С. 41. ...развлечь себя ~ «Новью»... — Роман «Новь», опубликованный в январской и февральской книжках журнала «Вестник Европы» за 1877 г., сразу же привлек к себе пристальное внимание.

С. 41. ...крахами... — Подразумеваются банкротства московского ссудного банка и еще двух банкирских контор. Первое из них породило шумный судебный процесс (процесс Струсберга). Несмотря на всплывшие на процессе факты крупного мошенничества и циничного злоупотребления доверием вкладчиков, суд присяжных нашел возможным ограничиться весьма мягкими наказаниями для финансистов-аферистов.

С. 42. ...несмотря на пророков наших, умевших разглядеть ~ в лице России лишь спящее, гадкое, пьяное существо, протянувшееся от Финских

560

 хладных скал до пламенной Колхиды, с колоссальным штофом в руках.— Намек на тургеневский роман «Новь» (работа над которым была закончена в июле 1876 г.), и в частности — на стихотворение Нежданова «Сон» из XXX главы второй части «Нови», опубликованной в феврале 1877 г. в «Вестнике Европы» (см.: Тургенев И. С. Полн. собр. соч.: В 28 т. Соч. М.; Л., 1965. Т. 12. С. 230—231). В пересказ заключительных строк «Сна» Достоевский вмонтировал цитату из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831), вероятно, заподозрив Тургенева в пародийном переосмыслении патриотической оды.

С. 42. ...европейский наш взгляд на Россию это всё та же еще луна, которую делает всё тот же самый заезжий хромой бочар в Гороховой, что и прежде делал, и всё так же прескверно делает... — Продолжая разоблачать «несостоятельность» европеизма русских западников, Достоевский сравнивает их идеалы с бредовыми фантазиями гоголевского Поприщина из «Записок сумасшедшего»: «Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается <...> делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никакого понятия не имеет о луне» (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1938. Т. 3. С. 212).

С. 42. ...немец, да еще хромой, надобно иметь сострадание. — Возможно, здесь подразумевается «западник» Тургенев. Определение «немец» намекает на идеологическую самохарактеристику Тургенева, сформулированную во вступительной части его «Литературных и житейских воспоминаний». Определение же «хромой» содержит намек на подагру, от которой в течение долгих лет страдал Тургенев. Намекая в данном случае на «немецкую» ориентацию Тургенева, Достоевский безусловно опирался и на свое знаменитое письмо к А. Н. Майкову (16 (28) августа 1867 г.), в котором была описана баден-баденская ссора писателей, обусловленная различным пониманием ими идеологической концепции романа «Дым».

С. 42. В газетах упоминалось как-то, что в Москву в эту зиму привезли из славянских земель не одну партию бедных маленьких детей ~ Их размещают по разным рукам и заведениям. — Газета «Русские ведомости» писала в конце 1876 г. (19 дек. № 321. Отд. «Московские вести»): «Нам сообщают, что дамское отделение Славянского благотворительного комитета получило от русского посольства в Константинополе известие, что <...> 26 болгарок-сирот, отправляющихся в Москву с целью получить воспитание в русских учебных заведениях, выехали из Константинополя в Одессу. После небольшого отдыха они поедут дальше, так что приезда их в Москву должно ожидать не позже будущей недели». В начале следующего года та же газета (1877. 4 янв. № 3. Отд. «Московские вести») сообщала: «Болгарские дети, прибывшие недавно в Москву <...> помещены в Покровской общине сестер милосердия; из них 25 девушек и один мальчик. Из Константинополя до Одессы сопровождал их доктор Марконет; в Одессе супруга градоначальника, графиня Левашева, приняла в них горячее участие и постаралась обеспечить удобный путь этим детям до Москвы. В настоящее время для этих сирот <...> отведены обширные комнаты в Общине». Через несколько дней, после сведений о распределении болгарских детей по русским школам и семьям, газета сообщила: «Прибытие новых болгарских детей ожидается в скором времени; первоначально, как мы слышали, прибудут 10 детей, а несколько спустя — еще 70. Все они на первое время будут помещены в Покровской общине сестер милосердия» (Рус. ведомости. 1877. 9 янв. № 7. Отд. «Московские вести»).

