III.—IV. КНИЖНОСТЬ И ГРАМОТНОСТЬ

Впервые опубликовано в журнале «Время» (1861. № 7, 8).

«Книжность и грамотность» — трактат, состоящий из двух статей, тесно связанных между собой и спаянных несколькими сквозными идеями, планомерно проводимыми Достоевским-публицистом. В первой Достоевский освещает проблемы народа и чтения для народа в теоретическом аспекте, противопоставляя свою точку зрения на них позициям «Русского вестника», «Отечественных записок» и — в меньшей степени, косвенно — славянофильским изданиям. Писатель вновь повторяет в более сжатой форме тезисы из объявления об издании «Времени» и «Введения» к «Ряду статей» об особенном (отличном от Европы) положении дел в России, обусловливающем и иные перспективы ее общественного развития: «...английских лордов у нас нет; французской буржуазии тоже нет, пролетариев тоже не будет, мы в это верим. Взаимной вражды сословий у нас тоже развиться не может: сословия у нас, напротив, сливаются; теперь покамест еще все в брожении, ничто вполне не определилось, но зато начинает уже предчувствоваться наше будущее. Идеал этого слияния сословий воедино выразится яснее в эпоху наибольшего всенародного развития образованности». Утопический элемент этой концепции очевиден: по-прежнему надежды Достоевского сводятся к формуле «путь мирный, путь согласия, путь к настоящей силе». Одновременно он вновь настойчиво подчеркнул отличие своего понимания исторического развития России от славянофильского, особенно в вопросе о смысле и значении реформ Петра I. Но главное в статье — не очередное повторение уже известных читателю «Времени» тезисов о мирном, согласном, внесословном развитии России и об исчерпанности реформ Петра I, достигших «окончательного развития». В центре статьи — размышления Достоевского о бездне, разделяющей цивилизованные слои общества и массу «простонародья», думы о том, каким образом возможно ликвидировать этот раскол. Достоевский не был одинок, обратившись к этой волновавшей его проблеме. О ней давно говорил молодой Белинский, а затем славянофилы, звавшие назад, в допетровскую Русь, казавшуюся им царством самобытности и внесословности, обвинявшие Петра I за то, что он насильно повернул Россию на «западный» путь развития, расколовший русское общество на «публику» и «народ». Этой славянофильской классификации Достоевский не признавал и в «публике» видел тот же русский народ, но приобщившийся к европейской

446

цивилизации, вкусивший плоды ее и ныне, после двухсотлетних странствий, пришедший к идее необходимости слияния с другими сословиями. Достоевский разделял мнения тех публицистов, которые трезво и реалистично смотрели на трудности, стоящие перед доброхотами-просветителями из образованных слоев общества, стремящимися перебросить мост через образованную столетиями пропасть.

Соглашаясь с публицистами «Современника» и «Русского слова» в выводах о глубине пропасти, разделяющей цивилизованное общество и народ, Достоевский в отличие от них верил в возможность союза лучшей части дворянской интеллигенции и «почвы». «Мы оптимисты, мы верим Русское общество должно соединиться с народной почвой и принять в себя народный элемент. Это необходимое условие его существования; а когда что-нибудь стало насущною необходимостью, то, разумеется, сделается».

Первая статья «Книжность и грамотность» появилась через четыре месяца после статьи «Г-н —бов и вопрос об искусстве». В период между этими выступлениями Достоевский преимущественно полемизировал с журналом M. H. Каткова (в статьях «Образцы чистосердечия», „Свисток“ и „Русский вестник“, «Ответ „Русскому вестнику“», в приложении к «Письму с Васильевского острова»). Продолжит он полемику с «Русским вестником» и в статье «Книжность и грамотность»,1 где поводом явится спор «Отечественных записок» и «Русского вестника» о народности, представляющийся Достоевскому таким же комическим недоразумением, как и дискуссия между обоими журналами о значении Пушкина. Достоевский переводит разговор о народности на разбор мнений современной литературной критики о Пушкине: полемизирует он прежде всего с Дудышкиным как автором статьи «Пушкин — народный поэт» и обзоров «Русская литература».2 Но одновременно Достоевский затрагивает ряд статей и полемических заметок Каткова: «Пушкин»; «Наш язык и что такое свистуны»; «Одного поля ягоды» 3 В «чудовищной», по определению Достоевского, статье Дудышкина, повторяя старый упрек по адресу поэта в зависимости его «Бориса Годунова» от Карамзина, Дудышкин выражал общее сомнение в его народности: «...ни один собиратель народных песен и сказок не встретил в народе пушкинского стиха. Народу до сих пор чужд Пушкин» 4 Дудышкин придавал большое значение своей статье и в февральском обзоре русской литературы обижался, что на нее «до сих пор не последовало ответа, который бы можно было назвать литературным ответом».5 В апрельском обзоре Дудышкин, обращаясь к «Времени» и «Русскому вестнику», вновь жаловался на то, что они «отошли от вопроса, предложенного нашей эстетической критике: насколько в Пушкине народного в настоящее время? Даже самый-то вопрос был не понят, а ответа, конечно, не последовало и до сих пор, хотя вот ровно уже год, как вопрос этот предложен. А вопрос был предложен прямо и, кажется, ясно: требовался ответ о народности первого русского поэта в политическом, общественном, нравственном и эстетическом


1 В том же июльском номере появится еще одна антикатковская статья Достоевского — «Литературная истерика», а в октябрьском — «По поводу элегической заметки „Русского вестника“».

2 См.: Отеч. зап. 1860. № 4; 1861. № 2, 4.

3 См.: Рус. вести. 1865. № 1, кн. 1 С. 155—173; кн. 2. С. 306—325; № 3, кн. 2. С. 281—311; 1861. № 3; 1861. № 5.

4 Отеч. зап. 1860. № 4. С. 58.

