). Вычеркни ее пока! До выяснения.

Старшой (вычеркивает). Грачева! Иди назад. Четверта я этапная (лейтенанту). Спасибо, начальник! (Улетает.)

Следователь. Порядка у вас тут не много. Лейтенант. Обычная этапная картина.

Старшой. Воробьёва-Капельмейстер!

Пятая этапная. Здесь!

Старшой. Инициал?

Пятая этапная. Евгения Павловна, сто девяносто два — дэ, срок — шесть.

Старшой. Иди!

Пятая этапная уходит.

Зеленцова!

Шестая этапная. Софья Павловна, сто шестьдесят два, пять.

Старшой. Иди!

Зеленцова не уходит, но старшой не замечает этого. Петерсон!

Седьмая этапная. Римма Ивановна, пятьдесят восемь — четырнадцать, десять лет.

Старшой. Иди!

Петерсон и Зеленцова, обнявшись, двигаются не спеша к машине.

Лейтенант. Наши молодожены.

Следователь.

Прораб. Это еще что за безобразие?

Лейтенант говорит что-то на ухо следователю.

(Плюет с отвращением.) Могли бы отправить в разные места.

Лейтенант. Пробовали с другими. Таких ведь много. Скандал, покушение на начальника, отказ от работы.» Так проще.

Старшой. Родина!

Анна Ивановна (с хозяйственной сумкой в руках). Анна Ивановна! Пятьдесят восемь — семь, восемь, одиннадцать — двадцать пять и пять.

Старшой. А вещи твои где?

Анна Ивановна. Все со мной.

Лейтенант (подходя). Родина, тебе посылочка. (Передает сверток.)

502

Анна Ивановна. Отдайте назад тому, у кого взяли. У меня нет родных. (Уходит.)

Восьмая этапная. Шальная, право, шальная. Позвольте, я возьму.

Лейтенант. Вам я не имею права вручить передачу. (Кладет сверток на землю.)

Старшой. Дьячкова!

Восьмая этапная. Лилия Петровна!

Старшой. Лидия Петровна!

Восьмая этапная. Нет, Лилия.

Старшой. Верно, Лилия. Иди.

Восьмая этапная уходит.

Лейтенант. Распишись за этап. (Раскрывает книгу.)

Старшой. Где тут?

Лейтенант. Вот здесь.

Старшой расписывается.

Эх, и роспись у тебя геройская!

Старшой. Роспись что надо. До свиданьица. (Уходит.)

Сразу же шум отъезжающей машины. Шум стихает.

Прораб. Уехала наша Анна Ивановна.

Конец

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

В пьесе не много арготизмов. Автор надеется, что подлинная, страшная душа блатного мира и ее растлевающее влияние раскрыты здесь и без блатного языка. Если жаргонные слова и применяются, то почти всякий раз автор дает объяснение тем самым способом, который впервые применил Бунин, переводя «Гайавату», — ставил рядом с чужестранным словом его перевод в живой стихотворной строке.

Суть первой картины — ее обыкновенность. Убийство не должно никого удивлять. Во второй картине показано «арестантское счастье» — больничная койка для работяги и работа по специальности для зэка-врача. Но это счастье хрупко, непрочно, и его разрушает столкновение с «высшими силами», которые судорожно, торопливо

503

играют роль начальства — всевозможного начальства.

Третья картина — центр пьесы. Здесь рассказано все о прошлом, предсказано будущее. Всем.

После лабиринта «геометрических чертежей» в кабинете следователя (четвертая картина) — шутовской карнавал этапа. В пятой картине все делают свое дело весело и равнодушно. Никто — ни начальники, ни заключенные не задумываются над смыслом того, что происходит. Все — люди и в то же время не люди.

Разумеется, автор знает, что ни пенициллина, ни автоматов не было в том году, к которому он относит действие своей пьесы. Эта пьеса — довоенная.


В.Т. Шаламов. Анна Ивановна. Пьеса // Шаламов В.Т. Собрание сочинений: В 6 т. + т. 7, доп. М., 2013. Т. 2. С.461—504.
© Электронная публикация — РВБ, 2021. Версия 0.2 от 15 октября 2021 г.