ЗАПИСКИ ИЗ МЕРТВОГО ДОМА

Начало (главы I—IV) впервые опубликовано в газете «Русский мир» (1860. 1 сент. № 67; 1861. 4 янв. N1; 11 янв. № 3; 25 янв. № 7); полностью впервые опубликованы в журнале «Время» (1861, № 4, 9—11; 1862. № 1—3, 5, 12). Отдельно при жизни Достоевского «Записки» выходили в 1862, 1865 и 1875 гг. В изданиях 1862 и 1875 гг. писателем были сделаны стилистические исправления. Сохранился отрывок наборной рукописи второй главы второй части. Отличия ее от окончательного текста очень несущественны. (См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972. Т. 4. С. 255—256, 278).

В «Записках из Мертвого дома» отражены впечатления пережитого и увиденного Достоевским на каторге в Сибири, в омском остроге, где он провел четыре года, осужденный по делу петрашевцев. Преследуя цель полного разобщения петрашевцев, царское правительство распределяло их среди уголовных преступников. Это было, конечно, особенно тяжело для писателя, но вместе с тем невольно столкнуло его с народной массой. Уже в первом по выходе из острога письме к брату Михаилу от 30 января — 22 февраля 1854 г. Достоевский писал: «Вообще время для меня не потеряно. Если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его». Судя по сохранившимся в архивах документам омского острога, основную массу содержавшихся в нем арестантов составляли крепостные крестьяне и солдаты (в прошлом также крестьяне). Наиболее частыми преступлениями у крестьян были нахождение в «бегах» и расправы с помещиками, а у солдат — неповиновение военному начальству и нарушение правил, условий воинской службы, невыносимых в эпоху Николая I.

Как книга о русском народе «Записки из Мертвого дома» связаны преемственно с многочисленными повестями и очерками из народного быта, печатавшимися в 1840—1850-х годах на страницах «Современника», «Отечественных записок», «Библиотеки для чтения». Но в первую очередь Достоевский опирался на богатейший опыт собственных наблюдений. Замысел книги возник, по-видимому, еще на каторге. В цитированном письме к брату от 30 января — 22 февраля 1854 г. Достоевский писал: «Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! Я сжился с ними и потому, кажется, знаю их порядочно. Сколько историй бродяг и разбойников и вообще всего черного, горемычного быта! На целые томы достанет. Что за чудный народ». В воспоминаниях о жизни писателя на каторге и ее людях, содержащихся в этом письме, уже намечены многие темы, наброски отдельных картин и образов героев будущей книги. Но лишь в 1859 г., после завершения «Дядюшкиного сна» и «Села Степанчикова», замысел «Записок» окончательно созрел. 9 октября 1859 г. Достоевский увлеченно писал об этом брату: «Эти „Записки из Мертвого дома“ приняли теперь, в голове моей, план полный и определенный. Это будет книжка листов в 6 или 7 печатных <...> за интерес я ручаюсь. Интерес будет наикапитальнейший. Там будет и серьезное, и мрачное, и юмористическое, и народный разговор с особенным каторжным оттенком (я тебе читал некоторые, из записанных мною на месте, выражений), и изображение личностей, никогда не слыханных в литературе, и трогательное, и, наконец, главное, — мое имя <...> Я уверен, что публика прочтет это с жадностию». Здесь же он намечает план издания «Записок»: «Я так рассчитываю: к 1-му декабря я кончу; в декабре цензуровать <...> в генваре печатать и в генваре же в продажу <...> Печатать непременно самим, а не

531

через книгопродавцев». Но уже в следующем письме, 11 октября, Достоевский предполагает печатать «Записки» (или «Мертвый дом», как он их здесь называет) в «Современнике»: «Ведь они понимают, какое любопытство может возбудить такая статья в первых (январских) нумерах журнала. Если дадут 200 р. с листа, то напечатаю в журнале. А нет, так и не надо». Как видно из этого письма, Достоевский собирался приступить к «Запискам из Мертвого дома» после 15 октября 1859 г. Но он был отвлечен осложнениями с печатанием и корректурой «Села Степанчикова», хлопотами в связи с переездом в Петербург. В план 1860 г., составленный писателем, вошли «„Записки каторжника“ (отрывки)». Очевидно, только в 1860 г. работа над «Записками» двинулась вперед.

1 сентября 1860 г. в № 67 «Русского мира» — еженедельной «политической, общественной и литературной газеты с музыкальными приложениями» Ф. Т. Стелловского, под заглавием «Записки из Мертвого дома» были опубликованы «Введение» и 1 глава 1. Они прошли цензуру беспрепятственно. II же глава обратила на себя внимание Цензурного комитета, и, хотя в № 69 «Русского мира» от 7 сентября 1860 г. было объявлено, что «Продолжение „Записок из Мертвого дома“, соч. Ф. М. Достоевского, отложено до следующего номера», в газете оно не появилось.

Приступая к работе над «Записками», автор беспокоился об отношении цензуры к произведению: «Но может быть ужасное несчастие: запретят. (Я убежден, что напишу совершенно, в высшей степени, цензурно). Если запретят, тогда все можно разбить на статьи и напечатать в журналах отрывками <...> Но ведь это несчастье!» (см. письмо к брату от 9 окт. 1859 г.). 27 сентября редактор «Русского мира» А. С. Гиероглифов писал Достоевскому: «Очень сожалею, что до сих пор не могу сообщить Вам положительного известия о судьбе „Записок“. Цензор полагает, что они рассматриваются кем-либо из членов Главн<ого> управления цензуры, и, вероятно, не ранее будущей субботы будет решение о том, печатать или не печатать их». Упрек цензуры был неожиданным. Изображение каторжного быта показалось ей «соблазнительным» для преступников. Председатель Петербургского комитета барон Н. В. Медем в отношении в Главное управление цензуры от 14 октября 1860 г. писал, что «люди, не развитые нравственно и удерживаемые от преступлений единственно строгостью наказаний», из «Записок» могут получить превратное представление о слабости «определенных законом за тяжкие преступления наказаний». 2 Об этих колебаниях цензуры Достоевский знал уже 20 сентября и послал письмо от имени редакции «Русского мира» к Н. В. Медему с приложением следующего дополнения ко II главе «Записок», «которое совершенно парализует собою впечатление, производимое статьею в прежнем ее виде» (письмо от 20 сент. 1860 г.):

«Одним словом, полная, страшная, настоящая мука царила в остроге безвыходно. А между тем (я именно хочу это высказать) поверхностному наблюдателю или иному белоручке с первого взгляда жизнь каторжника могла бы показаться даже иной раз отрадною. „Да боже мой! — скажет он, — посмотрите на них: ведь иной из них (кто этого не знает?)


1 В письме редактора этой газеты А. С. Гиероглифова к О. Ф. Миллеру от 4 марта 1882 г. содержится рассказ о том, как попали «Записки» на страницы «Русского мира» (Рус. лит. 1969. № 3. С. 179—181).

2 Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы / Под ред. А. С. Долинина. Пб., 1922. Сб. 1. С. 361.

532

хлеба чистого никогда не ел, да и не знает, какой такой настоящий хлеб-то на свете. А здесь, посмотрите, каким его хлебом кормят, его — каналью, разбойника! Смотрите на него: как он глядит, как он ходит! Да он в ус никому не дует, даром что в кандалах! Вот, — трубку курит; а это еще что? Карты!!! Ба, пьяный человек! Так он в каторге-то вино может пить?! Хорошо наказание!!!“.

Вот что скажет с первого взгляда человек посторонний, может быть, благонамеренный и добрый...

А отчего же этот же счастливец рад бы хоть сейчас же бежать и бродяжничать? Знаете ли вы, что такое бродяжничество? Об этом когда-нибудь скажу подробнее. Бродяга по неделе не ест, не пьет. Спит на холоде и знает, что всякий свободный человек, всякий небродяга смотрит на него и ловит его, как дикого зверя; он знает это и все-таки бежит из острога от тепла и хлеба. Да и вы, коли уверены, что он счастливец, для чего же вы за этим счастливцем посылаете беспрерывно конвойного, а за иным так и двух; зачем же у вас такие крепкие кандалы, замки и запоры? Что хлеб! Хлеб едят, чтобы жить, а жизни-то и нет! Настоящего-то, сущего-то, главного-то нет, и каторжник знает, что никогда не будет; то есть, пожалуй, и будет, да когда?.. Только как бы в насмешку сулится...

Попробуйте выстройте дворец. Заведите в нем мраморы, картины, золото, птиц райских, сады висячие, всякой всячины... И войдите в него. Ведь, может быть, вам и не захотелось бы никогда из него выйти. Может быть, вы и в самом деле не вышли бы. Всё есть! „От добра добра не ищут“. Но вдруг — безделица! Ваш дворец обнесут забором, а вам скажут: „Все твое! Наслаждайся! Да только отсюда ни на шаг!“ И будьте уверены, что вам в то же мгновение захочется бросить ваш рай и перешагнуть за забор. Мало того! Вся эта роскошь, вся эта нега еще живит ваши страдания. Вам даже обидно станет, именно через эту роскошь...

Да, одного только нет: волюшки! волюшки и свободушки. Человек — да не тот: ноги скованы, кругом вострые пали, сзади солдат со штыком, вставай по барабану, работай под палкой, а захочешь повеселиться — вот тебе двести пятьдесят человек товарищей...

— Да не хочу я их! Не люблю я их, они душегубы, я молиться хочу, а они похабные песни поют. Как же можно жить с теми, кого не любишь, не уважаешь!

— Да так и живи! Не хотел шить золотом... и т. д.

Все это арестант знает в совершенстве, всем телом это знает, не одним умом; знает еще на придачу, что он клейменый и бритый, да еще прав гражданских лишен; он оттого-то всегда зол, желчен и грустен; оттого —то он и здоровьем хил; оттого-то между арестантами вечная свара, сплетня, грызня. Да оттого-то вы сами боитесь его; ведь без конвойного в острог не войдете...

Говорят, когда-то и где-то, в каникулярное время, полицейские наловили ночью бесприютных собак, штук до тридцати, и всех вместе, живых и здоровых, спихали в одну кучу в крытую телегу и повезли в часть. То-то грызня завязалась. Картина глупая, отвратительная! А двести пятьдесят арестантов в остроге, собравшихся не своей волюшкой, со всего царства русского, — живите, мол, как хотите, да только вместе, да только за палями. Разве это не та же крытая телега? Разумеется, не та, а еще получше. Там была только „собачья“ грызня, а здесь „человечья“. А человек не собака: существо разумное, понимает и чувствует, по крайней мере — побольше собаки...

Да! понимает и чувствует каторжник, что все потерял, вполне чувствует. Он вон, пожалуй, и песни поет, да ведь так — форсит. Жизнь

533

проклятая и безрассветная! и трудно вообразить это, надо испытать, чтоб узнать!

Вот простой народ это знает; и без опыта. Недаром же он назвал арестантов „несчастными“, недаром он простил им все, кормит их и ублажает. Он знает, что тут не суть великие муки; тут „каторга“, „одно слово — каторга!“ — как говорят сами же каторжные».

Главное управление цензуры определением от 4 ноября 1860 г. разрешило печатать главу в прежнем виде с обычной формулировкой об исключении мест, «противных по неблагопристойности выражений своих правилам цензуры», но умолчало о дополнении.

По-видимому, картина дворца с «мраморами», золотом, райскими птицами и висячими садами, обнесенного, однако, забором, как олицетворение несвободы, с точки зрения Цензурного комитета слишком отчетливо выражала мысль о свободе как основном, необходимом условии человеческого существования, сознаваемом «простым народом». Дополнение в дальнейшем не было нигде помещено Достоевским, возможно потому, что оно с самого начала предназначалось им для цензуры с целью добиться разрешения прежней редакции. Оно так и осталось в деле Цензурного комитета.

