Глава II
Поиски соловьиного пения

Тридцатипятилетний человек проснулся. Глаза его были закрыты. Он знал, что если только он раскроет глаза, то ему уже не удастся

345

узнать, видел он сон в эту ночь или нет, поймать быстро исчезающее, если на него вовремя не обратить внимания, сновидение. Лежать утром с закрытыми глазами он решил еще вчера, потому что он чувствовал, что больше не может жить без своего сновидения.

Он лежал неподвижно, погруженный в себя, и силился вспомнить, но вспомнить ничего не мог.

«Между тем все люди видят сны, только не всем дано запоминать их, закреплять в ощутимых образах. Не яблоки ли я видел? — думал Локонов. — Не себя ли я видел маленьким мальчиком, ворующим яблоки?»

Локонов лежал с закрытыми глазами. Сон, виденный им, волновал его.

«Что все это значит, — думал он, — что могло вызвать это сновидение?»

Но постепенно из-под этого сна выплывал другой сон. Локонов понял, что он едет в трамвае на свидание с собой и видит, что вот там, на панели, у Публичной библиотеки стоит он, Локонов, и вот из-под этого сна вырастает еще сон...

«Где же мой прекрасный сон, где же сон моей юности!» — почти воскликнул Локонов и раскрыл глаза.

«Что ж, встанем, почитаем Артемидора, — подумал он иронически. — Нет, нет, почитаем лучше о любви. Не почитать ли «II СогЬассю»1, или «Азоланские беседы» Пьетро Бембо, или «Il Corbaccio»1 2 Бальтазаро Кастильоне, или, может быть, «Картины супружеской любви» доктора Венетта, или, может быть, индусскую книгу «Кама-сутра». Но не лучше ли попасть в живое высокое женское общество?»

Локонов вспомнил, что вчера его пригласила на свое рожденье одна дама, знакомая его матери.

«Надо пойти. Наверно, там будет и молодежь, — думал Локонов. — Милые лица, задушевные разговоры. Надо окунуться в молодое женское общество».

Долго Локонов приводил себя в порядок.

На улице он открыл в своей походке нечто, что его ужаснуло. Это уже не был легкий шаг юноши.

Локонов вошел в длинную комнату, всю заставленную громоздкой мебелью. Он окинул взором комнату. Бюро грушевого дерева, старинный комод, зеркальный шкаф, портрет оперного артиста с надписью.


1 «Ворон» (шпал.).

2 «Придворный* (итал.).

346

Натоплено.

Сидят две пожилые грушевидные дамы; молоденькая, тоненькая, как хлыстик, барышня и пожилой инженер.

— Не заграничный ли у вас галстух? — после первых приветствий спросила Локонова близорукая, седая, лет пять тому назад омолодившаяся дама.

Локонов ответил, что у него галстух самый простой, не заграничный.

— Но, может быть, у вас ботинки заграничные? — спросила дама. — Подумайте, у меня в Париже остался целый сундук трофимовских туфель. У меня и сейчас есть заграничные туфли, — пояснила она, смотря на ботинки Локонова, — только я носить их не могу, пятки они до крови стирают. Как вы думаете, — обратилась она к другой пожилой даме, — что, если дать кому-нибудь их разносить, я думаю, тогда им и сносу не будет, лет пять можно будет носить? Ах, какая у вас сумочка, — повернулась она к молоденькой девушке, — наверно, заграничная, — и, не слушая ответа, продолжала: — У меня есть дивный бювар, зеленый сафьян. Не знаю, кому заказать. Работают все теперь так грубо, только кому испортят, да и замков изящных нет, а сумочка из него вышла бы модная. И вот, на днях, — обратилась она к пожилому инженеру,— была я на Николаевском вокзале. Мне страшно захотелось пить. Как они едят, как они едят, — прервала она себя, — каждую косточку обсасывают, а от компота косточки плюют прямо на стол. А я, знаете, к этому не привыкла. У меня была дивная сервировка. Вообразите, весь стол усыпан гвоздиками, резедой, розами! Бедные, бедные цветы, они вянут! На эти цветы ставились приборы, тарелки, закуски, вина.

Локонов чувствовал себя не совсем хорошо в этом обществе.

«Душа общества» продолжала:

— Еду я в трамвае, и вдруг незнакомый господин мне говорит:

«Гражданка, у вас на шляпе плевок!»

«Как мог попасть на мою шляпу плевок?» — подумала я. Но все же я сняла шляпу. И что ж вы думаете, действительно, плевок. Пришлось вытереть носовым платком. Стала я делать разные предположения, как мог попасть на шляпу плевок. Должно быть, кто-нибудь рассердился, что я сижу, а ему приходится стоять. Взял и плюнул.

Локонову хотелось молодости. Он подсел к худой, как хлыстик, девушке.

Она оживилась.

— Я работаю на «Электросиле», — сказала она. — У нас работает много иностранцев. И каждый иностранец имеет право пригласить

347

в «Асторию» двух знакомых дам. Вот, однажды, подходит ко мне иностранный инженер и говорит:

«Не хотите ли вы вместе с вашей подругой пойти со мной пообедать в «Асторию».

А я ему говорю: у меня не одна, а две подруги.

«Но, милая барышня, — ответил он, — мы ведь имеем право брать только двух дам с собой».

И вот он мне рассказал:

«Дамы, которые с нами там бывают, совсем не умеют есть. Они не знают, где нужно прибегать к помощи ножа и что вообще не следует злоупотреблять ножом, они, например, режут бефстроганоф ножом».

— Я теперь служу машинисткой, — обратилась девушка к Локонову, — но я хочу стать переводчицей и обслуживать иностранных специалистов. Это моя мечта. Как вы относитесь к этому?

Опять в ушах Локонова раздался голос хозяйки, помнившей, что следует занимать гостей.

— Подумать только, какие я подарки делала. Прислуге, например, подаришь зеркальный шкаф или кровать, просто потому, что мне не нравится.

Хозяйка помолчала.

— Подумайте, какая я непрактичная!

Локонов обвел общество взглядом визионера. Голос дамы доносился как бы издалека. Девушка, сидевшая с ним рядом на диване, казалась ему неполным созданием, ей чего-то не хватало. Ему казалось, что и всему обществу чего-то не хватает, что оно к чему-то не причастно. Он чувствовал, что он сидит в обществе, лишенном душ, обладающем только формами, как бы в плоскостном обществе.

Но тут вошла Юлия.


Конст. Вагинов. Гарпагониана. Глава II. Поиски соловьиного пения // Конст. Вагинов. Полное собрание сочинений в прозе. СПб: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1999. C.335—432.
© Электронная публикация — РВБ, 2018–2024. Версия 4.0 от 25 октября 2023 г.