5 Отеч. зап. 1861 № 2. С. 72.

447

отношениях, потому что в наше время слово „народность“ обнимает все это» 1.

«Разве не скандал в своем роде статья Дудышкина о Пушкине, — статья, которая сама себя испугалась и поспешила умолкнуть?» — отвечал на первую статью Дудышкина автор «Письма Постороннего Критика в редакцию журнала по поводу книг г-на Панаева и „Нового Поэта“» (XXVII, 131). Имя Пушкина было священным для журнала, и уже сам вопрос о народности его творчества казался Достоевскому кощунственным. «Ему было дано непосредственное чутье народной жизни и дана была непосредственная же любовь к народной жизни. Это — вопреки появившемуся в последнее время мнению, уничтожающему его значение как народного поэта, мнению, родившемуся только вследствие знакомства наших мыслителей с народною жизнью из кабинета и по книгам, — неоспоримая истина»,— оспаривал мнение Дудышкина А. Григорьев в статье «Западничество в русской литературе, причины происхождения его и силы».2 Достоевский целиком разделял такой взгляд.

Катков воспользовался статьей Дудышкина для нападок на Добролюбова и «Современник», похвалив «Время», вступившееся за поэта. Однако и он, подобно Дудышкину, отверг народность Пушкина, прибегнув для этого к сравнению русского поэта с гениальными художниками Европы: «Дело не в личных силах того или другого писателя, а в той жизни, которой он служит органом, в той идее, которую он носит, в том значении, которое имеет его слово для человечества. Пушкин действительно выразил момент жизни нашего общества, и мы чувствуем понятные нам указания этой жизни; он, может быть, коснулся и более глубоких основ ее, которые могли бы иметь всемирное значение, но эти намеки неясны для нас самих, не только для кого-нибудь со стороны; мы сами сомневаемся и спорим об их значении».3 Эти слова Каткова вызвали одобрение Дудышкина.4

Горячо полемизируя с «Русским вестником» и «Отечественными записками», Достоевский не соглашается в вопросе о Пушкине и со словами Белинского, цитировавшимися в обзоре «Русская литература» (Отеч. зап. 1861. № 6, С. 31): «Поэзия Пушкина удивительно верна русской действительности, изображает ли она русскую природу, или русские характеры: на этом основании общий голос нарек его русским национальным, народным поэтом <...> Нам кажется, это только вполовину. Народный поэт — тот, которого весь народ знает, как, например, знает Франция своего Беранже; национальный поэт — тот, которого знают все сколько-нибудь образованные классы, как, например, немцы знают Гете и Шиллера. Наш народ не знает ни одного своего поэта, он поет себе досель «Не белы-то снежки...», не подозревая даже того, что поет стихи, а не прозу...»5 Достоевский отвергает попытки измерить народность творчества Пушкина уровнем развития читающей массы народа, как и той средой, в которой поэту суждено было жить. Полемизируя с приведенными словами Дудышкина, Достоевский утверждает, что «все политические, общественные, религиозные и семейные убеждения» своего народа не выразили ни Беранже во Франции, ни Гете и Шиллер в Германии, ни Шекспир в Англии. По Достоевскому, ошибочны вообще абстрактные рассуждения о «всеевропейском» значении этих художников: писатель


1 Там же. № 4. С. 134.

2 Время. 1861. № 3. С. 2—3.

3 Рус. вести. 1861. № 3. С. 17

4 Отеч. зап. 1861. № 6. С. 46.

5 Белинский В. Г. Полн. собр. соч.·. В 13 т. M., 1955. T. 7 С. 332

448

противопоставляет подобным рассуждениям неоспоримый и особенно показательный, с его точки зрения, факт: все они были усвоены русским образованным обществом, стали ему родными, неотделимыми от роста его общественного самосознания. Достоевский придавал огромное значение этому явлению на протяжении всего послекаторжного периода творчества; видел в органическом усвоении поэтической мысли гениев разных европейских народов ярчайшее подтверждение пластичности и восприимчивости, всеотзывчивости русской натуры. И то, что русское образованное меньшинство оказалось способным к такого рода духовному освоению европейского наследства, в глазах Достоевского являлось свидетельством его народной сущности. «Инстинкт общечеловечности», присущий вообще русскому народу, в верхнем слое общества обнаружился в интенсивном и сознательном приобщении к европейской науке и европейскому искусству. В Пушкине это стремление нашло свое наиболее полное и законченное выражение, в этом тайна и главный смысл его народности, более того — именно поэтому он явление «неслыханное и беспримерное между народами». Таков ход мысли Достоевского, объясняющий, почему он разговор о грамотности, просвещении и народности перевел в плоскость спора с Катковым и Дудышкиным о смысле и сущности творчества Пушкина.

Достоевский не ограничивается выражением несогласия с мнением современной критики о Пушкине. Избирая тот же угол зрения для анализа явлений литературы, что и во «Введении», он прослеживает по произведениям поэта этапы «русской сознательной жизни». Из произведений Пушкина в центр своих рассуждений Достоевский ставит «Евгения Онегина», но спорит и с различными толкованиями «Бориса Годунова», «Капитанской дочки», «Повестей Белкина».