К письму А. С. Гиероглифова к Достоевскому от 21 ноября 1860 г. был приложен проект примечания «От редакции» относительно дальнейшего печатания «Записок»: «Продолжение печатанья „Записок из Мертвого дома“ Ф. М. Достоевского приостановлено было до сих пор по причинам, от редакции не зависящим; теперь же редакция ожидает всех обещанных ей очерков от автора, у которого находятся, для общего просмотра, и написанные уже очерки, бывшие в руках редакции. Не желая дробить статьи между последними номерами настоящего года и первыми будущего, редакция предпочла помещать, начиная с первого номера 1861 г.».

Продолжение «Записок из Мертвого дома» появилось в «Русском мире» в январе 1861 г. («...цензурой пропущено всё с весьма малым исключением», — сообщал Достоевскому А. С. Гиероглифов 10 января). На четвертой главе публикация в «Русском мире», несмотря на указание «Продолжение следует», прекратилась. В связи с разрешением на издание своего журнала «Время» Достоевский перенес «Записки» в журнал, где в апрельской книжке были перепечатаны «Введение» и первые четыре главы со следующим примечанием: «Перепечатываем из „Русского мира“ эти четыре главы, служащие как бы введением в „Записки из Мертвого дома“, для тех наших читателей, которые еще не знакомы с этим произведением. К продолжению этих „Записок“ мы приступим немедленно по окончании романа „Униженные и оскорбленные“. Ред.». С перенесением «Записок» в журнал замысел Достоевского изменился и расширился. Но объем произведения и тогда окончательно не был определен. В перечне тем для VI—IX глав «Записок», набросанном, очевидно, в начале 1861 г. в записной книжке писателя, эпизоды не совпадают с окончательной редакцией. С сентября публикация продолжалась.

В редакционном объявлении о выходе второй книжки журнала «Время», помещенном в газете «С.-Петербургские ведомости», сообщалось: «Полные „Записки из Мертвого дома“ состоят из двадцати пяти глав, и все сполна будут напечатаны в нашем журнале в течение настоящего года». 1 Однако до конца 1861 г. появились лишь XI глав, составившие первую часть «Записок». Вторая часть книги печаталась в 1862 г., при этом объем ее сократился до двадцати двух глав, включая


1 См.: Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5. С. 193.

534

«Введение». Единственная глава, посвященная жизни в каторге политических преступников — ссыльных поляков, была задержана цензурой. Упомянутая в оглавлении майского номера журнала за 1862 г., в тексте глава «Товарищи» имела только три строки точек. Достоевскому все-таки удалось добиться публикации ее (после того как было уже напечатано окончание «Записок») лишь в декабрьском номере «Времени» за 1862 г.

«Записки» писались в годы подъема демократического общественного движения. По словам В. И. Ленина, это была эпоха «распространения по всей России „Колокола“», «требования политических реформ всей печатью и всем дворянством». 1 Одним из наиболее жгучих вопросов времени, стоявших в центре внимания русской прессы начала 1860-х годов, наряду с крестьянским вопросом был вопрос о преобразовании суда и судебной системы. Жестокие порядки царской тюрьмы и каторги вызывали растущее возмущение передовых кругов. «Записки из Мертвого дома» — первая по времени появления в печати книга, посвященная царской каторге, — в этих условиях отвечали широкому общественному настроению, явились отражением общедемократических идеалов и требований эпохи.

Документальный, автобиографический характер книги придает ей глубокое своеобразие, отличает по форме, стилю и языку от других произведений писателя. Достоевский размышлял о замысле «Записок из Мертвого дома» в письме от 9 октября 1859 г.: «Личность моя исчезнет. Это записки неизвестного». В соответствии с этим замыслом во «Введении» Достоевский представляет читателю не политического, а уголовного преступника Александра Петровича Горянчикова, осужденного за убийство жены, как героя и рассказчика «Записок». Но это персонаж условный. Введение его давало возможность внешне придать «Запискам» форму не мемуаров, а художественного произведения. Не раз отмечалось, что введение образа Горянчикова могло быть вызвано цензурными обстоятельствами. 2 Горянчиков не отождествлялся с автором «Записок», ибо он, как это видно уже из II главы, пришел на каторгу в качестве политического преступника. Начиная с этой главы, Достоевский ведет рассказ от себя, забыв о вымышленном Горянчикове. Он говорит о свидании в Сибири с декабристками, о получении от них Евангелия, единственной книги, позволенной в остроге,3 о встрече с «давнишними школьными товарищами», о чтении книг. А. Г. Достоевская в примечаниях к «Запискам из Мертвого дома» по поводу копеечки, полученной Достоевским на каторге «Христа ради» (гл. 1), пишет: «Личное воспоминание Федора Михайловича. Он несколько раз говорил про эту копеечку и жалел, что не удалось ее сохранить». 4 Противоречивость мировоззрения Достоевского, насыщенность «Записок» философскими размышлениями, волновавшими писателя в этот период, чувствуются в каждой главе.


1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 5. С. 29.

2 См.: История русской литературы. М.; Л., 1949. Т. 9, кн. 2. С. 46—47; Кирпотин В. Я. Достоевский в шестидесятые годы. М., 1966. С. 378.

3 Об этом автобиографическом эпизоде Достоевский впоследствии вспоминал в «Дневнике писателя» (1873. Гл. II. «Старые люди»). Указанный экземпляр Евангелия, имеющий многочисленные пометы писателя, хранится в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина.

4 Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому: Материалы, библиография и комментарии. М.; Пгр., 1922. С. 55.

535

«Записки из Мертвого дома» впервые творчестве писателя ставят вопросы о причинах преступления, исследуют психологию преступника — темы, которые займут столь важное место в романах и повестях позднейшего Достоевского. Если в 1840-х годах вопрос о причинах преступности интересовал писателя чисто теоретически, то каторга дала обильный реальный материал для его решения. Главные объективные причины преступлений Достоевский видел в несовершенстве общественных условий, в конфликте между личностью и обществом. Хотя для Достоевского этого периода характерно объяснение вины преступника объективными обстоятельствами, уже в «Записках» звучит недоверие к «теории среды» (ч. 2, гл. II). Эта точка зрения, выдвинутая французскими материалистами, приводит, как пишет Достоевский, к тому, «что чуть ли не придется оправдать самого преступника». Впоследствии «философия среды», взаимоотношения между личностью и обществом будут особенно интересовать его. Эти темы прозвучат в художественных произведениях Достоевского и в его публицистических статьях, где писатель вступит в полемику со сторонниками «теории среды». Достоевский противопоставит им идею нравственной ответственности личности.

Постепенно автор всматривается в толпу разбойников и убийц, и мрачные картины первых глав уступают место образам, написанным иными красками «Люди везде люди. И в каторге между разбойниками я, в четыре года, отличил наконец людей»,— писал Достоевский брату в письме от 30 января — 22 февраля 1854 г. Глава «Представление» опровергает мысль о природной, биологической предрасположенности человека к преступлению. Он — «несчастный» (как называет преступника народ), а не прирожденный злодей и убийца. Позволили людям пожить не «по-острожному» — и человек нравственно меняется.

Во второй части возникает и тема наказания. В «Записках» наказание понимается только как внешнее, юридическое, а не внутреннее, нравственное наказание. Писателя волнует жестокость, бессмысленность наказания, вопрос о соразмерности наказания и вины преступника. Мотив добровольного страдания, идущий из раскола, также впервые звучит в творчестве Достоевского в «Записках из Мертвого дома» — в рассказах о старике старообрядце, у которого «было свое спасение, свой выход: молитва и идея о мученичестве», и об арестанте, начитавшемся Библии и решившем убить майора, чтобы найти «себе исход в добровольном, почти искусственном мученичестве». Одно из основных требований «бегунов» — «принять страдание» — Достоевский распространял впоследствии на весь русский народ, жаждавший страдания «искони веков» («Дневник писателя». 1873. Гл. V. «Влас»). Арестант, кинувшийся с оружием на начальство и «принявший страдание», появляется вновь в «Преступлении и наказании», где идея страдания, которым все очищается, станет одной из главенствующих. В «Записках» же «добровольное страдание» рассматривается лишь как форма протеста личности, доведенной до отчаяния.

Рассказчик «Записок» стремится проникнуть в психологию не только I жертвы, но и палача, задается вопросом о возникновении палачества. Оно трактуется писателем в этико-философском смысле. «Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке», — утверждает Достоевский. «Но не равно развиваются звериные свойства человека», — добавляет он и рассматривает два рода палачей — подневольных и добровольных. И плац-майор, ставший палачом по велению «закона», как ярый его блюститель, и экзекутор Жеребятников, своего рода «утонченнейший гастроном в исполнительном деле» — оба являются подтверждением того, что палачом делаются.

536

«Трудно представить, до чего можно исказить природу человеческую», — заключает писатель.

Тема «воли» возникает в первой главе «Записок». Она переплетается с темой денег. Без денег нет могущества и свободы. Размышления об этом Достоевский продолжит в «Зимних заметках о летних впечатлениях» («Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона?..» — наст. изд. Т. 4), а затем и в своих романах («ротшильдовская» идея и тема независимости героя, в «Подростке» например). Романтизация «воли», которая кажется обитателям острога вольнее, чем есть на самом деле, приводит к побегам, бродяжничеству. Напоминанием о порыве к свободе, живущем в душе каждого арестанта, являются главы «Каторжные животные» и «Летняя пора». Природа символизирует здесь единение человека с общей жизнью, рассматривается как предвестница «воли». Символом живой жизни становится орел, выпускаемый на волю; история его осмысляется глубоко трагически и многозначно.

Разъединение дворянства и вообще образованного общества с народом — один из лейтмотивов «Записок». Осознав пропасть между дворянством и народом, задумавшись о ее причинах, Достоевский пересматривает свои взгляды на жизнь, Судит себя «неумолимо и строго». Одна из основных художественных идей «Записок из Мертвого дома» — стремление Достоевского в каждом из обитателей острога «откопать человека» (по собственному выражению писателя), выявить ценность и неповторимость его человеческой индивидуальности, которую не смогли убить жестокость и обезличивающее влияние царской каторги. Если в ранних и позднейших произведениях Достоевский анализирует мельчайшие движения души героя, особое внимание уделяя деталям, то в «Записках из Мертвого дома» образ создается скупыми, но очень выразительными средствами. Достоевский подчеркивает трудолюбие и мастерство людей из народа. Это люди талантливые, преимущественно грамотные.

Персонажи «Записок» — одновременно и яркие индивидуальности, и типы; каждый из них воплощает определенную авторскую мысль. Газин — полное извращение «природы человеческой», «исполинский паук, с человека величиною»; Петров, метко названный В. Б. Шкловским революционером в потенции, 1 привлекает душевной чистотой, прямотой, искренностью, смелостью и дерзостью. Образ Петрова несомненно социально окрашен, и в главе «Претензия» имеется прямое подтверждение этого. Он первый выходит на «претензию», ясно выражает свое отношение к дворянству. Но Достоевский обвиняет Петрова за безрассудность, не видит применения его силам и считает лиц, подобных ему, обреченными на гибель: такие люди «первые перескакивают через главное препятствие, не задумавшись, без страха, идя прямо на все ножи, — и все бросаются за ними и идут слепо, идут до самой последней стены, где обыкновенно и кладут свои головы». Тема «чистого сердца», естественного добра воплощена в образе молодого горца Алея. Это образец душевной гармонии и смирения. Достоевский восхищается целомудрием Алея, чутким отношением его к товарищам, стремлением всем помочь Тему «чистого сердца» продолжает добрая вдова Настасья Ивановна — человек с бесконечным желанием «сделать для вас непременно что-нибудь приятное», старик старообрядец и гордая и сильная духом Акулька. Эти образы очень важны для понимания мировоззрения Достоевского периода каторги. В них намечен тот нравственный идеал, который


1 Шкловский В. Б. За и против. М., 1957. С. 111.

