Глава 33

Дней пять Павел никак не мог напасть на след Никиты, найти его, и слегка нелепое волненье за судьбу старика владело им.

“Хоть из будущего, а все-таки человек”, — провиделось Павлу во сне. Безлунный не давал о себе знать. Да и его, по существу, никто не знал: найти Тимофея Игнатьича было несравнимо труднее, чем Никиту: ни адреса, ни телефона, и фамилия явно не отсюда, не из мира сего. Ни в каких справочниках, ни даже в энциклопедиях его тоже нет. О Рене Геноне хоть можно узнать из книг. А о Тимофее Игнатьиче — откуда? Общение было, в основном, по телефону. “Сам” на вид избегал показываться. Марина, и та видела его всего раза два. Говорят, что порой ночью приходит. (А к Павлу один раз приходил, тяжело вспоминать.) И Павел загрустил: к кому обратиться, где Никита?

Наконец вдруг мелькнула мысль позвонить хохотушкину, Бореньке (“Как это я о нем забыл!”) Тот откликнулся: приходи. По дороге в голове Павла периодически возникали обрывки стихов:

И когда уже подходил к дому, вылезло другое стихотворение:

Дальше Павел не мог припомнить, но ждал ли Боренька “доверчивых уток” — было непонятно. Неизвестно было — и бродил ли он по дворам, тем более глобально одинокий.

Боренька, открыв дверь, встретил Павла истерическим хохотом.

— Никиту потеряли? — спросил он, корчась от смеха на диване.

Павел терпеливо ждал, когда кончится припадок, выпил даже воды, осмотрел комнату. Она, низкая, темная, заваленная хламом, показалось ему еще более мрачной, чем в первое посещение.

Наконец хохот кончился, глаза Бореньки наполнились ужасом, он подсел к Павлу и, заглянув ему в глаза, открыто сказал:

— Добром это не будет. Не ловите его. Он сам меня поймал. Ну ладно. Скажу. Смех все сгладит и убьет, — глаза Бореньки расширились. — Его стало тянуть...

— Тянуть? Куда?

— Сразу после приезда из вашего “гнезда” пришел ко мне и попросил с ним съездить. Я и не спрашивал куда, разве такого человека можно спросить: куда мы едем?.. Куда-нибудь да приедем, на тот свет какой-нибудь в третьей степени. Хорошо, поехали, — продолжал Боренька. — Приезжаем на окраину Москвы, кругом — дома, непонятно, строятся или просто так; вдалеке — заброшенный дом, недостроенный, видно, бросили. Рядом холмик, камень. Никита туда идет и все повторяет: “Помню... помню... Но как все изменилось...”

— Так и сказал, по-человечьи? — недоверчиво спросил Павел. — Не преувеличиваете?

— Почти так. Ручаюсь. И вот стали мы бродить внутри этого строения. Никита уже по-своему что-то бормочет, но не плачет...

— Почему ж он должен плакать?

— А как же? Воспоминания. Может, он пять тысяч лет вперед это место посетил, а сейчас его узнал. Я бы и то заплакал. Может, он с любовью своей здесь пять тысяч лет вперед повстречался. И загрустил. Хотя, конечно, какие тогда, через пять тысяч лет, женщины будут — сказать трудно... А похоже... что он еще раньше, до

приезда на вашу дачу, это место посетил, но не признал его еще до конца, смутился, и вот решил еще раз проверить...

— Вы-то при чем?

— Да разве Никиту поймешь, — развел руками хохотун. — Может, и при чем. Я в его ум влезть не могу.

— И что дальше?

— Ну, кажется, он там сейчас и поселился. Может, и грустит, но по-своему, не по-нашему.

— Как же он по-своему, не по-нашему грустит?

На этот вопрос Боренька вдруг опять дико захохотал, замахал ручками, упал на диван и раздалось:

— И не спрашивайте, Павел, не спрашивайте!

Больше Боренька вымолвить ничего не смог. Павел терпеливо ждал, даже взял книжку и стал читать.

Боренька кончил и опасливо взглянул на портрет Достоевского.

— Сведете в заброшенный домик-то? — прямо спросил Павлуша.

— Сведу, сведу, куда от вас денешься. Смех все сгладит и убьет, — повторил Боренька.

А между тем в Юлиных поисках произошли коренные изменения. Собственно, никаких изменений не произошло: он просто попал в тупик. Никиты не было. Но вдруг раздался звонок (Юлий ведь где-то жил “постоянно”), и Крушуев Артур Михайлович вызвал его к себе.

