Глава 10

Павлушу все эти походы к таинственным и великим интеллектуально, и даже духовно, успокоили, но внутри все равно сидел нехороший, подозрительный, точно с двумя головками, червь. Не наш этот червь был, а, скорее, потусторонний. Поэтому порой, когда находило, Павлуша внезапно для окружающих срывался. То старушку, пенсионерку одинокую, в троллейбусе в щечку поцелует: мол, молодая еще, нам время нипочем, с его бегом. То, наоборот, на какого-нибудь ребеночка годовалого в колясочке так кинет взглядом, что тот уйдет в себя...

Но все-таки сдвинул его со спокойствия не старушка, не младенец, а звонок Безлунного.

— Нехорошо, Паша, успокаиваться, нехорошо, — задребезжал в трубке старчески-надрывный голос Безлунного. — Одни только покойники успокаиваются, а ты у меня вон какой прыткий: боле чем на четверть столетия назад забежал. То ли еще будет...

Павел рявкнул и повесил трубку. Но уже водоворот мыслей захватил его.

Три мысли особенно назойливо выплывали из этого водоворота: о Вере, о сыночке и о родителях.

Перед родителями он чувствовал себя виноватым: зачем, хоть и не разобрался, выбил зубы папаше, да к тому же еще до своего появления на свет. Отец тогда, наверное, все-таки почувствовал что-то неладное, возможно, это заело его, оттого и скончался рано.

“О сыне ничего не знаю, — думал Павел, — но если встречу — поклонюсь, просто от нервов или от безумия. Верочка — тоже

в могиле. Как и где искать? С другой стороны, все, что было, что прошло, по-прежнему вертится на каком-то своем уровне, пока высшие силы не смахнут эту Вселенную вместе с ее бредом. Так почему же опять не заглянуть туда, в прошлое, встретить Веру, поцеловать в щечку, объясниться, как и что, предупредить, чтоб не хворала. Да и папаше неплохо было бы принести извинения. Только поверит ли, если явлюсь?”

Тут как раз опять звякнул Безлунный: по-стариковски беспокоился о своем подопечном. Павлуша, к тому же хлебнувший с горя стакана полтора водки, попросился назад. Безлунный долго хохотал, словно лопнувший бегемот.

— Ах, какие вы сладкие у меня, — бормотал он сквозь смех. — Но ведь такие нарушения Божественной гармонии случаются не часто, даже в наше время, дорогуша... Не я ведь нарушитель-то. Я только знаю, направляю вас, недоумков, — туда, в дыру... Терпение, потерпите чуток, молодой человек...

— Старик, ты лучше, чем звонить, пришел бы ко мне, попили бы чайку... с вареньем...

И Павел опять повесил трубку. Втайне-то он вовсе не хотел туда, в дыру, боялся, но главная причина страха была не в том, например, что не возвратишься, нет, он до судорог страшился встретиться в прошлом с самим собой, лицом к лицу. И, хотя гипотеза о Высшей Душе, как о Боге (или, на худой конец, Его подобии) могла бы примирить с чем угодно, но Павел, во-первых, почему-то не совсем верил в такую мощь собственной души, во-вторых, чувствовал, что в любом объяснении “такого” феномена всегда может быть что-то не то, и потому порой он думал только об одном: бежать. Бежать и от прошлого, и от настоящего! Почему-то иногда, но с опаской, хотелось бежать в будущее, потому что там можно было бы окончательно пропасть, но в эдаком, высшем смысле. И, наконец, удовлетворить возрастающее тупое любопытство: что будет со всей этой планетной и ее тревожными, нередко убивающими друг друга, обитателями?

Егорушка, посещая друга, журил его за все это, за слабость человеческую, грозился опять насторожить Марину. Но сам плакал, пил, и утверждал, что, наоборот, не боится встретиться с собой физически, никакого взрыва и распада единства-де не будет, невозможно и сумасшествие, потому что они подготовлены, но хочет он видеть себя не в прошлом, а именно в будущем. И скорее, даже в совсем далеком будущем, перед концом всех времен и начал, но еще в виде существа... увидеть, подмигнуть, хлопнуть по брюшку и спросить: как дела? гибнем? не получается? Если да, может, сбежишь к нам, в двадцать первый век, вместе гулять будем, как безумные, все разнесем... Так говорил Егорушка...

Павлик щурил глаза, улыбался, и лез целоваться с пьяным другом. Но свое не оставлял. Говорил, что все-таки нырнет, спасет Веру, и получится другой вариант того, что прошло и неизменно. Подшутить надо над этими высшими законодателями мира сего, — бормотал он.