537

Достоевский разовьет в своих позднейших произведениях: в Алее, например, чувствуются черты Мышкина и Алеши Карамазова.

Достоевский — автор «Записок» — хотел, чтобы его книга воспринималась читателями как рассказ о реальных событиях, а не как обычное произведение с вымышленными героями.

Сочетание документально точного описания людей и событий с художественным вымыслом дает возможность относить «Записки» к жанру, «который граничит с художественным очерком, с одной стороны, и с мемуарами — с другой». 1 В воспоминаниях польского революционера Ш. Токаржевского, 2 также отбывавшего каторгу в омской крепости и названного Достоевским в «Записках» «Т—ский», в книге писателя П. К. Мартьянова,3 в письмах Достоевского к брату и в официальных документах упоминаются многие эпизоды, о которых повествует Достоевский, действуют реальные прообразы его героев. Сопоставление текста «Записок» с этими материалами заставляет признать, что писатель достаточно полно и достоверно изобразил как основные моменты каторжного быта — внешний вид крепости, распорядок дня, работы, занятия арестантов, — так и тех, кто стал героями его произведения. Анализ метода отображения Достоевским реальных фактов, т. е. изучение многочисленных примеров видоизменения их и попытки объяснить причины этих отступлений, помогает глубже проникнуть в творческую лабораторию писателя, точнее раскрыть замысел произведения.

Большинство персонажей «Записок из Мертвого дома» имеют реальные прототипы. Достоевский сохраняет действительные имена многих из них. Даже убийца Соколов, только упомянутый в «Записках», фигурирует в записанной в 1860 г. «Песне о разбойнике Копеечкине», действие которой происходит в Омске, 4 а «знаменитый своими злодеяниями разбойник Каменев» — реально существующее лицо. Это преступник Коренев (в тексте «Записок» Каменев на с. 256 назван своей действительной фамилией), сидевший на цепи в тобольском остроге в 1850 г. Достоевский мог его там видеть, о нем пишут в своих воспоминаниях дочь тобольского прокурора М. Д. Францева,5 этнограф С. В. Максимов,6 А. Е. Врангель.7

При установлении возможных прототипов «Записок» возникает вопрос о достоверности воспоминаний Токаржевского и материалов Мартьянова, служивших до сих пор своеобразным комментарием к произведению Достоевского. Они могут быть убедительно проанализированы при сравнении с официальными документами. В Статейных списках арестантов, сосланных в омскую крепость, хранящихся в Центральном военно-историческом архиве в Москве, обнаруживается большое число лиц, фигурирующих в «Записках» под теми же (или несколько измененными) именами. Прототипы же других персонажей «Записок» раскрываются с достаточной степенью очевидности по характеру преступлений, национальности, вероисповеданию и т. п.


1 Чулков Г. Как работал Достоевский. М., 1939. С. 81.

2 Tokarzewski S. 1 ) Siedem lat Katorgi. Warszawa. 1907; 2) Katorznicy. Warszawa. 1912.

3 Мартьянов П. К. Дела и люди века: Из старой записной книжки, статьи и заметки. СПб., 1896. Т. 3.

4 Рус. старина. 1873. № 11. С. 821.

5 Исторический вестник. 1888. № 6. С. 619.

6 Максимов С. В. Сибирь и каторга. СПб., 1900. Т. 2. С. 172—182.

7 Врангель А. Е. Воспоминания о Ф. М. Достоевском в Сибири. 1854—1856 гг. СПб., 1912. С. 116—117.

538

Так, арестант Ломов, «из зажиточных Т—х крестьян, К—ского уезда», пырнувший другого арестанта шилом в грудь, — это преступник гражданского ведомства Василий Лопатин, 43 лет, крестьянин Тобольской губернии, Курганского округа, осужденный «за смертоубийство» на восемь лет. 1 ноября 1850 г. он за драку с Лаврентием Кузевановым и Герасимом Евдокимовым (у Достоевского — Гаврилкой) и нанесение последнему «шилом легкой раны в левый бок и царапины в шею ниже левого уха» был наказан шпицрутенами «через 500 человек два раза».

О Баклушине автор «Записок», сообщает, что он был из кантонистов, убил в городе Р., где служил в гарнизонном батальоне, немца Шульца и за стычку в судной комиссии с капитаном был осужден на «четыре тысячи да сюда, в особое отделение». Достоевский пишет: «Я не знаю характера милее Баклушина». А вот сухие сведения о его прототипе из Статейных списков: «Семен Арефьев, 42 лет, Смоленского отделения, из солдатских детей. Состоял на службе в Рижском внутреннем гарнизонном батальоне. Доставлен в роту 1847 года, августа 25. За пятый со службы побег, грабеж и смертоубийство. Наказан шпицрутенами через 1000 человек, четыре раза с выключением из военного звания и отсылкою в особое отделение, в г. Омске состоящее. Поведения ненадежного. Грамоте знает» (курсив наш. — Ред.).

Судя по Статейным спискам, поразившим Достоевского «с первого взгляда», стариком старообрядцем был раскольник Егор Воронов, 56 лет, из Черниговской губернии (Ш. Токаржевский пишет о нем: «старик старовер из Украины»). 1 Прислан он был, «по высочайшему повелению», «на бессрочное время» за «неисполнение данного его величеству обещания присоединиться к единоверцам и небытие на священнодействии при бывшей закладке в посаде добрянкской новой церкви».

Крещеный калмык Александр (или «Александра») из II главы второй части, рассказывающий, как он «выходил свои четыре тысячи», — это арестант «особого отделения», из калмыков Саратовской губернии православного вероисповедания Иван Александров, осужденный за «смертоубийство унтер-офицера, находившегося в арестантских ротах для присмотра»; он был наказан не четырьмя тысячами палок, а «шпицрутенами через 1000 человек пять раз».

«Дагестанских татар было трое, — пишет Достоевский, — и все они были родные братья. Два из них уже были пожилые, но третий, Алей, был не более двадцати двух лет...». В письме к брагу от 30 января — 22 февраля 1854 г. писатель говорит о молодом черкесе, «присланном в каторгу за разбой», очевидно, о том же Алее, которого он учил русскому языку и грамоте. В Статейных списках есть три брата из Шемахинской губернии: Хан Мамед Хан Оглы, 34 лет, Али Исмахан Оглы, 44 лет, и Вели Исмахан Оглы, 39 лет. Все они были осуждены за грабеж на 8 лет. Ни один из них не подходит под описание «прекрасного», «доверчивого» и «мягкого» Алея. Наиболее вероятным прототипом Алея был Али Делек Тат Оглы, 26 лет. Он прибыл в омскую крепость тоже из Шемахинской губернии 10 апреля 1849 г. «Лицом мало весноват, волосы черны, глаза карие, нос умеренный...» — таковы скупые сведения о его внешности в Статейных списках за 1851 г. Предполагаемый прототип Алея был прислан «за принятие и скрытие награбленных товаров» на 4 года и вышел из каторги 16 апреля 1853 г.

Реальный прототип имелся и у арестанта, бросившегося на плац-майора с намерением убить его. Сохранилось дело «О дерзком поступке арестанта омской крепости Чикарева против тамошнего


1 Звенья. М.; Л., 1936. Т. 6. С. 503.

539

плац-майора». Арестант Влас Чикарев был предан военному суду при омском ордонанс-гаузе, где дело было решено в 24 часа («Все произошло очень скоро», — пишет Достоевский — с. 233). По приговору суда он должен был подвергнуться наказанию шпицрутенами «через тысячу человек четыре раза» и остаться по-прежнему в «особом отделении» 1. У Достоевского арестант, наказанный шпицрутенами, умирает в больнице через три дня.

Рассказывая об одном из самых решительных арестантов из всей каторги — Петрове, Достоевский замечает: «...этот Петров был тот самый, который хотел убить плац-майора, когда его позвали к наказанию» (с. 301). В Статейных списках есть запись об очень сходном поступке. Один из арестантов был наказан «за сопротивление против плац-майора Кривцова при наказании его розгами и произнесении слов, что непременно над собою что-нибудь сделает или зарежет его, Кривцова». Правда, произошло это событие в июле 1848 г., но оно могло быть известно Достоевскому по рассказам, как и случай с Чикаревым. Следовательно, этот-то арестант Андрей Шаломенцев, пришедший на каторгу в «особое отделение» за кражу и за «сорвание с ротного командира, капитана Урвачева, эполет», возможно, и был прообразом одной из самых ярких фигур «Записок из Мертвого дома».

Имея сведения о прототипах героев «Записок», можно определить те тенденции, в соответствии с которыми Достоевский вносил изменения в изображение каторжной действительности. Одна из этих тенденций очевидна. Достоевский неоднократно сознательно усиливал преступления своих героев, вернее всего, по цензурным соображениям, чтобы ослабить впечатление от суровости царского суда. Так, татарин Газин из «особого отделения», о котором Достоевский говорит, что он «любил прежде резать маленьких детей», имеет своим прототипом каторжного военного ведомства, «сосланного на срок», Феидуллу Газина, 37 лет, служившего в Сибирском линейном № 3 батальоне и осужденного «за частовременные отлучки из казармы, пьянство и кражи». Прототипом Нурры — «блондина с светло-голубыми глазами», все тело которого «было изрублено, изранено штыками и пулями», был Нурра Шахсурла Оглы, «сероглазый и темнорусый с проседью, на правой щеке и носу шрамы», осужденный на шесть лет, но просто за воровство, а не за участие в набегах на русских, как сказано у Достоевского. Старик старообрядец, осужденный в «Записках» за поджог церкви, на самом деле был наказан бессрочной каторгой лишь за неисполнение обещания присоединиться к единоверцам и за отказ присутствовать при закладке церкви. Приводя все эти отклонения рассказчика от реальной действительности, возможно, рассчитанные на цензуру, не следует, однако, забывать главного: Достоевский смотрел на каторгу глазами художника и «Записки из Мертвого дома» являются не просто мемуарами, но художественным произведением, где большую роль играют творческое обобщение и вымысел.

Архивные материалы дают дополнительные сведения и о прототипах арестантов из дворян. Писатель довольно точно рассказывает историю жизни каждого из этих своих героев до острога. И все же подлинные1 события, извлекаемые из судебных дел, заставляют пристальнее вглядеться в людей, характеры которых поразили художника.

Прообразом дворянина-«отцеубийцы» был прапорщик тобольского линейного батальона Д. Н. Ильинский. Известны семь томов судебного дела «об отставном поручике Ильинском», в котором детально


1 Центральный государственный военно-исторический архив, ф. 312, оп. № 1, № 3595.