Полемическое начало разбора Достоевским «Евгения Онегина» очевидно, оно указано самим автором: «Онегин, например, у них тип не народный. В нем нет ничего народного. Это только портрет великосветского шалопая двадцатых годов». Достоевского возмутили слова M. H. Каткова о Евгении Онегине и Печорине в статье «Пушкин»: «Онегин — праздношатающийся и скучающий чудак, который одним только серьезно занят — наукой любви и, по уверению поэта, достиг в ней глубокой премудрости: пустой фат, а впрочем, добрый малый, из которого могло бы выйти что-нибудь и более путное, чего уж никак нельзя сказать о преемнике его Печорине. Онегин еще только может быть Печориным, но может быть и чем-нибудь другим, а в герое Лермонтова вполне назрело нравственное ничтожество и загрубело в непроницаемом эгоизме».1 А в статье «Наш язык и что такое свистуны» Катков, поучая «Время», писал: «Мы еще продолжаем поднимать вопрос, не глупо ли поступила Татьяна Пушкина, что поставила долг выше влечения страсти и не бросилась на шею к притупленному франту, который воспылал к ней страстью, когда она стала ему недоступна».2 Отпор у Достоевского вызывает и мнение H. И. Костомарова о Пушкине и его романе: «Если у великоруссов был истинно великий, гениальный, самобытный поэт, то это один Пушкин. В своем бессмертном, великом «Евгении Онегине», он выразил одну только половину великорусской народности — народности так называемого образованного и светского круга».3 Костомаров стеной отделил друг от друга две русские народности, он считал нелогичным


1 Рус. вести. 1856. № 3, кн. 2. С. 303.

2 Там же. 1861. № 3. С. 17—18.

3 Костомаров H. И. Две русские народности // Основа. 1861. №3. С.68.

449

судить о художественной восприимчивости и фантазии русского народа по творчеству первого поэта образованного меньшинства. Дудышкин в апрельском обозрении «Русская литература» сочувственно цитировал Костомарова, приводя его доводы как аргументы, ставящие под сомнение положения статьи Достоевского «„Свисток“ и „Русский вестник“»: «...скудость великорусского воображения, которое отражается и в песне, и в изображении женщины, и в отношении любви к природе, и в понятии о любви,— составляет характеристику нашей народности, извлеченную из изысканий исторических, которые мы не можем назвать поверхностными. И та же характеристика народа, сделанная нашими критиками-эстетиками по художественным произведениям Пушкина, выходит совсем иною. Если мы будем судить о самих себе по Пушкину, как представителю лучших свойств русской натуры, наш народ окажется озаряемым громадной фантазией; если судить по всему тому, что донесла до нас старина, народ наш окажется, как уверяет г-н Костомаров, скудно наделенным фантазиею». И далее Дудышкин вопрошал: «Откуда такие противоречия?».1 Достоевский решительно отклоняет такого рода логику, считай ложным весь ход мысли и Каткова, и Костомарова, и Дудышкина от начала до конца. Онегин — «тип исторический», в его скепсисе, эгоизме, колебаниях, сомнениях отразилась целая эпоха общества: «Это первый страдалец русской сознательной жизни». Предваряя свою Пушкинскую речь 1880 г., Достоевский прослеживает этапы развития онегинского типа, разъясняя его значение и народность.

К этим мыслям восходят сопоставления Достоевским возможного будущего «настоящего простонародного поэта» с Пушкиным и его вопросы: «Разве с развитием народа исчезнет его народность? Разве мы „образованные“ уж и не русский народ?»

Онегин, в интерпретации Достоевского, отразил сильное, хотя и неопределенное движение образованного общества к «почве». Прослеживая стадии «перерождения» типа «лишнего человека» от Онегина и Печорина до Рудина и Гамлета Щигровского уезда, Достоевский резюмирует: «Они много бескорыстно выстрадали <...> В наше время прошли уж и Рудины...». Слова Достоевского — перекликаются с тезисами статьи Герцена «Very dangerous!!!»: «...Онегины и Печорины были совершенно истинны, выражали действительную скорбь и разорванность тогдашней русской жизни. Печальный тип лишнего потерянного человека, только потому, что он развился в человека, являлся тогда не только в поэмах и романах, но на улицах и в гостиных, в деревнях и городах <...> Но время Онегиных и Печориных прошло».2 Герцен вынес эти слова из «Very dangerous!!!» в эпиграф другой статьи, привлекшей особенное внимание Достоевского и редакции «Времени»,— «Лишние люди и желчевики». В ней Герцен писал, предопределяя частично содержание этюда Достоевского о типе Онегина: «Лишние люди были тогда столько же необходимы, как необходимо теперь, чтоб их не было».3 Мысли писателя о лишних людях — тоже в своем роде, как и у Герцена, их защита, но полемизирует он в статье «Книжность и грамотность» с «Русским вестником» и «Отечественными записками», а не с «желчевиками» и «Невскими Даниилами» «Современника».

Не меньшее негодование Достоевского вызвали различные суждения публицистов 60-х годов о «Борисе Годунове», и особенно о Пимене-летописце. Здесь также мнение Дудышкина берется Достоевским как крайнее


1 Отеч. зап. 1861. № 4. С. 143.

2 Герцен А. И. Собр. соч. M., 1958. T. 14. С. 118—119.

3 Там же. С. 317.

450

выражение эстетического тупоумия. «Трогательная личность Пимена,— писал С. Дудышкин,— которую вся Россия наизусть знает, как-то холодно теперь действует на нас, когда знаешь, что все наши старинные летописцы писали не без ведома царя и были летописцами царскими». 1 «А поэтическая правда? — восклицает Достоевский.— Стало быть, поэзия игрушка? Неужели Ахиллес не действительно греческий тип, потому что он как лицо, может быть, никогда и не существовал? Неужели „Илиада“ не народная древнегреческая поэма, потому что в ней все лица явно пересозданные из народных легенд и даже, может быть, просто выдуманные?» Характерно, что Достоевский совершенно обошел вопрос об отрицательном влиянии Карамзина на Пушкина, а о нем говорили в 60-х годах не только Дудышкин, но и А. Милюков в статье о «Псковитянке» Л. А. Мея 2 и даже А. Григорьев в «Народности и литературе».3 Для Достоевского «Борис Годунов», равно как «Евгений Онегин», «Капитанская дочка», «Песни западных славян», «Повести Белкина», бесспорно и без всяких оговорок подлинно народные произведения.