С. 43. Говорят, недавно в Москву привезли еще «партию деток», от трех до тринадцати лет... — Подразумеваются толки, первоисточником

561

которых является следующая газетная информация: «20-го января, ночью, с 12-часовым поездом Смоленской железной дороги, привезены из Сербии 21 девочка и 2 мальчика, сироты от 6 до 14-летнего возраста. На станции железной дороги детей угостили кофе и одели в приготовленное для них общиной сестер милосердия платье. Затем они были отвезены в каретах в Покровскую общину сестер милосердия» (1877. 31 янв. № 29. Отд. «Московские вести»). Возраст болгарских детей, о которых сообщали «Русские ведомости» 19 декабря 1876 г. и 4 января 1877 г.— «от 9-ти до 13-ти лет» (Рус. ведомости. 1876. № 29 дек. № 328. Отд. «Московские вести»).

С. 44. ...еще пятьдесят лет тому назад появившихся. — Достоевский здесь не точен, так как «пятьдесят лет тому назад» появились в печати не пушкинские «Песни западных славян», а сборник Мериме «La Gouzla».

С. 44. Считали их так себе... — Вероятно, Достоевский имеет в виду ранний отзыв Белинского о «Песнях западных славян». В рецензии на книгу «Стихотворения Александра Пушкина», опубликованную в 1836 г., он писал: «Вообще очень мало утешительного можно сказать об этой четвертой части стихотворений Пушкина. Конечно, в ней виден закат таланта, но таланта Пушкина; в этом закате есть еще какой-то блеск, хотя слабый и бледный... Так например, всем известно, что Пушкин перевел шестнадцать сербских песен с французского, а самые эти песни подложные, выдуманные двумя французскими шарлатанами — и что ж?.. Пушкин умел придать этим песням колорит славянский, так что, если бы его ошибка не открылась, никто и не подумал бы, что это песни подложные. Кто что ни говори,— а это мог сделать только один Пушкин!» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953. Т. 2. С. 82). Но позднейшие оценки Белинским «Песен западных славян» были безоговорочно высокими. Так, в рецензии «Библиографические и журнальные известия» он писал о Пушкине: «Подделка двух французов заставляет его взяться за народные песни Сербии,— и он создает ряд песен, дышащих всею роскошью дикой поэзии дикого народа» (там же. Т. 7. С. 36). И далее, в статье пятой о Пушкине: «„Песни западных славян“ более, чем что-нибудь, доказывают непостижимый поэтический такт Пушкина и гибкость его таланта. Известно происхождение этих песен и проделка даровитого француза Мериме, вздумавшего посмеяться над колоритом местности. Не знаем, каковы вышли на французском языке эти поддельные песни, обманувшие Пушкина, но у Пушкина они дышат всею роскошью местного колорита, и многие из них, превосходны...» (там же. Т. 7. С. 352).

С. 44. ...они взяты у Пушкина с французского, из книжки Мериме «La Gouzla»...— В предисловии к «Песням западных славян» Пушкин писал: «Большая часть этих песен взята мною из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года, под названием „La Gouzla, ou choix de Poesies Illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et l`Herzegowine“ («Гузла, или Сборник иллирийских стихотворений, собранный в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцоговине».— Ред.) Неизвестный издатель говорил в своем предисловии, что, собирая некогда безыскусственные песни полудикого племени, он не думал их обнародовать, но что потом, заметив распространяющийся вкус к произведениям иностранным, особенно к тем, которые в своих формах удаляются от классических образцов, вспомнил он о собрании своем и, по совету друзей, перевел некоторые из сих поэм, и проч. Сей неизвестный собиратель был не кто иной, как Мериме...» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л., 1948. Т. 3. С. 334).

562

С. 44. ...книжки, сочиненной Мериме, по его собственному призванию, наобум, не выезжая из Парижа. — В письме к другу Пушкина С. А. Соболевскому (1803—1870), помещенном Пушкиным в предисловии к «Песням западных славян», Мериме писал: «Гузлу я написал по двум мотивам,— во-первых, я хотел посмеяться над „местным колоритом“, в который мы слепо ударились в лето от рождества Христова 1827. Для объяснения второго мотива расскажу вам следующую историю. В том же 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом по карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию,— разумеется, на карте — где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Триест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и эта „несравненная скорбь“, как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать наше путешествие, продать книгопродавцу и вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу по путешествию пять или шесть переводов <...> Вот мои источники, откуда я почерпнул этот столь превознесенный „местный колорит“: во-первых, небольшая брошюра одного французского консула в Баньялуке <...> Затем я прочел главу: „De’costumi dei Morlachi“ (О нравах Морлаков) из „Путешествия по Далмации“ Фортиса. Там я нашел текст и перевод чисто иллирийской заплачки жены Ассана-Аги; но песня эта переведена стихами. Мне стоило большого труда получить подстрочный перевод, для чего приходилось сопоставлять повторяющиеся слова самого подлинника с переложением аббата Фортиса. При некотором терпении я получил дословный перевод <...> Вот и вся история. Передайте г-ну Пушкину мои извинения. Я горжусь и стыжусь вместе с тем, что и он попался и пр.» (Там же. С. 335—336, 1310—1311).