540

отражены все материалы процесса этого мнимого отцеубийцы. Внешне, в событийно-фабульном отношении «отцеубийца» — прообраз Мити Карамазова в последнем романе Достоевского. 1

Дворянин А—в, о котором Достоевский говорит как о самом отвратительном примере того, «до чего может опуститься и исподлиться человек», также реальное лицо. Это арестант Павел Аристов. Достоевский кратко, но в полном соответствии с действительными фактами рассказывает о его деле. Аристов был осужден «за ложное возведение на невинных лиц государственного преступления» (с. 275). В деле из архива III Отделения «По доносу дворянина Аристова о существующем в С.-Петербурге тайном обществе» подробно излагается история этого человека.2 На каторге, презираемый всеми арестантами, он продолжал доносить на товарищей. В деле Аристова хранится его собственноручное письмо от 1 января 1853 г. в III Отделение. В письме он просит ходатайствовать за него перед Дубельтом, который «был так милостив при отправлении моем в дальний край Сибири», и говорит: «Вот уже четыре года прошло, как я страдаю. Неужели заблуждения неопытного юноши не позволяют взрослому человеку высказать весь пламень святой любви к царю-отцу и отечеству? Мне наскучила жизнь в ничтожестве, хочется умереть в рядах воинов на Кавказе!». В post-scriptum’e Аристов не забывает добавить: «Страшная нужда заставляет меня просить его превосходительство Леонтия Васильевича Дубельта помочь мне сколько-нибудь высылкою денег на необходимые мне нужды». На письме помета: «Оставить без ответа». Вслед за этим Аристов, которому «наскучила жизнь в ничтожестве», совершает другие отчаянные поступки. В январе 1853 г. «за намерение составить фальшивый билет и имение при себе для сей цели фальшивой печати» («Он упражнялся у нас отчасти и в фальшивых паспортах», — пишет Достоевский на с. 486) он был наказан розгами. В августе того же года Аристов решился на побег, описанный Достоевским в IX главе второй части. Побег этот он совершил не один, а с «особого отделения арестантом Куликовым» (с. 486), по Статейным же спискам — Александром Кулишовым, 52 лет, осужденным за убийство в «особое отделение». «Цыган, конокрад и барышник» Куликов — Кулишов остался у Достоевского в памяти на долгие годы. В наброске романа о Князе и Ростовщике (1870) влюбленная в Князя Хромоножка, изнасилованная и брошенная им, становится затем жертвой беглого каторжника Кулишова. Есть упоминания о нем в набросках «Смерть поэта» и в планах «Жития великого грешника» (1869—1870). Он же явился прообразом Федьки-каторжного в «Бесах». Об Аристове же Достоевский говорит как о «феномене» среди преступников (с. 275), а в черновых записях к «Преступлению и наказанию» Свидригайлов именуется А—овым. Писатель, очевидно, имел в виду Аристова как образец сходного нравственного падения.

Статейные списки позволяют установить, что прототипом бывшего прапорщика Акима Акимыча был Ефим Белых, осужденный за «ложное <...> понятие о патриотизме, показывающее недостаток развития умственных способностей, приведшее к убийству».


1 См.: Реизов Б. Г. К истории замысла «Братьев Карамазовых» // Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 129—138; Якубович И. Д. «Братья Карамазовы» и следственное дело Д. Н. Ильинского // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 119—124.

2 См.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972. Т. 4. С. 285—286.

541

В. Б. Шкловский считал Аким Акимыча «отдаленным родственником лермонтовского Максима Максимовича и пушкинского Белкина». Так же, как Максим Максимыч у Лермонтова, Аким Акимыч у Достоевского как бы вводит рассказчика в новый мир; поэтому Шкловский называет его «Вергилием каторжного ада». 1 Но отношение авторов к своим героям различно. Если Лермонтов чувствует глубокую симпатию к бесхитростному, отзывчивому человеку, гуманист по натуре, то Достоевский, прекрасно понявший суть своего героя и изобразивший его в «Записках» как олицетворение формализма и казенщины, несмотря на прощальный поцелуй, ненавидит Акима Акимыча. Не случайно писатель отмечает пристрастие его к мелочному педантизму, «благоговение к пуговке, к погончику, к петличке» (с. 328), намекая на близость Акима Акимыча в этом отношении к Скалозубу А. С. Грибоедова («А форменные есть отлички: в мундирах выпушки, погончики, петлички» — «Горе от ума», д. III, явл. 12). Попав на каторгу, Аким Акимыч принял за право «не рассуждать никогда и ни в каких обстоятельствах, потому что рассуждать „не его ума дело“». Несмотря на любовь к труду («не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч» — с. 231), он представляется автору верным слугой существующего порядка, закоренелым врагом всех, кто мешает «правильному течению службы и благонравию» (с. 446).

Много раз Достоевский упоминает в «Записках из Мертвого дома» «товарища из дворян», с которым он вместе «вступил в каторгу». Это был С. Ф. Дуров (1816—1869), поэт-петрашевец, сосланный на четыре года. В «Мертвом доме» Дуров не изменил своих революционных воззрений. Его стихи через инспектора Омского кадетского корпуса И. В. Ждан-Пушкина направлялись на волю. Стихотворение Дурова «К фарисеям» помечено: «14 марта 1850 г. Темница. Омск». Достоевский на каторге отдалился от Дурова; впрочем, они и на воле не были особенно близки. По свидетельству Мартьянова, они никогда не сходились вместе, не обменялись ни единым словом и даже «стали врагами». Но судя по тому, что после освобождения из острога Достоевский и Дуров бывали вместе в доме К. И. Иванова, мужа О. И. Анненковой, дочери декабриста И. А. Анненкова (см. письмо Достоевского к П. Е. Анненковой от 18 окт. 1855 г.), их отношения можно скорее назвать просто далекими, а не враждебными. Позднее, в письме от 14 декабря 1856 г. к Ч. Ч. Валиханову, с которым Достоевский познакомился в доме К. И. Иванова, он пишет: «Поклонитесь от меня Дурову и пожелайте ему от меня всего лучшего. Уверьте его, что я люблю его и искренно предан ему».

На протяжении всей книги Достоевский упоминает польских революционеров, бывших одновременно с ним на каторге. Хотя он подчеркивает свое расхождение с ними во взглядах, но описывает поляков с большим сочувствием, преклоняясь перед их нравственной стойкостью, посвящает им главу «Товарищи».

Из упоминаемых Достоевским поляков наиболее известен Т—ский — Шимон Токаржевский (1821—1899), дворянин, избравший профессию сапожника, чтобы легче вести революционную пропаганду среди ремесленников. Участник противоправительственных заговоров, он был дважды осужден, а в 1883 г. вернулся в Варшаву и написал две книги воспоминаний. Прототипы остальных польских революционеров раскрываются Токаржевским. Так, Ж—кий — это Иосиф Жоховский (1801—1851), профессор математики Варшавского университета. За революционную речь в 1848 г. он был приговорен к смертной казни,


1 Шкловский В. За и против. М., 1957. С. 104—105.

542

замененной десятью годами каторги. Отбывал ее в Усть-Каменогорске, затем в Омске. По воспоминаниям Токаржевского, был незаслуженно наказан 300 ударами палок (у Достоевского плац-майор приказал дать ему сто розог). Скончался на каторге. M—цкий — это Александр Мирецкий (род. в 1820 г.), прибывший на каторгу в 1846 г. «за участие в заговоре, за произведение в Царстве Польском бунта». Он был особенно нелюбим плац-майором, который постоянно назначал его парашником и, издеваясь, повторял: «Ты мужик — тебя бить можно!» В ноябре 1851 г. Мирецкий был переведен в гражданское ведомство для определения на поселение в Сибири. Достоевский упоминает Мирецкого в «Дневнике писателя» за 1876 г. Б—ский — это Иосиф Богуславский (1816—1857 или 1859), осужденный на десять лет. В январе 1849 г. он был водворен в Усть-Каменогорскую крепость, а в октябре того же года вместе с Токаржевским и Жоховским переведен в Омск. По дороге Богуславский заболел, ему было отказано унтер-офицером в месте на подводе, и Токаржевский нес друга 700 верст на руках. Мемуары Богуславского «Воспоминания сибиряка» 1 существенно дополняют книги Токаржевского. Из Статейных списков об арестантах омской крепости известны и прототипы трех остальных поляков, лишь вскользь упомянутых Достоевским — Б—м, А—чуковский, К—чинский. Это были осужденные «за участие в краковском возмущении» живописец Карл Бем, Юзеф Анчиковский и тридцатидвухлетний Людвиг Корчинский («тихий и кроткий молодой человек», — писал о нем Достоевский), осужденный за «возмущение против православной церкви и верховной власти и покушение к распространению сочинений против правительства посредством домашней литографии». Судьбы политических осужденных описаны Достоевским чрезвычайно точно. В этом отношении глава «Товарищи» выделяется своей строгой фактографичностью.

Известно, что прототипом плац-майора, прозванного за «рысий взгляд» «восьмиглазым», послужил плац-майор омского острога Василий Григорьевич Кривцов. В письме к брату от 30 января — 22 февраля 1854 г. Достоевский дает ему следующую характеристику: «Плац-майор Кривцов — каналья, каких мало, мелкий варвар, сутяга, пьяница, все, что только можно представить отвратительного <...> Он уже два года был плац-майором и делал ужаснейшие несправедливости <...> Он наезжал всегда пьяный (трезвым я его не видел), придирался к трезвому арестанту и драл его под предлогом, что тот пьян как стелька. Другой раз, при посещении ночью, за то, что человек спит не на правом боку, за то, что вскрикивает или бредит ночью, за все, что только влезет в его пьяную голову». В воспоминаниях Токаржевского Кривцову посвящена специальная глава «Васька». Кривцов был отставлен еще при Достоевском, а затем предан суду. Токаржевский вспоминал, что, будучи проездом в Омске в 1864 г., встретил нищего, в котором узнал бывшего плац-майора, и подал ему рубль; Кривцов тоже его узнал и на вопрос, что же произошло, ответил: «Бог меня покарал за покойного Жоховского, за вас всех. Простите!» В письме же к Достоевскому его омской знакомой Н. С. Крыжановской от августа — сентября 1861 г.


1 Wspomnienia Sybiraka: (Pamiętniki Iózefa Boguslawskiego) // Nowa reforma. 1896. № 249—294; подробнее о них см. статью: Bobowicz-Potocka Z. Kto byl wlaściwym autorem rozdzialu poświeconego Dostoewskiemu w ksiaźce Sz. Tokarzewskiego «Siedem lat katorgi» // Przegląd humanistyczny. 1975. № 8. S. 91—94, a также: Дьяков В. А. Каторжные годы Ф. M. Достоевского // Политическая ссылка в Сибири. XIX — начало XX в. Новосибирск, 1987. С. 196—220.

543

сообщается, что Кривцов скоропостижно скончался.1 Достоверность этих сведений трудно проверить. Несмотря на то что все внешние черты Кривцова Достоевский воспроизвел достаточно точно, образ «восьмиглазого» получил обобщающий характер.

По цензурным условиям Достоевский не мог коснуться в «Записках» темы стихийной борьбы крестьян против крепостнического произвола. Рассказ писателя об одном из его товарищей по острогу — крестьянине, убившем своего помещика, вступившись за честь своей невесты, сохранил для нас друг Достоевского А. П. Милюков в своих воспоминаниях. Приводим этот рассказ полностью:

«В казарме нашей, говорил Федор Михайлович, был один молодой арестант, смирный, молчаливый и несообщительный. Долго я не сходился с ним, не знал — давно ли он в каторге и за что попал в особый разряд, где числились осужденные за самые тяжкие преступления. У острожного начальства был он по поведению на хорошем счету, и сами арестанты любили его за кротость и услужливость. Мало-помалу, мы сблизились с ним, и однажды по возвращении с работы он рассказал мне историю своей ссылки. Он был крепостной крестьянин одной из подмосковных губерний и вот как попал в Сибирь.