Проблеме чтения для народа, связанной с просветительской программой Достоевского, посвящена вторая статья «Книжности и грамотности», содержащая разбор проекта «Читальника» H. Ф. Щербины — «Опыт о книге для народа», напечатанного № 2 «Отечественных записок» за 1861 г. В журнале «Время» ранее о статье и проекте Щербины писал П. А. Кусков в заметке «Вместо фельетона». Отдавая должное добрым намерениям Щербины, он высказывал о проекте «Читальника» ряд критических замечаний, получивших развитие в статье Достоевского. П. А. Кусков, в частности, писал: «Утешительное явление, что наши таланты, наши поэты начинают приносить посильные дары жизни и обществу, и именно с тех сторон, которые прежде как-то упрямо обходились ими. Но чрезвычайно обескураживают в этой статье, например, следующие строки: «Этот отдел помещен в начале книги с расчетом, чтоб завлечь на первый раз читателя художественной приманкою поучительной мысли». В этих строках все осуждение этой книги, которая <...> прекрасно задумана, и каждый из нас прочтет ее с величайшим удовольствием от доски до доски; все прочтут <...> Только мужик <...> не купит «Читальника», потому что увидит, что там его учить хотят, что там с ним хитрят, и, как ребенок, пожалуй, обидится этим. Мужику интересны повести из нашего быта; ему интересны <...> рассказы из домашней жизни разных королей: так же ли они любят, как мы; так же ли они чего не любят, и какое они кушают кушанье, и как они разговаривают со своим кучером, и что во дворце министры говорят все это для мужика в миллион крат интереснее, чем всевозможные гигиенические и исторические сведения, и все замысловатые и незамысловатые поговорки, притчи, загадки и пословицы. <...> Рассказы о тропических странах, о борьбе людей с зверями, о тамошних бурях — все это скорее поглотит внимание простолюдина, нежели художественность поучительной мысли. Нужно попроще, пооткровеннее заохотить их читать; а потом, когда расчитаются, прочтут и остальное».4 К фельетону Кускова было присовокуплено Достоевским редакционное примечание: «В скором времени мы надеемся поместить обстоятельный разбор статьи г-на Щербины» (XIX, 213).

Интерес Достоевского к книгам для народа был в духе времени:


1 Отеч. зап. 1860. № 4. С. 71.

2 Светоч. 1860. № 5. С. 4, 12.

3 Время. 1861. № 2. С. 100.

4 Там же. № 5. С. 9—11.

451

в 1850—1860-х годах появилось множество хрестоматий, специальных народных изданий, огромное число рецензий на всю эту литературу, программных статей о просвещении крестьянства, среди которых серьезностью тона и глубиной обобщений выделялись статьи H. А. Добролюбова, Д. И. Писарева, Ф. И. Буслаева, К. С. Аксакова. Вспоминали шестидесятники и ранние попытки организации народных журналов-хрестоматий, особенно «Сельское чтение» В. Ф. Одоевского и А. П. Заблоцкого и серию рецензий на него В. Г. Белинского. Отношение Достоевского к «Сельскому чтению», как об этом свидетельствует «Село Степанчиково и его обитатели», было ироническим.

Достоевский, конечно, знал рецензии Белинского на «Сельское чтение» и не мог не обратить внимания на то, как постепенно становился прохладнее тон критика. Белинский хорошо принял первые выпуски «Сельского чтения», противопоставлял их как удачные и добросовестные опыты разным фальшивым и бульварным изделиям вроде «Воскресных посиделок». Но позже, по-прежнему подчеркивая важность дела, затеянного В. Ф. Одоевским, Белинский резко отозвался о статьях Д. С. Протопопова «Кто такой Давид Иванович, и за что люди его почитают» и В. И. Даля «Что легко наживается, то еще легче проживается»: «Такими мертвыми идеями никого не убедишь ни в чем; им никто не поверит».1 С раздражением писал Белинский о «крепостническом» языке, свойственном отдельным статьям «Сельского чтения», предваряя свою полемику с Гоголем: «...одно, что мы можем не похвалить в „Сельском чтении“,— это употребление презрительно-уменьшительных собственных имен: Ванюха, Варька, Сенька, Васька, Машка и т. п. „Сельское чтение“ должно способствовать истреблению, а не поддержанию отвратительного обычая называть себя не христианскими именами, а кличками, унижающими человеческое достоинство...» 2 Ряд позитивных и полемических положений в «Книжности и грамотности» восходит к традициям Белинского. Это и настоятельное требование верного «тона» в сочинениях для народа, чуждого высокомерия, учительства и подделки под народность, и особенно полемика с идеалистическим взглядом славянофилов. Именно с ними полемизирует Достоевский, с их идеализированным образом народа, когда пишет: «Вообще душу народа как-то уж давно принято считать чем-то необыкновенно свежим, непочатым и „неискушенным“. Нам же, напротив, кажется (то есть мы в этом уверены), что душе народа предстоит поминутно столько искушений, что судьба до того ее починала и некоторое обстоятельства до того содержали ее в грязи, что пора бы пожалеть ее бедную и посмотреть на нее поближе, с более христианскою мыслью и не судить о ней по карамзинским повестям и по фарфоровым пейзанчикам». Достоевскому чужды утопические построения «мистических философов», отрицающих реальные факты, конструирующих фантастический, идеализированный образ народа, он упрекает их в антиисторичности.

Но, разделяя многие мысли Белинского, Достоевский в то же время, следуя принципиальной линии журнала на устранение крайностей «западнических» и «славянофильских» теорий и на выработку синтетической, нейтральной программы, выдвигал тезис, который, не являясь в прямом смысле «славянофильским», несомненно был антизападническим: «А вдруг <...> народ узнает <...> что ведь и нас, обратно, он мог бы многому научить, а мы-то и ухом не ведем и не подозреваем этого, даже смеемся над этой мыслью и подступаем к нему свысока с своими указками.


