Глава XX
Появление фигуры
Вот я и закутался в китайский халат. Вот рассматриваю коллекцию безвкусицы. Вот держу палку с аметистом.
Как долго тянется время! Еще книжные лавки закрыты. Может быть, пока заняться нумизматикой или почитать трактат о связи опьянения с поэзией.
Никто не подозревает, что эта книга возникла из сопоставления слов. Это не противоречит тому, что в детстве перед каждым художником нечто носится. Это основная антиномия (противоречие). Художнику нечто задано вне языка, но он, раскидывая слова и сопоставляя их, создает, а затем познает свою душу. Таким образом в юности моей, сопоставляя слова, я познал вселенную, и целый мир возник для меня в языке и поднялся от языка. И оказалось, что этот поднявшийся от языка мир совпал удивительным образом с действительностью. Но пора, пора...
Сейчас уже одиннадцать часов. Книжные лавки открыты, из районных библиотек туда свезли книги. Может быть, мне попадется Дант в одном из первых изданий или хотя бы энциклопедический словарь Бейля...
— Милости просим, милости просим, — запел книжник. — Вас уже три дня не было видно. Вот у нас книги для вас; не угодно ли — по лесенке.
— А эти шагающие римляне, рассуждающие греки, воркующие итальянцы? Нет ли у вас случайно Филострата «Жизнь Аполлона Тианского»?
— Выбирайте, выбирайте.
— А не дорого?
— Дешево, совсем дешево.
— А где у вас археология?
— Направо по лесенке. Позвольте подставлю.
— У вас прекрасные экземпляры.
— Заботимся, заботимся, чтоб угодить покупателям.
— А давно у вас не был Тептелкин? высокого роста, почти прозрачный, с палкой японской.
— Как же, как же, знаю. Не заходил давно.
— А дама в шляпе с перьями?
— Вчера после обеда была.
— А высокий молодой человек?
— Интересующийся рисунками? третьего дня был.
— А не спрашивал ли молодой человек с голубыми глазами, со вздернутым носиком, книжек Заэвфратского?
Ночь. Внизу бело-синие снега, вверху звездно-синее небо.
Вино в бутылках я расставил на столе.
Первый пришел Тептелкин, пошел осматривать мои книги.
— Все мы любим книги, — сказал он тихо. — Филологическое образование и интересы — это то, что нас отличает от новых людей.
Я пригласил моего героя сесть.
Через час все мои герои собрались, и мы сели за стол.
— Знаете, — обратился я к неизвестному поэту, — я за вами и за Тептелкиным как-то следил ночью.
— Вы за нами всегда духовно следите, — прервал он и посмотрел на меня.
— Мы в Риме, — начал он. — Несомненно в Риме и в опьянении, я это чувствовал, и слова мне по ночам это говорят.
Он поднял апуллийский ритон.
— За Юлию Домну! — наклонил он голову и, стоя, выпил. Ротиков элегантно поднялся:
— За утонченное искусство!
Котиков подпрыгнул:
— За литературную науку!
Троицын прослезился:
— За милую Францию!
Тептелкин поднял кубок времен Возрождения. Все смолкло.
— Пью за гибель XV века, — прохрипел он, растопырил пальцы и выронил кубок.
Я роздал моим героям гравюры Пиранези.
Все погрузилось в скорбь. Только Екатерина Ивановна не понимала.
— Что вы такие печальные, — вскрикивала она, — что вы такие невеселые!
Печь сверкала, выбрасывала искры. Я и мои герои сидели на ковре перед ней полукругом.
Ротиков встал.
— Начнемте круговую новеллу, — предложил он.
Я поднялся, зажег свечу.
— Начните, — сказал я. .
— Меня с детства поражала, — сев в кресло, начал он, — безвкусица. Я уверен, что она имеет свои законы, свой стиль. Однажды мне сообщили, что одна бывшая тайная советница продает обстановку своей комнаты. Я поспешил. Вообразите бывшую курительную комнату, в чиновничьем доме, турецкий диван, целый набор пепельниц, в виде раковин, ладоней, листочков, то на высоких, то на низких столиках, пуфы, неизвестно для чего оставшийся письменный стол. Стены, украшенные изображениями актрис парижских театров легкого жанра. Поклонившись, я вошел. На диване очаровательное создание пело и играло на гитаре. Его пышные синеватые прошлого века юбки, обшитые золотыми пчелами, его ноги в тупых атласных туфельках! «Вы удивительная тайная советница», — сказал я, поклонившись. «О нет, — засмеялось оно, — я юноша!» И указало мне глазами на пуф рядом с диваном. «Вам не холодно?» — спросило оно и, не дожидаясь ответа, закутало меня в кашемировую шаль.
Опустив голову, оно стало рассматривать книжку с говорящими цветами: «Время прелестной Нана, дамы с камелиями, отошло», — прервало оно молчание и расправило свои пышные волосы. — Вы пытаетесь, — сказало оно, — возродить то ушедшее, легкомысленное и беспечное время».
Неизвестный поэт сел в кресло:
— Оно все же было девушкой. Погруженное в снежную петербургскую ночь, оно провело свою раннюю юность на панели. Серебристые дома, лихачей, скрипачей в кафе и английскую военную песенку оно любило.
Неизвестный поэт улыбнулся, поднялся с кресла и подошел к огню.
Троицын сел в кресло, продолжал:
— Посмотрев на меня, оно раскрыло веер. Оно родилось недалеко от Киева в небольшом имении.
Троицын уступил место, Котиков важно сел в кресло:
— А по вечерам мать «оно» говорила о Париже, об Елисейских полях и о кабриолетах, и 16-ти лет оно убежало в Петербург с балетным артистом. Оно любило Петербург как северный Париж.
Тептелкин встрепенулся.
— Петербург — центр гуманизма, — прервал он рассказ с места.
— Он центр эллинизма, — перебил неизвестный поэт.
Костя Ротиков перевернулся на ковре.
— Как интересно, — захлопала в ладоши Екатерина Ивановна, — какой получается фантастический рассказ!
. Философ взял скрипку, сел в кресло, и, вместо того чтобы продолжать рассказ, задумался на минуту. Затем встал, заиграл кафешантанный мотив, отбивая такт ногой.
Тептелкин, ужасаясь, раскрыл и без того огромные глаза свои и протянул руки к философу.
«Не надо, не надо», — казалось, говорили руки.
И вдруг выбежал из комнаты и уткнулся лицом в кровать мою.
А философ, не замечая происшедшего, уже играл чистую, прекрасную мелодию, и круглое, с пушистыми усами, лицо его было многозначительно и печально.
Я подошел к зеркалу. Свечи догорали. В зеркале видны были мои герои, сидящие полукругом, и соседняя комната, и стоящий в ней у окна Тептелкин, сморкающийся и смотрящий на нас.
Я поднял штору.
Наступило уже темное утро. Уже слышались фабричные гудки. И я вижу, как мои герои бледнеют и один за другим исчезают.