— Село наше, Федор Михайлович, — рассказывал он, — не маленькое и зажиточное. Барин у нас был вдовец, не старый еще, не то чтобы очень злой, а бестолковый и насчет женского пола распутный. Не любили его у нас. Ну вот, надумал я жениться: хозяйка была нужна, да и девка одна полюбилась. Поладили мы с ней, дозволение барское вышло, и повенчали нас. А как от венца-то вышли мы с невестой да, идучи домой, поравнялись с господской усадьбой, выбежало дворовых никак человек шесть или семь, подхватили мою молодую жену под руки да на барский двор и потащили. Я рванулся было за ней, а на меня набросились людишки-то; кричу, бьюсь, а мне руки кушаками вяжут. Не под силу было вырваться. Ну, жену-то уволокли, а меня к избе нашей потащили да связанного как есть на лавку бросили и двоих караульных поставили. Всю ночь я прометался, а поздним утром привели молодую и меня развязали. Поднялся я, а баба-то припала к столу — плачет, тоскует, „Что, говорю, убиваться-то: не сама себя потеряла!“. И вот с самого этого дня задумал я, как мне барина за ласку к жене отблагодарить. Отточил это я в сарае топор, так что хоть хлебы режь, и приладил носить его, чтобы не в примету было. Может, иные мужики, видя, как я шатался около усадьбы, и подумали, что замышляю что-нибудь, да кому дело: больно не любили у нас барина-то. Только долго не удавалось мне подстеречь его, то с гостями, бывало, он хороводится, то лакеишки около него... всё несподручно было. А у меня словно камень на сердце, что не могу я ему отплатить за надругательство; пуще всего горько мне было смотреть, как жена-то тоскует. Ну вот, иду я как-то под вечер позади господского сада, смотрю — а барин по дорожке один прохаживается, меня не примечает. Забор садовый был невысокий, решетчатый, из балясин. Дал я барину-то немного пройти да тихим манером и махнул через загородку. Вынул топор я да с дорожки на траву, чтобы загодя не услыхал, и, по траве-то крадучись, пошел за ним шагать. Совсем уже близко подошел я и забрал топор-то в обе руки. А хотелось мне, чтобы барин увидал, кто к нему за кровью пришел, ну, я нарочно и кашлянул. Он повернулся, признал меня, а я прыгнул к нему да топором его прямо по самой голове... трах! Вот, мол, тебе за любовь... Так это мозги-то с кровью и прыснули... упал и не вздохнул. А я пошел в контору и объявился, что так


1 См.: Достоевский и его время. Л., 1971. С. 253.

544

и так, мол. Ну, взяли меня, отшлепали да на двенадцать лет сюда и порешили.

— Но ведь вы в особом разряде, без срока?

— А это, Федор Михайлович, по другому уж делу в бессрочную-то каторгу меня сослали.

— По какому же делу?

— Капитана я порешил.

— Какого капитана?

— Этапного смотрителя. Видно, ему так на роду было написано. Шел я в партии, на другое лето после того, как с барином-то покончил. Было это в Пермской губернии. Партия угонялась большая. День выдался жаркий-прежаркий, а переход от этапа до этапа большой был. Смаяло нас на солнцепеке, до смерти все устали; солдаты-то конвойные чуть ноги двигали, а нам с непривычки в цепях страсть было жутко. Народ же не весь крепкий был, иные, почитай, старики. У других весь день корки хлеба во рту не было: переход такой вышел, что подаяния-то дорогой ни ломтя не подали, только мы раза два воды попили. Уж как добрались, господь знает. Ну, вошли мы на этапный двор, да иные так и полегли. Я, нельзя сказать, чтоб обессилел, а только очень есть хотелось. В эту пору на этапах, как партия подойдет, обедать дают арестантам, а тут, смотрим, никакого еще распоряжения нет. И начали арестантики-то говорить: что же, мол, это нас не покормят, мочи нет, отощали, кто сидит, кто лежит, а нам куска не бросят. Обидно мне это показалось: сам я голоден, а стариков-то слабосильных еще больше жаль. „Скоро ли, спрашиваем этапных солдат, пообедать-то дадут?“ — „Ждите, говорят, еще приказа от начальства не вышло“. Ну, рассудите, Федор Михайлович, каково это было слышать, справедливо, что ли? Идет по двору писарь, я ему и говорю: „Для чего же нам обедать не велят?“ „Дожидайся, говорит, не помрешь“. — „Да как же, говорю я, видите, люди измучились, чай, знаете, какой переход-то был на этаком жару... покормите скорее“. — „Нельзя, говорит, у капитана гости, завтракает, вот встанет от стола и отдаст приказ“. — „Да скоро ли это будет?“ — „А досыта покушает, в зубах поковыряет, так и выйдет». — „Что же это, говорю, за порядки: сам прохлаждается, а мы с голоду околевай!“ — „Да ты, говорит писарь-то, что кричишь?“ — „Я, мол, не кричу, а насчет того сказываю, что немочные у нас есть, чуть ноги двигают“. — „Да ты, говорит, буянишь и других бунтуешь, вот пойду капитану скажу“. — „Я, говорю, не буяню, а капитану как хочешь рапортуй“. Тут, слыша разговор наш, иные из арестантов тоже стали ворчать, да кто-то ругнул и начальство. Писарь-то и обозлился. „Ты, говорит мне, бунтовщик; вот капитан с тобой справится“. И пошел. Зло меня такое взяло, что и сказать не могу; чуял я, что дело не обойдется без греха. Был у меня в ту пору нож складной, под Нижним у арестанта на рубашку выменял. И не помню теперь, как я достал его из-за пазухи и сунул в рукав. Смотрим — выходит из казармы офицер, красный такой с рожи-то, глаза словно выскочить хотят, надо быть, выпил. А писаришко-то за ним. „Где бунтовщик?“ — крикнул капитан да прямо ко мне. „Ты что бунтуешь? А?“. — „Я, говорю, не бунтую, ваше благородие, а только о людях печалюсь, для чего морить голодом, ни от бога, ни от царя не показано“. Как зарычит он: „Ах ты, такой-сякой! я тебе покажу, как показано с разбойниками управляться. Позвать солдат!“. А я это нож-то в рукаве прилаживаю да изноравливаюсь. „Я тебя, говорит, научу!“. — „Нечего, мол, ваше благородие, ученого учить, я и без науки себя понимаю“. Это уж я ему назло сказал, чтоб он пуще обозлился да поближе ко мне подошел... не стерпит, думаю. Ну, и не стерпел он: сжал кулаки и ко мне, а я этак подался да как сигну вперед и ножом-то ему снизу живот, почитай, до самой глотки так и пропорол. Повалился словно колода. Что делать? Неправда-то его к арестантам больно уж меня обозлила. Вот за этого самого капитана и попал я, Федор Михайлович, в особый разряд, в вечные».

Чтобы полнее определить жанровое своеобразие «Записок», необходимо упомянуть и о включенном в них фольклорном материале. Меткие выражения, специфические словечки, каторжные легенды, народные песни, пословицы, источником которых для писателя была его «Сибирская тетрадь», входят в текст «Записок» в живой, свободной, разговорной форме, сливаясь с общим строем речи персонажей, усиливая ее выразительность и национальный колорит. С особым интересом писатель относился к пословицам, — он пользовался в «Записках» всем разнообразием пословичного жанра. Поговорки, прибаутки, присловья, меткие слова, включенные непосредственно в живую речь персонажей, позволяют в образно-ритмической, максимально сжатой словесной форме воспроизвести обобщенный жизненный опыт данной группы людей. При этом Достоевский в отличие, например, от этнографа С. В. Максимова дает традиционные формулы народной поэзии, воспроизводя обстановку их бытования. Особенно насыщены фразеологизмами главы, где создается первое впечатление о массовом герое Достоевского (ч. 1, гл. II, III, V, IX). В этих главах, близких к физиологическому очерку, очень много диалогов, усиливающих сюжетную динамику, сообщающих действию драматическое напряжение, здесь пословицы так органически слиты с общим лексическим строем речи персонажей, что выделить их часто довольно трудно.

Для того чтобы дать представление о «Сибирской тетради», служившей писателю «кладовой», из которой он черпал фольклорный материал, приводим в качестве образца характерный отрывок ее:

«70) Мы с дядей Васей коровью смерть убили.

71) Ну! бирюлину корову привели.

72) NB. Чего суешься с невымытым рылом в калашный ряд.

73) А у меня-то ни тетки, раз-так се совсем!

74) А я, брат, божиею милостию майор.

75) „Ах ты, язевой лоб!“ — „Да ты не сибиряк ли?“ — „Да есть мало-мало! А что?“ — „Да ничего“.

76) Как завел меня туда господь, ах! благодать небесная! Я — ну прибирать! И махальницу, и едальницу, и хлопотницу взял. Да и дьяконов чересседельник прибрал. У Н<иколая> У<годника> подбородник снял, у б<огороди>цы кокошник снял да и Ваньку-то крикуна заодно стащил.

77) „Ах, как дедушка на бабушке огород пахал!“

78) А уж у меня заложено пьянее вина. А уж я того... в Бахусе.

79) А я-то куражусь, рубаха на мне красная, шаровары плисовые, лежу себе, как этакий граф Бутылкин, и финозомия выражает, — ну, т. е. пьян, как швед, чего изволите?

80) А у него на ту пору бостон, генералы съезжались.

81) Кажись, генеральские дочки, а носы всё курносые.

82) Не хочу в ворота, разбирай заплот.

83) „Здравствуйте, батюшка! Живите больше, Анкудим Трофимыч!“ — „Ну, как дела?“ — „Да наши дела, как сажа бела. Вы как, батюшка?“ — „Э, батюшка, по грехам своим живем, только небо коптим“. — „Живите больше, Анкудим Трофимыч“.

84) Глухой не дослышит, так допытается.

85) Сибиряк соленые уши.

86) Ишь, разжирел! К заговению двенадцать поросят принесет.

546

87) „Что ж ты не приходила?“ — „Вот! Я пришла, а вас Митькой звали“.

88) Старое дерево скрипит, да живет.

89) Ишь, Пермь желторотая! Ишь, пермяк кособрюхой!

90) „Да ты что за птица такая?“ — „Да уж такая птица!“ — „Да какая?“ — „Да такая“. — „Какая, < ——— >?“ — „Каган“. — „Подлец ты, а не каган“.

91) „Чуете! Ты мене вид морду набьешь. Чуете, такого гвалта зроблю!“ — „Да молчи ты! Ню-ню-ню! Парх проклятый!“ — „Нехай буде парх!“ — „Жид пархатый!“ — „Нехай будет такочки! Хоть пархатый, да богатый, гроши ма!“ — „Христа продал!“ — „Нехай буде такочки!“

92) „Эх, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь!“ — „А що там пан бог есть?“ — „Да есть-то есть!“ — „Ну нехай! был бы пан бог да гроши!“

93) Ври, Емеля, твоя неделя!

94) „Да у кого?“ — „Да у нашего Зуя“.

95) А ты так живи: ни шатко, ни валко, ни на сторону.

96) Чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу.

97) Пробуровил тысячу.

98) А! ты, верно, Неробелов? Вот подожди у меня.

99) Умный человек! из семи печей хлеба едал.

100) Чисто ходишь, где берешь, дай подписку, с кем живешь?

101) Чисто ходишь, бело носишь, скажи, кого любишь? С каким словом сказать.

102) Все дрянь. Только и можно почесть рубашку сарпинковую.

103) NB. Ты мне черта в чемодане не строй!

104) На обухе рожь молотили, зерна не проронили.

105) Голодом сидят, девятой день тряпицу жуют.

106) Ты сколько знаешь, я всемеро столько забыл. Другой больше забыл, чем ты знаешь.

107) Глаза-то уже успел переменить (напился).

108) Этому 5 лет, тот на 12, а я вдоль по каторге. Поперек Москвы шляпа.

109) Эй ты, строка.

110) Люди ложь, и я тож.

111) Как бы не так! Ты откуда, а я чей?

112) Прогорел! (Проигрался, промотался, пропился)».

Особое место в «Записках» занимает глава «Акулькин муж». Первоначальный источник сюжета ее — реальная история, кратко записанная Достоевским на полях «Сибирской тетради». Рассказ арестанта Шишкова стилизован. Введение рассказчика не условный композиционный прием, а явная установка автора на социально чужой сказовый тон. Сказовая манера достигается большим количеством постоянных эпитетов, народных идиоматических выражений. Название рассказа, возможно, восходит к записанному в «Сибирской тетради» двустишию из шуточной плясовой песни: «Погодя того немножко, Акулинин муж на двор».