1 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. M., 1955. T. 9 С. 304.

2 Там же.

452

А научить-то народ нас мог бы, право, многому; вот хоть бы тому, например, как нам его учить». Каламбурно заявленная мысль здесь кажется случайной, но введена она с умыслом и представляет собой убеждение Достоевского, вынесенное им из Сибири: впоследствии он будет ее настойчиво повторять и варьировать — вплоть до январского выпуска «Дневника писателя» за 1881 г.

Несомненно также, что Достоевский в полемике с Щербиной использовал острую и справедливую славянофильскую критику различных изданий для народа. Во всяком случае отдельные его иронические замечания по духу и тону близки к обстоятельной и яркой рецензии К. Аксакова на «Народное чтение» А. Оболонского и Г. Щербачева. Осуждение К. Аксаковым «приманок», «официального вмешательства», «наград» в деле просвещения народа 1 созвучно возмущению Достоевского предложениями Щербины дарить «Читальник» мужикам «как бы в награду за их грамотность» и распространять его с помощью начальства.

Приступая к разбору проекта «Читальника» и статьи Щербины, Достоевский отказывается судить о других книжках и проектах, как явно неудачных и не стоящих внимания. Он упоминает только оцененные отрицательно критикой «Красное яичко для крестьян» M. П. Погодина, «Народные беседы» Д. В. Григоровича, а также официально-патриотические рассказы для солдат И. H. Скобелева и повести А. Ф. Погосского, о которых тогда много писали.

«Красное яичко для крестьян» (1861) M. П. Погодина состояло из двух статей — «Слухи о решении крестьянского вопроса» и «5-е марта в Москве», с дополнением двух грамоток-обращений к народу от 24 марта и 17 апреля и разных приложений. Неестественный, фальшивый тон грамоток вызвал всеобщее раздражение. «Детским бредом» назвал слащаво-верноподданнические восторги Погодина Герцен,2 иронически отозвался о грамотках и Чернышевский.3 С резкой статьей «Новый наставник русского народа» выступил критик «Светоча» Л. Ф. Пантелеев.4 «Мы думаем,— писал Пантелеев,— что вместо всех похвал натуре русского человека, его кротости, благородной памяти за добро лучше сделал бы г-н Погодин, если б указал на факты, обстоятельства, способные вывести этого человека, действительно весьма умеренного и спокойного, из его нормального состояния, показал бы необходимость и в то же время возможность устранения таких обстоятельств, как могущих затруднить положение совершившейся реформы в жизни». «Время» также откликнулось на грамотки и статьи Погодина во «Внутренних новостях» 5 Неуклюжая проповедь российской «внесословности» вызвала сопротивление публициста журнала, вполне согласного с тезисом о коренном отличии России от Запада, с «сущностью мысли» Погодина, но тем более раздраженного неуместной иллюстрацией, способной ее лишь скомпрометировать. «Ведь если два человека имеют какой-нибудь недостаток,— уточнял обозреватель «Времени», отмежевываясь от нелепых сравнений Погодина,— только один наследственный, а другой — перенятый от соседа, то это не значит, что последний лучше первого; он только может надеяться скорее избавиться от него, и пусть он принимает целительные меры и питает в себе прекрасную надежду, а мудрому наблюдателю подобает поддерживать ее, но не забегать вперед и не восхвалять до небес красоту


1 См.: Парус. 1859. 10 янв. № 2. С. 31.

2 См.: Герцен А. И. Собр. соч. M., 1958. T. 15. С. 136.

3 См.: Чернышевский H. Г. Полн. собр. соч. M., 1950. T. 7 С. 710.

4 См.: Светоч. 1861, № 8. С. 1—17

5 Время. 1861. № 5. С. 3—6.

453

человека, хотя с временным, но еще довольно сильно бьющим в глаза изъянцем».1 Такова была позиция журнала Достоевских, и к ней отсылал писатель, упоминая в статье «Красное яичко» Погодина.

Разочарование современников вызвали «Народные беседы» Д. В Григоровича, от него — автора «Деревни» и «Антона-Горемыки» — ожидали совсем не таких плодов. Рецензент «Светоча» выражал общее мнение, отмечая, что они «не только недостойны нашего народа, но нимало недостойны и самого г-на Григоровича» 2 «„Народные беседы“ стали в некотором роде, наряду с грамотками Погодина, общественным „событием“». Достоевский присоединяется к общей реакции прессы, но не пускается в критику книжек Григоровича, просто констатируя их неудачу как неоспоримый факт.

Заметное явление в «народной» литературе 1860-х годов составили повести и рассказы А. Ф. Погосского, чем и вызвано было выделение Достоевским его имени. Произведения Погосского для солдат противопоставлялись критикой ультрапатриотическим, консервативным рассказам И. H. Скобелева, очерк о котором Д. В. Григорович поместил в брошюре «Русские знаменитые простолюдины». Достоевский пренебрежительно, мельком упомянул в статье о рассказах Скобелева. Историк и публицист M. Семевский в статье «Иван Скобелев» противопоставлял псевдонародным произведениям Скобелева «прекрасное издание г-на Погосского», считая, что тот «едва ли не первый у нас писатель, который с большим талантом соединяет необыкновенное знание солдатского быта, их воззрения, их нужды, радости и печали».3 Доброжелательно о произведениях Погосского писали В. Водовозов в статье «Русская народная педагогика», 4 В. Аничков в специальной рецензии «А. Ф. Погосский и его „Солдатская беседа“».5 Отношение самого Достоевского к рассказам Погосского не совсем ясное, вряд ли однозначное, но, несомненно, сочувственное. Поговорить «особенно» о Погосском Достоевскому не удалось. В журнале вообще не появилось специальной статьи о нем, только в сноске к обзору «Внутренние новости» извещалось как о примечательном событии: «Г-н Погосский, издатель журнала „Солдатская беседа“, объявляет, что он получил разрешение на издание другого подобного же журнала под названием „Беседа, народный вестник начального образования“».6

В статье «Книжность и грамотность» Достоевский присоединялся к демократической постановке вопроса о народном просвещении. Но его позиция не была и не могла быть адекватной воззрениям «Современника» и «Русского слова», критиков и публицистов которого Достоевский упрекал в незнании и непонимании духа народа.