В конце концов все выстроилось в одну точку: найти сынка. Он, выпавший из времени, с умом, расщепленным провалом последовательности, наверняка что-то подскажет своему фантастическому папаше. Тем более сыну-то чуть-чуть постарше его, Павла, глядишь. И если бежать в будущее — думал Павел, — то уже вовсе не затем, чтобы встретить себя, не дай Бог, а просто, чтоб вперед, вперед и вперед. К концу начал... И сынка обязательно надо прихватить с собой, ему сподручней... Но как найдешь такого сынка?

И вдруг в один незаметный, дождливый день, когда солнце стыдилось светить, Пашу осенило.

— Да что же это я... — хлопнул он себя по лбу, сидя за чашкой бульона в кафе. — Ведь тетя Тамара-то не ушла от нас никуда, тута она.

Тетя Тамара была Павлу почти троюродной родственницей, но отношения были теплые. И Павлуша сразу же побежал к ней, прямо из кафе, не позвонив, бегом, бегом, словно в будущее.

Остановился перед заспанным жилым домом, пятиэтажкой, разваливающейся на ходу, но квартира у Тамары Ивановны была большая, обставленная по-теплому, по-древнему, с антиквариатом и запахом хорошего кофе, с мягкими креслами и позолоченным самоваром.

— Тетя Тамара, я к вам, сгоряча, — объявил Павел, входя.

— Входи и иди вглубь. К столу, в кресло...

Тамара Ивановна, располневшая дама лет сорока с лишком, белая от изнеженной жизни, уселась рядом. Она пила кофе с пирогами и продолжала его пить. Пирогов было много, и на долю Павла вполне хватало, но он нервически не притронулся.

— Сыночка ищу, тетя Тамара. Помоги, — заявил он.

— Где и когда ты нашалил?

— Где — плохо помню, а когда — сказать страшно... Давно. Тетя Тамара в ответ только подмигнула Павлу.

Но он надеялся на нее, беря грех на себя: Тамара Ивановна была на редкость способна к экстрасенсорике и прочим банальным видениям, но практиковала редко — а что касается черной магии, то конечно, ни-ни, этого Тамара Ивановна сторонилась как могла и ярко осуждала. Зато кое в чем другом была мастерица.

— Приметы есть? — певуче спросила Тамара Ивановна.

— Ну какие там приметы! Боюсь, на меня-то не похож. Тетя Тамара бросила на Павлушу прозорливый взгляд.

— Ну хорошо, ради твоего отца попробую. Все-таки браток он мне был, хоть и двоюродный. Давай-ка с тобой медленно порассуждаем, — и Тамара Ивановна отрезала ему и себе по куску слоеного пирога.

— Скорее, скорее! — чуть не взвыл Павел.

Тетя Тамара еще раз внимательно вгляделась в Павлушин глаз. В левый, конечно.

— Тише, тише, Павлуша, — проверещала она. — Я тебе скажу прямо, ты не обижайся, знаешь ведь, что я к тебе

благосклонна, так вот: когда твоя мать рожала, я братцу своему, а твоему отцу говорила: непутевый будет паренек у тебя, непутевый...

— А что так?

— Да я карты свои, особые, в день твоего выхода на свет разложила... Ужасть, Паша, ужасть, что выпало. Но ты не волнуйся, сейчас ты на пути к правде, не бойся. А тогда — хоть святых выноси. Но не подумай только, что в смысле мирового зла, чертей, Черного Козла и так далее. В этом плане было смирно.

— А в каком же буйно?

— В странностях и непонятности. Я тогда братцу не говорила, а тебе скажу: по картам и другим моим данным выходило, что ты, Павлуша, своему родному отцу однажды, извини, морду в кровь разнесешь. Вот что выходило, к примеру. И таких странных случаев на твоем пути я обнаружила тогда много...

— В чем же странность этого случая? Мало ли, бывает же, что и самые родные дерутся.

— Да странность, Павлуша, в том, что ты ему набил морду, прости за выражение, когда еще младенцем был. Ну, по моим картам выходило, что тебе должно было быть в то время недели две-три, а то и значительно меньше... То-то, мое дитятко...

Павел так устал все время напрягаться и встречать на каждом шагу “необычное”, что среагировал на такие прозрения довольно вяло.

— И странно, что примерно в это время твоему отцу действительно в кровь лицо разбили, но, конечно, не ты, а какой-то незнакомый тип, баловень судьбы, — на гулянке. Вот какие бывают совпадения или несуразицы.

И тетенька так пристально посмотрела на Пашу, что на этот раз ему стало не по себе. “Ну что ж, — вздохнула она, — что было, то прошло, сейчас, ты взрослеешь, Павел, и вижу, что идешь ты по правильному пути. А об сынке твоем я крепко подумаю, вдруг что-нибудь да найдем. Никаких примет не надо. Я другой способ применю.