Достоевский упомянул героя этой главы — Акулькина мужа — наряду с «главнейшими героями» своими в черновых материалах к «Подростку»: «Говорили, что я изображал гром настоящий, дождь настоящий, как на сцене. Где же? Неужели Раскольников, Ст<епан> Трофимович (главные герои моих романов) подают к этому толки? Или в „Записках из Мертвого дома“ Акулькин муж, например?».

«Записки из Мертвого дома» были приняты читателями и критикой восторженно. «Мой „Мертвый дом“ сделал буквально фурор, и я возобновил им свою литературную репутацию», — писал Достоевский А. Е. Врангелю 31 марта 1865 г.

547

О каторге ходили до того времени лишь темные слухи. Разоблачение Достоевским ужасов, испытанных на себе, и недавнее возвращение автора из Сибири приковывали внимание к книге.

«Записки» вызвали в первую очередь ряд статей, связанных с пенитенциарным вопросом. «Сын отечества» поднял вопрос о госпиталях для каторжных (1862. 1 февр. № 28. С. 218) и о средствах исправления преступников на каторге (там же. 17 июня. № 24. С 569—570), а «Русский мир» опубликовал статью «На каком основании надевают кандалы на лиц привилегированных сословий?», где указывалось, что закование в кандалы лиц привилегированных сословий является нарушением закона (1862. 9 июня. № 22. С. 448—449). Известный юрист П. Муллов в статье «Вопрос о местах заключения арестантов в России» на основании «Записок из Мертвого дома» писал о развращающем влиянии каторги, требовал допустить там свободный труд и рекомендовал «изменение системы заключения» (Век. 1862. 11 марта. № 9—10. С. 88—91).

Вслед за статьями, посвященными частным вопросам, появляются статьи, требующие радикальных реформ в устройстве каторжных тюрем (Иллюстрированный листок. 1862. 28 окт. № 42. С. 401—402; 4 ноября. № 43. С. 430—432). Возникновение этого направления критики было естественно: в силу своей фактической достоверности «Записки» воспринимались как документ, как совершенно необходимое дополнение к официальным отчетам о состоянии тюрем.

Уже в вышеназванных статьях отмечался и общегумаиистический характер произведения Достоевского. На этом вопросе останавливался А. П. Милюков. В статье «Преступные и несчастные» он называл писателя новым Вергилием, который ввел читателей в ад, но не фантастический, а реальный. Особо отмечая стремление автора в каждом преступнике найти человека, Милюков дает характеристику «галерее каторжников», от «страшного разбойника Газина до Алея», «возбуждающего страдание, как грустная тень Франчески посреди Дантова ада» (Светоч. 1861. Кн. 5. С. 27—40). К статье Милюкова примыкают две статьи В. Р. Зотова <?> в «Иллюстрации», выдвигающие вопрос о человеческих правах преступников, об отношении к ним общества (1862. 20 сент. № 237. С. 187—190; 1863. 21 февр. № 258. С. 114).

Рассматривая книгу только как изображение каторги, критики снижали ее общественное значение, сужали идейный смысл. Так, Ленивцев (А. В. Эвальд) в «Отечественных записках» доказывал, что «Записки из Мертвого дома» знакомят публику с второстепенными фактами и вопросами русской жизни, что это произведение полезно только «частностями, и к общему оно никогда не возвышается» (1863. № 2. С. 191—195). Критик обвинял Достоевского в отсутствии выводов общественно-политического характера.

Другой упрек сделал писателю критик «Библиотеки для чтения» Е. Ф. Зарин (1862. № 9. С. 89—119). Он обвинял Достоевского в сентиментальной филантропии. Зарин воспринял эту «бесхитростную», но «в высшей степени способную занимать человеческое внимание» книгу как выражение болезненного, расплывчатого гуманизма.

Такая односторонняя оценка «Записок из Мертвого дома» постоянно волновала Достоевского.

Так, в записной тетради 1876 г., рассматривая критику, посвященную «народным романам», он сетовал, что о «Записках из Мертвого дома», «где множество народных сцен, — ни слова. В критике „З<аписки> из Мерт<вого> дома“ значат, что Достоевский обличал остроги, но теперь оно устарело. Так говорили в книжн<ом> магазине, предлагая другое, ближайшее, обличение острогов».

548

Достоевский был, однако, не совсем прав. Ведущие критики журналов часто даже там, где они только упоминали в своих статьях «Записки из Мертвого дома», отдавали должное этому произведению и верно определяли его место в литературном процессе. Так, А. А. Григорьев в статье «Стихотворения Н. Некрасова» писал: «В явлениях, или, лучше сказать, в откровениях, жизни есть часто бесспорный параллелизм. Новое отношение к действительности, к быту, к народу, смутно почувствовавшееся в стихотворении Некрасова, почувствовалось тоже и в протесте „Бедных людей“, протесте против отрицательной гоголевской манеры, в первом еще молодом голосе за „униженных и оскорбленных“, в сочувствии, которому волею судеб дано было выстрадаться до сочувствия к обитателям „Мертвого дома“» (Время. 1862. № 7. Отд. II. С. 17).

Глубоко оценили «Записки» Тургенев, Лев Толстой, демократическая критика в лице А. И. Герцена, Д. И. Писарева, Н. В. Шелгунова. Герцен писал, что эпоха общественного подъема 1860-х годов «оставила нам одну страшную книгу, своего рода carmen horrendum, которая всегда будет красоваться над выходом из мрачного царствования Николая, как надпись Данте над входом в ад: это „Мертвый дом“ Достоевского, страшное повествование, автор которого, вероятно, и сам не подозревал, что, рисуя своей закованной рукой образы сотоварищей каторжников, он создал из описания нравов одной сибирской тюрьмы фрески в духе Буонарроти». 1

Наиболее значительная статья о «Записках из Мертвого дома» принадлежала Д. И. Писареву. Она была написана в то время, когда уже стали ясны политические взгляды Достоевского середины 1860-х годов, когда он открыто выступил противником «нигилизма» и идеологии революционных демократов не только как публицист на страницах журналов «Время» и «Эпоха», но и в художественных произведениях. Статья «Погибшие и погибающие» появилась в 1866 г. в сборнике «Луч». Критик построил ее на сопоставлении «русской школы» («Очерки бурсы» Н. Г. Помяловского) с «русским острогом». Писарев доказывал, что судьба отдельной личности определяется характером воспитания, условиями труда и быта, всей обстановкой жизни. Бессмысленность зубрежки в бурсе и работы на каторге, мизерность содержания, получаемого «обитателями этих двух одинаково воспитательных и одинаково карательных заведений», воровство и ростовщичество, т. е. сходство условий существования, приводит и к сходству духовному. Питомцы бурсы систематически становятся обитателями «Мертвого дома». Критик пришел к выводу, что оба произведения являются суровым и правдивым приговором современной действительности, высоко оценил «Записки из Мертвого дома» за их гуманизм и демократизм.

Свидетельством большого интереса демократического лагеря 1860-х годов, и в частности Н. Г. Чернышевского, к «Запискам из Мертвого дома» явилась попытка издать отрывки из книги значительным тиражом и по дешевой цене. Чернышевский принимал живое участие в организации этого издания, вел с Достоевским переговоры о его принципиальном согласии на издание, о выборе отрывков. Арест Чернышевского 7 июля 1862 г. и наступление реакции не позволили осуществить это намерение. 2 В дальнейшем глава «Акулькин муж» с подзаголовком «Из рассказа каторжного в „Записках из Мертвого дома“ Ф. Достоевского» вошла в составленный землевольцем А. Д. Путятой и изданный


1 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1959. Т. 18. С. 219.

2 Лейкина-Свирская В. Н. Н. Г. Чернышевский и «Записки из Мертвого дома» // Рус. лит. 1962. № 1. С. 212—215.

549

при поддержке кружка Н. А. Серно-Соловьевича «Сборник рассказов в прозе и стихах» (СПб., Тип. О. И. Бакста. 1863. 124 с. Цена 8 коп. Тираж 10 000 экз.). Текст Достоевского был дан здесь в редакционной обработке: снято описание обстановки, отсутствует личность рассказчика. Заключают рассказ (что очень значительно) строчки из последней главы «Записок» о погибших даром народных силах с вопросом: «А кто виноват? То-то, кто виноват?».

Проблематика «Записок» совпала с общими устремлениями демократической мысли 1860-х годов. Специфическая «почвенническая» окраска некоторых идей Достоевского, выраженных в «Записках», не привлекла пристального внимания критики этого периода.

В 1870—1880-е годы были попытки сблизить идею «Записок из Мертвого дома» со взглядами и творчеством позднего Достоевского. О. Ф. Миллер и H. H. Страхов рассматривали книгу в свете христианского нравственного учения. Они писали об уроках «народной правды», которые получил Достоевский на каторге и которые способствовали его духовному обновлению. 1 Д. С. Мережковский в книге «Л. Толстой и Достоевский» заметил, что Достоевский «старался возвысить и облагородить свои воспоминания о каторге», видя в ней «суровый, но счастливый урок судьбы, без которого не было ему выхода на новые пути жизни»; 2 в аналогичном психолого-биографическом плане подошел к «Запискам» Л. Шестов, повторивший вывод Мережковского.3

Знаменателен отзыв о «Записках» В. И. Ленина, сохраненный в воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича: «„Записки из Мертвого дома“, — отмечал Владимир Ильич, — являются непревзойденным произведением русской и мировой художественной литературы, так замечательно отобразившим не только каторгу, но и „Мертвый дом“, в котором жил русский народ при царях из дома Романовых». 4

Линию «Записок из Мертвого дома» продолжили А. П. Чехов в книге «Остров Сахалин» (1895), революционер-народник П. Ф. Якубович в книге «В мире отверженных» (1894—1897), художественно-документальная литература XX в. (русская и зарубежная), в том числе связанная с судьбами жертв фашистских лагерей и сталинских репрессий.

С. 205. В отдаленных краях Сибири... — По Уложению о наказаниях 1822 г., ссылка на поселение делилась на два разряда — «в отдаленнейшие места» (Восточная Сибирь) и «в места, не столь отдаленные» (Западная Сибирь и Закавказье).

С. 205. ...субалтерным чином. — Субалтерными чинами в армии назывались младшие офицеры (нем. Subaltern Offizier); здесь: мелкие чиновники.

С. 205. ...законный термин службы... — т. е. установленный срок службы (лат. terminus — граница).

С. 206. ...много чрезвычайно достаточных инородцев. — Инородцами в царской России официально назывались нерусские народности, по преимуществу из восточных районов страны.


1 Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 134.

2 Мережковский Д. Полн. собр. соч. М., 1912, Т. 7. С. 95.

3 Шестов Л. Собр. соч. 2-е изд. СПб., б. г. Т. 3. Достоевский и Нитше. (Философия трагедия). С. 39—46.

4 Ленин В. И. О литературе и искусстве. 5-е изд. М., 1976. С. 698.

550

С. 206. Климат превосходный ~ Вообще земля благословенная. — Описание Сибирского городка перекликается, с одной стороны, с описанием Семипалатинска в письме Достоевского к брату от 27 марта 1854 г.: «Климат здесь довольно здоров <...> Дичи тьма. Порядочно торгуют» и т. д. и, кроме того, представляет собой стилизацию под иронический пушкинский тон описания села Горюхина, издревле славившееся «своим плодородием и благорастворенным климатом, грибами и карасями» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1938. Т. 8 (1). С. 135)

С. 206. ...в городке К. — Возможно, имеется в виду Кузнецк, где Достоевский пробыл несколько дней в 1857 г.