Достоевский настороженно относился как к идеализации, так и к сатирическому изображению народа. С иронией пишет он о намерении Щербины преследовать разные «отрицательные стороны народа» «сатирической солью и насмешкою, выраженною в образе», но вовсе не потому, что сомневается в существовании таковых сторон народа или является противником сатиры. Он не находит оснований для Щербины брать на себя роль учителя, обличителя и исправителя нравов. Его коробит тон и незыблемая уверенность автора проекта «Читальника» в собственной


1 Время. 1861. № 5. С. 6.

2 Светоч. 1860. № 6. С. 47.

3 Рус. речь. 1861. 30 ноября. № 96. С. 693—694.

4 Отеч. зап. 1861. № 9. С. 114—125.

5 С.-Петерб. ведомости. 1860. 3 ноября. № 239.

6 Время. 1861. № 4. С. 49.

454

правоте, та легкость, с которой он берется обличать и переделывать то, что ему известно поверхностно и из книг. Вот почему Достоевский находит, что такое наивное и прямое выражение педагогической цели «скверно». Отсюда и сарказм писателя: «И вообразить не можем, как это можно нам появиться перед этим посконным народонаселением не как власть имеющими, а запросто?». Весь разбор проекта и статьи Щербины Достоевский подчиняет одному последовательно проводимому публицистическому принципу: доказывается, что благородство мыслей и побуждений автора поминутно вступает в противоречие с теоретическим, кабинетным представлением о народе. Результат такого несоответствия, доказывает Достоевский, естествен и печален: странная смесь умных и справедливых мыслей, с которыми писатель согласен, соседствует рядом с полным непониманием народных нужд, с такими рекомендациями и сонетами, которые почти сводят на нет программу просвещения народа, предложенную Щербиной. Достоевский стоит на гуманистической точке зрения, призывает к уважительному и деликатному отношению к обычаям, вере и предрассудкам народа. Просветитель, по его глубокому убеждению, должен в первую очередь обладать тактом и реальным, а не «кабинетным» знанием народа.

Статья «Книжность и грамотность» заняла видное место в разноголосой публицистике 60-х годов, с энтузиазмом обсуждавшей проблему просвещения раскрепощенного народа, приобщения его к плодам цивилизации — науке и искусству. Бесспорен гуманистический и демократический дух выступления Достоевского, реализм и трезвость взгляда писателя, во многом обусловленные его личным жизненным опытом. Закономерно, что в статье также много говорится о трагической поре жизни писателя: «Книжность и грамотность» многими деталями, наблюдениями, выводами перекликается с «Записками из Мертвого дома». Воспоминания в статье — реальный и мощный аргумент, используемый автором в полемике с отвлеченно-теоретическими суждениями о народе. Они выделяют статью из множества других аналогичных по тематике публицистических выступлений тех лет. Воспоминания о собственных переживаниях в Мертвом доме оправдывают и объясняют тон Достоевского и сущность его скептической, но лишенной в то же время пессимистических оттенков позиции. Они привносят в статью ноту подлинного драматизма, лирической взволнованности. «Простолюдин будет говорить с вами, рассказывая о себе, смеяться вместе с вами; будет, пожалуй, плакать перед вами (хоть и не с вами), но никогда не сочтет вас за своего. Он никогда серьезно не сочтет вас за своего родного, за своего брата, за своего настоящего посконного земляка. И никогда, никогда не будет он с вами доверчив». Воспоминания, наконец своим реальным, трезво-скептическим содержанием независимо от воли автора статьи противостоят тем утопическим иллюзиям которые как и многие его современники, Достоевский испытывал в год объявления высочайшего манифеста: «...правительство <...> до половины завалило ров разделявший нас с народом, остальное сделает жизнь и многие условия, которые теперь необходимо войдут в самую сущность будущей народной жизни».

Статья вызвала разноречивые отклики в печати. Публицист «Русской речи» во «Внутреннем обозрении», отдавая должное знанию автора «Книжности и грамотности» народа, находил в то же время содержание в целом «замечательной» статьи неясным, терминологию Достоевского — неопределенной.1 Статья Достоевского и фельетон П. Кускова вдохновили


1 Рус. речь. 1861. 10 авг. №64. С. 188. Как свидетельствуют записные тетради Достоевского (1861), он обратил внимание на эту рецензию.

455

и критика «Светоча» на большую статью об изданиях для народа, из которых преимущественно разбирается «Опыт о книге для народа» Щербины.1 Статья критика «Светоча» развивает почти все главные тезисы «Книжности и грамотности», оттуда заимствуются оценки, тон и идеи. А. С. Суворин в письме к M. Ф. де Пуле 27 декабря 1861 г., отрицательно оценивая критический отдел «Времени» в целом («вельми слаб»), выделяет, однако, статьи Достоевского: «...что-то новое только и есть в статьях Ф. Достоевского («Книжность и грамотность»)»2 H. Ф. Щербина, по-видимому, был раздражен статьями П. А. Кускова и Ф. M. Достоевского о его проекте «Читальника» Об этом косвенно можно судить по тем резким эпитетам, которыми он наделяет журнал «Время» в письме к M. H. Каткову от 16 марта 1863 г «ловкий заискиватель», «комедиант», «петербургский зазыватель».3

Проблема народного просвещения была неразрывно связана с другой не менее важной проблемой — народознания. Этим тенденциям и требованиям времени в значительной степени удовлетворяли как статья «Книжность и грамотность», так и «Записки из Мертвого дома»: они не только стали значительным литературно-общественным явлением 60-х годов, но и реально, фактически продвинули вперед вопрос о народе. В творчестве Достоевского последующие обращения к народной теме и народным типам восходят к этим произведениям писателя. Контурно намеченная в них мысль о необходимости «преобразоваться в народ вполне» станет одной из центральнейших в «Дневнике писателя» Будет впоследствии возвращаться Достоевский и к проблеме народного чтения. В «Дневнике писателя» за 1876 г. Достоевский по-прежнему констатировал: «...в нашей литературе совершенно нет никаких книг, понятных народу. Ни Пушкин, ни севастопольские рассказы, ни «Вечера на хуторе», ни сказка про Калашникова, ни Кольцов (Кольцов даже особенно) непонятны совсем народу» (XXII, 23).