С. 44. Этот преталантливый французский писатель... — Эта характеристика дарования Мериме перекликается с пушкинской характеристикой в предисловии к «Песням западных славян»: «...Мериме, острый и оригинальный писатель, автор „Театра Клары Газюль“, „Хроники времен Карла IX“, „Двойной ошибки“ и других произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы». (Там же. С. 334).

С. 44. ...впоследствии senateur чуть не родственник Наполеона III... — В 1830 г. Мериме подружился с графом М.-Ф. де Монтихо и его женой, дочь которых Евгения (1826—1920) стала впоследствии женой Наполеона III и императрицей Франции (с 1853 по 1870). Евгения питала к Мериме сердечную привязанность и относилась к нему, как к отцу. Мериме пользовался личной дружбой и самого императора. В звание сенатора Мериме был возведен в 1853 г.

С. 45. Я бы тем высокообразованным сербам, из которых многие столь недоверчиво смотрели нынешним летом на русских...— В печати неоднократно указывалось на то, что главная причина недоверия к русским со стороны интеллигентных сербов — образование, полученное последними в Западной Европе и, как следствие этого,— крайняя скудость или тенденциозность их представлений о России. Так, например, В. П. Мещерский в цикле очерков «На пути в Сербию и в Сербии» писал об Иоване Ристиче, министре иностранных дел Сербии: «...Ристич — цветок парижской цивилизации; следовательно, его понятия о России — не шире и не глубже всякого образованного и умного француза, который знает, что есть большая земля, именуемая la Russie, что в этой земле

563

был Pierre le Grand, потом Alexandre Premier, потом Nicolas et Sevastopol и что, затем, в этой Russie есть des cosaques. По своему положению министра иностранных дел в Сербии Ристич, как умный человек, успел кое-какими отрывочными сведениями заткнуть чересчур большие пробелы в россиеведении, но, все-таки, он остался, относительно России, умным парижанином, кое-что знающим sur le православие, et le славянский мир, en general и больше ничего. Значит, винить его в том, что он не может питать к России никаких серьезных чувств, нет возможности. Скорее мы виноваты в том, что мы не предвидели событий сегодняшних, не позаботились вчера о том, чтобы Ристичи воспитывались для Сербии в России, а не в Париже» (Гражданин. 1876. 1 ноября. № 36— 37. С. 907).

С. 45. ...судя по ходу дел, вряд ли сербы скоро узнают этого неизвестнейшего из всех великих русских людей... — Достоевский, возможно, обратил внимание на следующее замечание Мещерского в его книге «Правда о Сербии» (СПб., 1877): «Интеллигент сербский наивно глупо и дерзко верит, что русские — Пушкин и Карамзин, перед ним, мальчишки, неучи и ученики <...> Серб, который с вами заговорит по-русски,— вы это видите по лицу его,— дает вам понять, что он делает вам большую честь» (с. 373).

С. 45. ...которому до сих пор не могли мы еще собрать денег на памятник... — Мысль о сборе средств на памятник Пушкину возникла в 1860 г. в среде бывших воспитанников царскосельского Лицея в связи с пятидесятилетним юбилеем Лицея. В 1870 г. был образован специальный комитет по постройке памятника. Работа по сооружению памятника, открытого в Москве на Тверском бульваре лишь 6 июня 1880 г., была поручена скульптору А. М. Опекушину (1841 —1923). Газета «Московские ведомости» писала: «По словам „Нового времени“, модель памятника Пушкину, изготовленная художником Опекушиным и исправленная им по замечаниям экспертов, недавно удостоилась высочайшего одобрения и скоро будет выставлена для публики. Комитет в настоящее время приступает к заключению контрактов на предстоящие работы, которые будут производиться в Москве под наблюдением как г-на Опекушина, так и опытного архитектора, и, вероятно, начнутся не позже наступающей весны. Собранная сумма с процентами составляет с лишком 80 000 рублей» (Моск. ведомости. 1877. 22 февр. № 44. Отд. «Последняя почта»).


Батюто А.И., Берёзкин А.М. Комментарии: Ф.М.Достоевский. Дневник писателя. 1877. Февраль. Глава первая. I. Самозванные пророки и хромые бочары, продолжающие делать луну в Гороховой. Один из неизвестнейших русских великих людей // Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1995. Т. 14. С. 560—564.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2019. Версия 3.0 от 27 января 2017 г.

Загрузка...
Loading...
Loading...
Loading...