С. 213—214. Различались все разряды по платью ~ темно-бурая. — Достоевский принадлежал ко второму разряду арестантов гражданского ведомства. Арестанты этого разряда носили серую пополам с черным куртку с желтым тузом на спине.

С. 216. ...в кордегардию... — Кордегардия — помещение для военного караула (от франц. corps de gardes).

С. 216. ...коменданта, человека благородного и рассудительного... — Комендантом омской крепости был полковник А. Ф. де Граве, по воспоминаниям старшего адъютанта омского корпусного штаба Н. Т. Черевина, «добрейший и достойнейший человек» (Рус. старина. 1889. № 2. С. 318).

С. 217. ...знаменитая келейная система... — Система одиночного тюремного заключения. Вопрос об устройстве в России одиночных тюрем по образцу лондонской тюрьмы был выдвинут самим Николаем I.

С. 217. ...энервирует — притупляет, измождает (от франц. énerver).

С. 222. «...возьми Христа ради копеечку!» — По свидетельству жены писателя — А. Г. Достоевской, это автобиографический эпизод, он повторен в «Преступлении и наказании» (ч. 2, гл. II).

С. 224. ...кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука ~ вынужденное общее сожительство. — Мысль высказана уже в письме Достоевского 1854 г. к Н. Д. Фонвизиной; она же звучала в «Дополнении» ко второй главе «Записок», поданном писателем в цензурный комитет, где острог сравнивался с телегой, наполненной грызущейся сворой собак.

С. 225. ...от шестириковой сальной свечи. — Так назывались свечи, продававшиеся на вес, по шести на фунт.

С. 225. ...язевый лоб! — Язевый — клейменый.

С. 226. ...в нем фартикультяпности нет. — Фартикультяпный — сделанный ладно, хорошо (см.: Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1985. Т. 6. С. 228).

С. 226. ...птица каган. — По народным поверьям — вещая, в просторечном языке арестантов омского острога — важная птица.

С. 227. ...крыночная блудница — прозвище тех, кто попал в Сибирь за пустяковую вину.

С. 227. ...простокишу поел — т. е. бежал из острога и тут же был пойманным.

С. 228. ...форштадт (нем. Vorstädt) — предместье, слобода.

С. 228. Чума бендерская! — Народное наименование эпидемии чумы, свирепствовавшей в 1765—1772 гг. в г. Бендеры.

С. 231. ...дворян они не любят ~ съесть рады. — Слова Аким Акимыча почти дословно повторяют строки из письма Достоевского к брату от 30 января — 22 февраля 1854 г.: «...нас, дворян, встретили они враждебно и злобною радостию о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали».

551

С. 231. ... кондуктор. — Кондукторами в военно-инженерных частях назывались унтер-офицеры.

С. 232. ...из кантонистов. — Кантонист — солдатский сын, со дня рождения числившийся за военным ведомством и обучавшийся в низшей военной школе.

С. 234. Сельница — лоток.

С. 234. ...две «суфлеры»... — Суфлеры — принятое среди арестантов название женщин легкого поведения.

С. 234. ...люди набухвостили — налгали, насплетничали.

С. 235. Хоть без ребрушка ходить, да солдатика любить! — Двустишие из народной плясовой песни любовного цикла.

С. 235. В брюхе-то у меня, братцы, сегодня Иван Таскун да Марья Икотишна... — Этнограф С. Максимов писал, что так называли в арестантской среде болезни, зависящие от дурной и преимущественно сухой, «без приварка» пищи (Максимов С. В. Сибирь и каторга. 3-е изд. СПб., 1900. С. 161).

С. 238. ...из стародубовских слобод, бывших когда-то Ветковцев... — Местечко Стародубье в Черниговской губернии и остров Ветка на реке Сож были центрами старообрядчества.

С. 238. ...единоверческая церковь... — Единоверцами называли старообрядцев, объединившихся с православной церковью и подчинившихся Синоду.

С. 239. ...чрезвычайные начетчики... — Начетчик — знаток и толкователь богословских книг.

С. 239. ...по смеху можно узнать человека... — Эта мысль развита Достоевским в романе «Подросток» (ч. 3, гл. I).

С. 240. ...сибирки. — Сибирка — верхняя одежда в виде короткого кафтана в талию со сборками и стоячим воротником.

С. 246. ...на абвахте, у сошек. — Абвахта — устарелое написание слова «гауптвахта» (нем. Hauptwache); сошки — стойки, служащие подставками для ружей в караульных помещениях.

С. 246. ...рундом правил. — Править рундом — проверять караулы.

С. 254. ...к полному числу палок. — По уставу 1839 г. высшей мерой телесного наказания был приговор к шести тысячам шпицрутенов. Но в действительности негласно это количество было сокращено до трех тысяч.

С. 254. ...накануне наказания решился выпить крышку вина, настояв в нем нюхательного табаку. — Достоевский вспоминает тот же эпизод в повести «Дядюшкин сон» (гл. XV). Крышка — мера вина, водки (по размеру крышки от фляги) (обл., устар.).

С. 257. Мефитический (лат. mephiticus) — удушливый, зловонный: Мефитис — древнеиталийская богиня, охраняющая от вредных испарений.

С. 257. Майдан — базарная площадь в станице (тюрк.); на воровском жаргоне — игорный дом или просто карточная игра.

С. 257. ...байгуши... — Байгуш — кочевник, впавший в нищету (казахск.).

С. 263. ...перевод Нового завета — книга, не запрещенная в остроге. — В секретном рапорте дежурного генерала Главного штаба Военного министерства от 11 августа 1850 г., посланном в Омск инспектору по инженерной части, объявлялось «высочайшее повеление» относительно выдачи книг лицам, отданным в военную службу и в арестантские роты за политические преступления: «Состоящим в арестантских ротах, кроме духовных книг, других не давать».

552

С. 263. ...всю Нагорную проповедь. — В Нагорной проповеди (Евангелие от Матфея, гл. V—VII; Евангелие от Луки, гл. VI) изложены основные заповеди Христа.

С. 263. ...Иса святой пророк... — Иса — Иисус Христос, в Коране он назван Мессия Иса, сын Мариам.

С. 264. ...что он сделал из глины птицу ~ в книгах написано. — См.: Коран, Сура III, 43.

С. 265. ...Гоголев жидок Янкель, из «Тараса Бульбы»... — «Длинный, как верста», Янкель фигурирует в гл. X—XI «Тараса Бульбы» Н. В. Гоголя. Молодой Достоевский работал над трагедией «Жид Янкель» (на тот же сюжет) (см.: наст. изд. Т. 1. С. 423).

С. 274. ...расстаться с кондитерскими и с тремя Мещанскими. — В Петербурге были три Мещанские улицы — Большая, Средняя и Малая. Они славились множеством притонов и распивочных заведений.

С. 275. ...нравственный Квазимодо. — Квазимодо — герой романа В. Гюго «Собор Парижской богоматери», имя его стало нарицательным для обозначения физического уродства. В сентябрьской книжке «Времени» за 1862 г. Достоевский напечатал перевод романа Гюго со своим «Предисловием от редакции».

С. 275. ...чуть не Брюллов... — К. П. Брюллов (1799—1852) — известный русский художник, выдающийся портретист. В. В. Стасов в «Русском вестнике» писал: «Портреты — самый многочисленный отдел между произведениями Брюллова. Они же, без сомнения, и самый важный», в портрете «талант Брюллова является в полном блеске и силе» (1861. № 10. С. 345).

С. 277. ...оно обращалось в какой-то бредень... — Бредень — рыболовная сеть.

С. 280. ...жила одна дама, Настасья Ивановна ~ за свой подарок... — Прототипом вдовы Настасьи Ивановны была, очевидно, Наталья Степановна Крыжановская (см. письмо ее к Достоевскому из Омска от 4 авг. — 10 сент. 1861 г. в кн.: Достоевский и его время. Л., 1971. С. 251—254).

С. 281. Говорят иные ~ и величайший эгоизм. — Намек на так называемую теорию «разумного эгоизма». Эта теория лежит в основе учения о морали просветителей XVII и XVIII вв., а также Л. Фейербаха. В России последователем ее был Н. Г. Чернышевский. В статье «Антропологический принцип в философии» он подробно рассмотрел побуждения, руководящие людьми, которые стремятся «служить чужому благу», (см.: Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1950. Т. 7. С. 282).

С. 283. ...в швальни... — Швальня — швейная мастерская.

С. 283. Цейхауз — или цейхгауз (устар. нем. Zeughaus) — военный или вещевой склад.

С. 284. Без меня меня женили — Я на мельнице был. — Известен целый ряд плясовых припевок и частушек, начинающихся с этих слов.

С. 285. ...не ходи в карантин, не пей шпунтов, не играй на белендрясе... — Карантин — огороженное здание, где содержались арестанты, изолированные по каким-либо причинам от остальных; шпунты (нем. Spund) — затычки, которыми закрывали бочки с неперебродившим вином, пить шпунты — пить прямо из бочки; играть на белендрясе — играть пальцами на губах, в переносном смысле — пустословить.

С. 286. Погодя того немножко, Ак-кулинин муж на двор... — Строки из шуточной плясовой «Как со вечера пороша нападала хороша».

С. 287. Называли его пионером... — Пионер — солдат саперной части инженерных войск.

553

С. 287. ...талиновые чубучки... — Талина (тальник) — кустовая ива.

С. 288. ...шапка гречневиком. — Гречневик — хлеб из гречневой муки в виде конуса. Крестьянские войлочные шапки по форме напоминали гречневик.

С. 289. Стрепета! — Стрепет, или свистокрыл, — степная птица из рода драхв, производящая при полете резкий шум крыльями; стрепетать — шуметь.

С. 289. ...маленькую кокору... — Кокора — комлевая часть ствола, загнутого в виде крюка; кокоры кладут на днища барок в поперечном направлении.

С. 293. ...шабашное время... — Шабаш — субботний отдых, предписываемый иудаизмом; в просторечии — окончание работы, свободное от работы время.

С. 299. ...про Наполеона спросить ~ в двенадцатом году был? — Наполеон III (1808—1873), племянник Наполеона I, был с 1848 г. президентом Второй республики во Франции, а в 1852 г. провозгласил себя императором.

С. 300. ...про графиню Лавальер ~ Дюма сочинение. — Лавальер, Луиза Франсуа, герцогиня де (1644—1710), была фавориткой Людовика XIV. А. Дюма упоминает ее в романе «Виконт де Бражелон». Роман же «Герцогиня де Лавальер» написан французской писательницей С.-Ф. Жанлис (1746—1830) в 1804 г., перевод его на русский язык впервые появился в 1805 г. и затем неоднократно переиздавался.

С. 304. Они не люди слова ~ идут до самой последней стены... — Сходный мотив см. в «Записках из подполья», где речь идет о «непосредственных людях и деятелях» (ч. 1, гл. III).

С. 307. ...в Ч—в... — Имеется в виду Чернигов.

С. 307. ...в К—в... — Очевидно, в Киев.

С. 310. ...с кобылы снимали... — Кобыла — столб с перекладиной, к которому привязывали наказываемого плетьми.

С. 310. Балясина, как есть! — Балясина — пустослов (от фразеологического выражения «лясы (балясы) точить»).

С. 314. ...пели все ~ переходя через Чермное море... — Чермное море — Красное море. По библейскому сказанию, море расступилось перед евреями, когда они во главе с Моисеем уходили из Египта, и сомкнулось вновь, потопив их преследователей (см.: Библия, кн. Исход, гл. 14).

С. 314. ...Он навязывал наручники ~ какой-то деревянный ящичек. — При утренней молитве евреи закрепляют на одной руке и на лбу выкрашенные в черную краску кожаные наглухо закрытые ящички — тефилин, в которых хранятся зачала Пятикнижия с заповедями о любви к богу и к ближним.