С. 88. Читать, читать, а после — хвать! — Неточно цитируемые слова Фамусова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (д. II, явл. 5) У Грибоедова: «Вот молодость!. читать!. а после хвать!.»

С. 92. «Мысль, сказанная ~ заниматься».— Цитата из обзора С. С. Дудышкина «Русская литература» (Отеч. зап. 1861. № 6. С. 45) В скобках ироническое разъяснение Достоевским главной мысли статьи Дудышкина о Пушкине.

С. 92. Герострат (Herostratus) —эфесец, сжег храм Дианы (Артемиды Эфесской) в 356 г до н. э. для того, чтобы сделать известным свое имя потомкам. Жители Эфеса запретили произносить имя Герострата, однако оно сохранилось в трудах Феопомпа (IV в. до н. э.) и со временем приобрело символическое значение.

С. 92. Гелертер (нем. Gelehrter) — человек науки, оторванный от жизни и практической деятельности, схоласт, начетчик.

С. 92. «...может быть да, а может быть нет»... — Достоевский пародирует С. С. Дудышкина, придравшегося к следующим словам писателя из статьи „Свисток“ и „Русский вестник“: «В какой литературе, начиная с создания мира, найдете вы такую особенность всепонимания, такое свидетельство о всечеловечности и, главное, в такой высочайшей художественной форме? Это-то и есть, может быть (!?), главнейшая особенность русской мысли...» (Отеч. зап. 1861. № 4. С. 139). В том же обзоре


1 Светоч. 1861. № 10. С. 1—21.

2 Литературное наследство. M., 1973. T. 86. С. 382.

3 Там же. С. 390.

456

Дудышкин стремится доказать справедливость своей точки зрения: «...для того-то, чтоб не повторять бездоказательство этого рокового в вопросе о народности, может быть, и был задан вопрос о народности Пушкина. Может быть, это признак народности, а может быть, признак высшей художественности. <...> Может быть, может быть... скажем и мы, но эти «может быть» нужно доказать, а главное, разбить на составные части слишком сложное понятие народности, что и делает теперь наука» (там же) Далее Дудышкин резюмирует: «„Может быть“, Пушкин окажется народным поэтом больше, нежели мы с вами теперь воображаем. А может быть, он окажется меньше народным, и тогда нужно будет покориться силе научных и эстетических доказательств» (там же. С. 140) В июньском обзоре «Русская литература» Дудышкин с удовлетворением выписывает слова Каткова (см.: Рус. вести. 1861. С. 17) о Пушкине, уличая его в непоследовательной и пристрастной полемике с «Отечественными записками»: «...он, может быть (вот в этом-то и дело; отчего же вы не прочитали нашей статьи)... он, может быть, коснулся и более глубоких основ ее, которые могли бы иметь всемирное значение; но эти намеки не ясны для нас самих, не только для кого-нибудь со стороны: мы сами сомневаемся и спорим об их значении» (Отеч. зап. 1861. № 6. С. 46) Дудышкин, воспользовавшись гипотетическими суждениями Каткова, повторяет сказанное ранее в полемике со «Временем»: «Точно так же вы говорите, что Пушкин, может быть, коснулся более глубоких основ нашей жизни <...> То, что вы повторяете, сказали и мы: может быть, Пушкин коснулся глубоких основ нашей жизни, а может быть и нет; во всяком случае, это нужно доказать. Таков смысл вашей статьи, таков был смысл и нашей» (там же. С. 47). Дудышкин выделяет столь важные для него слова и в статье Гоголя о Пушкине: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть (!), единственное явление русского духа» (там же. С. 49).

С. 92. ..г-н Буслаев говорит в своей книге... — Ф. И. Буслаев (1818—1897),— исследователь русского языка, народной поэзии и древнерусского искусства, профессор Московского университета (с 1850), академик (с 1860). Речь идет о его исследовании «Исторические очерки русской народной словесности и искусства» (T. 1—2. 1861). Буслаев был постоянным автором «Отечественных записок». В глазах Дудышкина он был первым и непререкаемым авторитетом по вопросам народности и народного просвещения; Дудышкин находил в его трудах значительный шаг вперед в изучении проблемы народности по сравнению с мыслями виднейших публицистов 40-х годов, в том числе и Белинского. Дудышкин советовал в целях просвещения руководителям «Времени» обратиться к сочинениям Буслаева: «...мы просим журнал „Время“ прочесть сочинение г-на Буслаева и посмотреть, так ли это понятие о народности просто, как кажется суворовским смельчакам. Да пусть они не забудут, что г-н Буслаев не касался, или, лучше сказать, не развивал ни общественного, ни политического значения этого слова» (Отеч. зап. 1861. № 4. С. 134). Очевидно, что Достоевский здесь отвечает на совет Дудышкина. «Время» иронически относилось к немецкой «мифологической школе», представителями которой были постоянно сотрудничавшие в «Отечественных записках» Афанасьев и Буслаев. Ироническое замечание А. Григорьева об A. H. Афанасьеве, который «сочинял по Гримму богов кочерги и ухвата», вполне разделялось и Достоевским. Но в то же время журнал Достоевских не был согласен и с общей отрицательной оценкой трудов Буслаева и Афанасьева, данной «Современником» в рецензии A. H. Пыпина «По поводу исследований г-на Буслаева о русской старине» и в «Полемических красотах» H. Г. Чернышевского (1861). Так, А. Григорьев

457

в статье «Взгляд на книги и журналы, касающиеся истории русского народного быта», с удовлетворением писал о том, что Афанасьев, оставив «богов кочерги и ухвата», «добросовестно и полезно» занялся «собиранием материалов народного быта» (Время. 1861. № 4. С. 171). «Новый органический взгляд» на народность Григорьев отмечал в диссертации Буслаева (там же. С. 172).