— Я к тебе, Юля, как отец родной, — сокрушался Крушуев Артур Михайлович (при слове “отец” Юлик Посеев вздрогнул). — А ты вон какой растяпа. Старичка поганого, но вредного не можешь найти!

Юлий тупо развел руками.

— Провалился старик!

— “Провалился”, — передразнил Крушуев. — Пришлось на тебя сверхъестественный ресурс тратить. К Зоре

обратиться... Не люблю я ничего сверхъестественного, — поморщился Артур Михайлович, — но цель оправдывает средства. По сверхъестественному — сверхъестественным! — вдруг взвизгнул он.

Юлий воспринял это как должное.

— И вот что обнаружила Зоря, она же у нас исключительная экстрасенска, напряглась и нашла. Смотри, — и он показал Юлию план, рисунок с какими-то домами...

— И что? — выпучил глаза Юлий.

— “И что?” — опять истерично передразнил Крушуев. — Смотри, здесь даже улица и номер дома обозначены... А рядом с ним — дом без номера. Зоря сказала: полуразрушенный. Вот в нем сейчас Никита и прячется. Бери топор, беги и не опоздай.

— А ты проверял, Артур Михайлович? — грубовато и почему-то недоверчиво спросил Юлий. — Может, она ошибается?

— Цыц! — прикрикнул Крушуев. — Чтоб Зоря ошиблась! Она или отказывается, а когда берется, никогда не ошибается. Это ресурс что надо!

— А зачем мне топор, Артур Михайлович? — упрямо удивился Юлий. — Я его, как обычно, руками задушу.

— Как хочешь. Я пошутил. Это уж твое дело, — задумчиво ответил Крушуев. — Завтра же и поезжай. Не тяни кота за хвост, смотри у меня.

— Да разве я когда тянул, — слегка обиделся Посеев. — Я человек прямой, искренний. Не то что: то так, то сяк. Мол, то убью, а то нет. Я свой путь знаю.

Помолчали. Опять задумались.

— А как вообще-то дела у нас? — спросил Юлий.

— Плохо, сынок, плохо. По нашим данным, в Москве и Питере нарождается много нехороших младенцев.

— Каких это “нехороших”? Сволочей?

— Именно. Прут будущие таланты, ясновидцы, мистики, философы* святые, просто с необычайными способностями, вообще

какие-то исключительные младенцы появились. Даже трудно сказать, в чем необычном они себя проявят.

— Вот это да! Не ожидал я, — растерянно взмахнул огромными руками Юлий.

— Ученые могут появиться, причем не те, которых нам надо. Не дай бог еще писатели. А то и святые могут возникнуть...

— Так что же делать?

— Всех не передушить. Даже твоими руками, — заметил Крушуев, опасливо взглянув на уже застывшие руки Юлия с шевелящимися длинными пальцами. — Здесь нужно что-то глобальное придумать... Если б была наша власть, мы бы все окарикатурили, или в примитив превратили, или высмеяли бы по телевизору, по масс-медиа: и культуру, и науку, и философию, и литературу, и религию... все, все. В обезьяний шутовской круговорот бы пустили, Бога бы в развлечение превратили, как в американском Диснее... Жизнь стала бы так проста, как в Макдональдсе.

— Мне трудно понять, но это, наверное, самое лучшее, — выдавил из себя Юлий.

— Что тут понимать-то, Юлий? — с укором сказал Крушуев. — Другое дело, что у нас в стране это не пройдет. Народ не тот. В Макдональдс сходят, а жить и думать будут по-своему. Его ничем не прошибешь. Это уже проверено... Нет, здесь надо что-то еще более изощренное.

— Умом-то, конечно, что тут понимать, Артур Михайлович, картина ясная, — возразил Юлий. — Я сердцем этого не понимаю. Мое дело — душить, а не думать. Хотя я часто задумываюсь. Не по своей воле. Я ведь тоже особый, хоть мы против всех особенных каких-нибудь боремся.

Крушуев бросил подозрительный взгляд на Юлика.

— Что ж в тебе такого особенного? Человек как человек. Звучит гордо, как говорят.

— Да я так, шучу тоже, Артур... Мне, порой, бывает полезно пошутить, — вздохнул Юлий. — Конечно, я звучу гордо.

— Ну вот так. Что ж, собирайся. Мне отдохнуть пора. Подумать.

Юлик собрался и пошел к выходу. Теперь он знал свой путь. Проходя по коридору, он обернулся и увидел в чуть приоткрытой в одну комнату двери лицо женщины с распущенными волосами. Сверкнули жесткие, с волевой точкой внутри, и в то же время ледяные, глаза. То была Зоря. “Такая даже в постели, после оргазма, убьет”, — усмехнулся про себя Юлик.