С. 315. Кунштик (нем. Kunststück) — искусная махинация.

С. 320. ...послали в Р. ... Имеется в виду г. Рига.

С. 325. «Ты что ~ перед зерцалом сидишь!» — Зерцало — эмблема правосудия — трехгранная призма с указами Петра I о соблюдении законов; устанавливалась в судебных учреждениях.

С. 326. ...таких дней всего было три в году. — Кроме рождества, праздничными в остроге были еще два дня пасхи.

С. 328. ...к рождеству всегда разбрасывали у нас по казарме сено. — По преданию, младенец-Христос был положен матерью в ясли с сеном, отсюда обычай разбрасывать сено в рождество.

С. 332. Яман — плохо, дурно (татарск.).

С. 332. Я вечор млада... — Песня «Я вечор млада» действительно

554

была очень популярна. Ее использовал М. Балакирев в увертюре на темы трех русских песен.

С. 333. Свет небесный ~ и т. д. ... — Строфы из народной песни «Не в Москве, не за Москвою» (см.: Великорусские народные песни / Изд. А. И. Соболевским. СПб., 1895. Т. 2. № 399).

С. 333. Не увидит взор мой той страны ~ Меня не будет там. — Строфы из стихотворения И. И. Козлова «Добрая ночь» (вольный перевод 13-й строфы первой песни «Чайльд Гарольда» Байрона), переосмысленного в устной традиции.

С. 340. ...представление в нашем театре. — Ш. Токаржевский пишет, что в качестве режиссера театрального представления был приглашен Достоевский (см.: Звенья. М.; Л., 1936. Т. 6. С. 506).

С. 341. ...и создалась афишка. — Токаржевский приводит текст начала этой афишки (см.: Там же. С. 506—507).

С. 342. ...в городе не было театра. — Действительно, в Омске в середине XIX в. театра не существовало.

С. 342. ...«Филатка и Мирошка соперники». — «Филатка и Мирошка соперники, или Четыре жениха и одна невеста» — широко популярный водевиль актера петербургского Александрийского театра П. Г. Григорьева 2-го (1807—1854), вошедший в репертуар с начала 1830-х годов и упомянутый еще в «Невском проспекте» (1835) Н. В. Гоголя; водевиль этот был знаком Достоевскому до каторги; о нем говорится в объявлении о выходе альманаха «Зубоскал»: «В театре смеются, когда „Филатку“ дают» (см.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1978. Т. 18. С. 5).

С. 343. ...платье с фальбалой... — Фальбала (франц. falbala) — оборка.

С. 343. ...«Кедрил-обжора». — Текст интермедии «Кедрил-обжора» неизвестен. А основе ее лежит «Отрывок из комедии о Дон-Яне и Дон-Педре», приведенный в сборнике «Русские драматические произведения 1672—1725 годов», изданном Н. С. Тихонравовым (СПб., 1874. Ч. 2. С. 240—249). Дон Педро со временем превратился в Педрило, а затем в Кедрила (см.: Русская народная драма XVII—XX веков. М., 1953. С. 326—328).

С. 349. ...на московском и петербургском театрах ~ столичные актеры, игравшие Филатку, оба играли хуже... — Водевиль «Филатка и Мирошка соперники» ставился на сцене Александрийского театра в Петербурге с 1831 г. В нем дебютировал А. Е. Мартынов. На сцене Малого театра в Москве роль Филатки исполнял П. С. Садовский.

С. 351. ...крайнего щегольства и фешени. — Фешень (англ. fashion) — стиль, фасон, мода.

С. 353. ...другой фантом тоже с фонарем на голове... — Фантом (франц. fantôme) — призрак, привидение.

С. 354. Оркестр начинает камаринскую ~ услыхал ее у нас в остроге. — Камаринская — одна из наиболее любимых народом песен с явным антикрепостническим содержанием (см.: Адрианова-Перетц В. П., Путилов Б. Н. Народное поэтическое творчество времени крестьянских и городских восстаний XVII в. // Русское народное поэтическое творчество. М.; Л., 1953. С. 364—365). На сатирический характер камаринской намекал Достоевский в «Селе Степанчикове и его обитателях» (см. с. 77). М. И. Глинка — автор «Камаринской», написанной для симфонического оркестра. Достоевский познакомился с музыкой Глинки в 1849 г.

С. 354. Начинается пантомина под музыку. — Сюжет этой

555

пантомимы был широко известен, он сходен с эпизодом «Ночи перед рождеством» Н. В. Гоголя.

С. 356. ...донцо валится... — Донцо — доска, на которой сидит пряха, втыкая в нее кудель.

С. 356. ...раздается «Солнце на закате»... — «Солнце на закате, время на утрате» (1799) — песня С. Митрофанова. Фольклоризированный вариант ее был чрезвычайно распространен (см.: Песни и романсы русских поэтов. М.; Л., 1963. С. 179, 180, 989).

С. 357. ...военный госпиталь ~ в полуверсте от крепости. — Деревянное здание госпиталя сохранилось. В нем и сейчас помещается один из корпусов госпиталя (см.: Юрасова М. Узник Мертвого дома // Сибирские огни. 1956. № 1. С. 133).

С. 360. ...Т — к... — Имеется в виду Тобольск.

С. 378. ...«свежо предание, а верится с трудом»... — Строки из «Горя от ума» А. С. Грибоедова (д. II, явл. 2).

С. 383. «...умеешь вот такой-то стих наизусть?» — Имеется в виду молитва «Отче наш».

С. 386. ...напоминающее маркиз де Сада и Бренвилье. — Сад, Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де (1740—1814), французский писатель. Для его романов характерно сочетание изображения утонченной жестокости и разврата, которое получило название садизма. Бренвилье, Мария Мадлена, маркиза де (1631—1676), известна как отравительница, наслаждавшаяся муками своих жертв. В статье 1861 г. «Ответ „Русскому вестнику“» Достоевский упоминал эти же имена в связи с характеристикой героини «Египетских ночей» А. С. Пушкина Клеопатры.

С. 393. ...наше нещечко... — Нещечко — сокровище (укр.); здесь употреблено в ироническом смысле.

С. 397. ...у генерала Кукушкина служит. — В арестантской среде существовала легенда о бродяжьем генерале (иносказательное название кукушки), сзывающем весной бродяг к себе на службу (см.: Крестовский В. Сочинения. СПб., 1898. Т. 1. С. 193).

С. 403. ...за сто раков. — Рак — в просторечии десять рублей (десятирублевые ассигнации печатались на красной бумаге).

С. 403. На торбе ~ играл. — Торба — очевидно, искаженное «торбан» — струнный щипковый музыкальный инструмент, напоминающий бандуру (итал. tiorba).

С. 407. «Не хочу в ворота, разбирай заплот!» — Заплот — забор, деревянная сплошная ограда из досок или бревен.

С. 411. ...Робинзон Крузе... — герой известного романа Д. Дефо «Жизнь и приключения Робинзона Крузо» (1719).

С. 413. «Вы — железные носы, вы нас заклевали!» — Железные носы или железноклюи — прозвище арестантов из дворян, возникшее от формы древнерусских железных шлемов с наносником (клювом), являвшихся привилегией знатных, именитых воинов.

С. 414. «...но яко разбойника мя прийми»... — строка из молитвы Василия Великого, 1.

С. 416. ...песня киргиза, приносившаяся с киргизского берега. — Левый берег Иртыша населяют казахи, которых в царской России называли киргиз-кайсаками.

С. 433. ...орел (карагуш)... — Карагуш — слово казахского происхождения (каракус).

С. 442. ...поссорь, боже, народ, накорми воевод. — Вариант старинной пословицы: «Помути, бог, народ, накорми воевод» (см.: Даль В. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 173).

556

С. 454. ...У—горск. — Имеется в виду Усть-Каменогорск.

С. 456. ...большая масса ссыльных дворян... — Достоевский говорит о декабристах.

С. 458. ...в то недавнее давнопрошедшее время. . — В данном случае Достоевский говорит, что он описывает старые каторжные порядки, которые теперь уже изменились к лучшему; этот прием — одна из «цензурных уловок» Достоевского.

С. 458. ...три дочери генерал-губернатора... — Генерал-губернатором Западной Сибири до 1851 г. был П. Д. Горчаков (1789—1868), у него было четыре дочери. По свидетельству Мартьянова, трое из них приезжали к отцу в Омск погостить (см.: Мартьянов П. К. Дела и люди века. СПб., 1896. Т. 3. С. 247).

С. 458—459. Вспоминаю теперь и мою первую встречу с плац-майором ~ р-р-розги! — Сцена встречи политических арестантов плац-майором основана на автобиографическом эпизоде. Достоевский вспоминал: «Началось с того, что он (Кривцов) нас обоих, меня и Дурова, обругал дураками за наше дело и обещался при первом проступке наказывать нас телесно» (письмо к брату от 30 января — 22 февраля 1854 г.).

С. 460. ...при командире команды Г—ве. — Ниже он назван Достоевским подполковником Г—ковым. Реальный прототип его — подполковник Гладышев — раскрыт в статье В. С. Вайнермана «Вновь о „секретах“ Достоевского» (Вечерний Омск. 1985. 9 марта. № 57).

С. 461. Из инженеров ~ симпатизировавшие. — Это был подпоручик К. Иванов (см. о нем: Громыко M. M. Сибирские знакомые и друзья Ф. М. Достоевского. Новосибирск, 1985. С. 56—61).

С. 461. ...кто-то уж успел донести! — В воспоминаниях Мартьянова назван дежурный штаб-офицер полковник А. А. Мартин (правильное написание его фамилии Мартен), доложивший о «письменных занятиях» арестантов корпусному командиру (см.: Мартьянов П. К. Дела и люди века. С. 251).

С. 462. «Je haïs ces brigands». — Эту фразу Достоевский повторил в рассказе «Мужик Марей», вспоминая свой разговор с польским революционером А. Мирецким (см.: Дневник писателя. 1876 г. — наст. изд. Т. 14).

С. 465. ...каптенармус. — Каптенармус (франц. capitain d’armes) — унтер-офицер, ведающий хранением имущества и выдачей провианта.

С. 469. ...весьма пригожая девица, по прозвищу Ванька-Танька... — С «Ванькой-Танькой» Достоевский встретился еще раз в Семипалатинске. По свидетельству А. Е. Врангеля, эта встреча послужила поводом для написания главы «Побег» (см.: Врангель А. Е. Воспоминания о Ф. М. Достоевском в Сибири. СПб., 1912. С. 67—70).

С. 475. Якши! ух, якши! — Якши — хорошо (татарск.).

С. 475. ...йок? — Йок — нет (татарок.).

С. 477—478. ...между служащими военными ~ школьные товарищи. — В Омске служили многие выпускники петербургского Главного инженерного училища, которое окончил Достоевский. Имеется свидетельство, что его посещал в остроге «товарищ по Корпусу Осипов» (Лит. наследство. М., 1956. Т. 60, ч. 2, кн. 1. С. 625). В списке кондукторов, зачисленных вместе с Достоевским в Инженерное училище в январе 1838 г., числился под номером пятнадцатым Павел Осипов (см.: Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5. С. 181; а также: Громыко М. М. Сибирские знакомые и друзья Ф. М. Достоевского. Новосибирск, 1985. С. 21 — 24).

557

С. 480. Бедный Сушилов! он заплакал ~ вас-то каково потерять... — Автобиографический эпизод; в письме к брату Достоевский писал: «Другой каторжный заплакал, расставаясь со мной» (письмо от 30 янв. — 22 февр. 1854 г.).


Якубович И.Д. Комментарии: Ф.М.Достоевский. Записки из Мертвого дома // Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1988. Т. 3. С. 531—558.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2019. Версия 3.0 от 27 января 2017 г.