— А сколько ждать-то? — загрустил Павел. Тетя округлила глаза.

— Чего ты такой торопливый-то стал? За скоростью света гонишься?

— Снять надо одну тоску.

— Ты мне скажи, ты из любви его ищешь или по любопытству, какому-то необычному любопытству, я бы сказала? Или страдаешь по нем?

— И так и так.

— Ну, если и так и так, то приходи завтра, торопыга. Ох, и нескучная ночь мне сегодня предстоит...

И Далинин пришел “завтра”. Хозяйка встретила его обескураженно и озабоченно... Усадила на сей раз за самовар. Такое же мягкое кресло, в котором утонешь. Только кот у самовара — получерный, огромный и ласковый, как медведь.

У Тамары Ивановны даже голубые жилки на шее нервно дергались.

— Вот что я тебе советую, — сказала, — не ищи ты его. Не то, что беда тебе от него будет, но намного хуже. Он жив. А большее от меня скрыто. И могу только добавить: если встретишься с ним и тебе повезет, будет большая удача, которая всю жизнь твою перевернет. Но риск великий. Понимаешь? Так сказал мой Наблюдатель.

— А сынка-то как искать?

— Это от меня закрыто. Видно, защищен он. Или просто не надо людям про него знать. Не лезь ты в это дело, Паша. Если свыше угодно, — тетя Тамара закатила глаза, — то он сам тебя найдет, будь ты хоть в луне.

— Но он жив? Это ты точно можешь сказать?

— Клянусь, жив. Пущай мне три дня наливочки малиновой не хлебать, если я ошиблась... Говорю: жив.

Паша хлебнул два стакана этой самой наливки, напился чаю, поцеловал кота, а потом и тетю Тамару в лоб — и утек...

— Жизнью своей не дорожишь, Паша!.. Смотри! — и не связывайся... — на прощанье взвыла ему тетя Тамара, когда он уже спускался по облеванной парадной лестнице вниз.

В смятении на другой день он помчался, по старому обычаю — без звонка, к Корнееву. Егор, не в пример Далинину, в меру толстенький, но с глазами более нездешними, чем у Паши, незамедлительно открыл дверь. То, что Павел увидел, заставило его чуть не подпрыгнуть от радости. За столом, в гостиной, сидели Артем Глубоковский и Марина. “Одно к одному”, — подумал он.

И сразу же выложил, что было на душе.

Тут уж Артем неожиданно вспылил. (Марина же была, напротив, совершенно молчалива в этот вечер, сдержанна, и взгляд ее был направлен внутрь себя. Что-то, видимо, происходило в ней свое.)

Артем даже встал с дивана.

— Ну, мальчики, вы совсем с ума сошли... Все-таки, я гляжу, встречи с великими не подняли вас... Один целый час мне говорил, что хочет видеть не будущее, а Себя в будущем, перед концом всех миров... А ты, Павел, вознамерился сбежать туда, ну может, в недалекое будущее... Или в прошлое, за своей Верой... Еще не определился, мол, там видно будет.

— Егор, — продолжал Глубоковский, — ну зачем видеть, узнать себя в этих новых формах, в “будущих” оболочках... Неужели тебе не надоели эти одежды здесь. (Ведь принципиальной разницы не будет). Войди, будь своим вечным бессмертным Я, а не этими... прыгунами... Неужели вечное, абсолютное Я хуже этих временных будущих, прошлых, позапрошлых?! Сколько можно кувыркаться от рождения к смерти, от смерти к новому рождению. Даже самая длительная высшая жизнь здесь в творении, в космосе — не вечная в подлинном абсолютном смысле...

— Легко сказать: будь своим скрытым божественным Я, Атманом, — ответил Егор и тоже встал и заходил по комнате. — Даже в нашей великой старшей сестре, в Индии, — это доступно единицам. Я не Буранов и не Шанкара, чей храм стоит в

Индии. Так что, во-первых, я, все еще не готов. Во-вторых, Артем, неплохо было бы понять, чем все эти миры, все эти создания, удаленные от Бога, от Абсолюта, кончат. И чем кончу я, если не войдем в Абсолютную Реальность. Может быть, в мире лежит некая величайшая тайна, истинная причина появления его, пока недоступная. А не просто — мир, всего лишь препятствие, помеха, мешающая войти в Божественное...

Вот тут-то наконец разговор прервала Марина.

— Хватит, мальчики, — резко сказала она. — Приглашаю вас, Павел, Егор, на пир... не во время чумы, а во время высшего бреда. Пир назначен в том подвале, где проживают мои бродяги, бомжи, шептуны, трупы, нарциссы...