С. 95. холодный, наружный, кантемировский или фонвизинский скептицизм. — Суждения Достоевского о творчестве А. Д. Кантемира (1709—1744) и Д. И. Фонвизина (1745—1792) восходят к мнениям Белинского, так писавшего о сатирах Кантемира в статье «Русская литература в 1840 году» (1841): «Очевидно, что сатиры Кантемира — явление чисто случайное; что дух народный в них не участвовал; что они вышли не из этого духа, не его выразили и не к нему возвратились. Одно уже иностранное происхождение их автора показывает, что они не имели в самих себе никакой необходимости, могли и быть и не быть <...> Книга приняла их в себя, в книге и остались они; их знают школы, а не общество, но и школам известны они как мертвый исторический факт, а не как живое явление, по законам внутренней необходимости возникшее из предшествовавшего ему явления и оставившее после себя какие-нибудь результаты, которые в свою очередь породили какие-нибудь явления» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. M., 1954. T. 4. С. 415).

Достоевский напоминает исторические этапы развития русской литературы С. С. Дудышкину, автору статей о Фонвизине (которую он вслед за Белинским считал «дельной») и Кантемире.

С. 96. Чего мне ждать? тоска, тоска! — Цитата из «Евгения Онегина» («Отрывки из путешествия Онегина», 1829—1830).

С. 97. Рудин и Гамлет Щигровского уезда... — герои произведений И. С. Тургенева «Гамлет Щигровского уезда» (1849) и «Рудин» (1856). Эти произведения сыграли значительную роль в эволюции Достоевского-художника и неоднократно привлекали внимание Достоевского-публициста. По мнению Страхова, которое в данном случае высоко авторитетно, Достоевский «в параллель тургеневскому Гамлету, написал с большою яркостию своего „подпольного“ героя...» (Отеч. зап. 1867 № 2. „Наша изящная словесность“. С. 555). О Рудине Достоевский как о русском историческом типе недавнего прошлого говорит в «Дневнике писателя» за 1877 г. (январь, гл. II, подглавка 2) и 1880 г. Достоевский так разъяснял А. Д. Градовскому русскую сущность типа Рудина: «Да ведь именно потому-то он и русский в высшей степени, что дело, за которое он умирал в Париже, ему вовсе было не столь посторонним, как было бы англичанину или немцу,— ибо дело европейское, мировое, всечеловеческое — давно уже не постороннее русскому человеку. Ведь это отличительная черта Рудина. Трагедия Рудина была, собственно, в том, что он на своей ниве работы не нашел и умер на другой ниве, но вовсе не столь чуждой ему, как вы утверждаете» (XXVI, 155).

С. 98. ...времена Перикла... — С именем знаменитого государственного деятеля Афин Перикла (род. между 500 и 400 г до н. э., ум. осенью 429 г. до н. э.) обыкновенно связывают представление о высшем расцвете афинской демократии, греческой литературы и искусства (Периклов век).

С. 99. ...«Видение короля»... — Первая из «Песен западных славян» А. С. Пушкина (1834). В «Дневнике писателя» за 1877 г. Достоевский развернул свой более ранний, восторженный отзыв о «Песнях западных славян»: «...шедевр из шедевров Пушкина, между шедеврами его шедевр, не говоря уже о пророческом и политическом значении этих стихов, еще пятьдесят лет тому назад появившихся» (XXV, 39).

458

С. 101. ...не знают Барбье.— Анри Огюст Барбье (1805—1882) — французский поэт, прославившийся сатирическим сборником стихов «Ямбы» (1831). Стихи Барбье были необыкновенно популярны в России 40-х годов, особенно в среде петрашевцев. Влияние Барбье испытал поэт-петрашевец С. Ф. Дуров (1816—1869), товарищ Достоевского по петербургским кружкам и каторге; ему принадлежат многочисленные переводы стихов Барбье: «Как больно видеть мне повсюду свою горесть...» (1844), «Киайя» (1845). — Этот перевод одного из самых знаменитых ямбов Барбье читался на вечерах Петрашевского), «Есть бездна на земле, есть бездна роковая...» (1846).

С. 103. ...«птенцов гнезда Петрова»...— Цитата из третьей песни поэмы А. С. Пушкина «Полтава» (1828).

С. 103—104. ...«Русский вестник» бесконечно неправ ~ к народности»... — Достоевский цитирует (не совсем точно и с купюрами) обзор С. С. Дудышкина «Русская литература», возражение критика Каткову: «Если бы вы не допускали теперь, по примеру Байбороды, народности в жизни, у вас не было бы противоречий, не было и помину о «мотивах русской жизни», о «глубоких основах ее»; вы не примеривали бы к Пушкину понятия о народности, а просто назвали бы его великим поэтом, по силам его творческой фантазии, хотя и не европейским, в смысле великих идей, которых он был проповедником, и вопрос сочли поконченным; но вы хотели отстоять свое прежнее мнение и допустить новое, а от этого вышли противоречия, для оправдания которых вы сказали еще одно мнение, совершенно ложное: «что там, где идет спор о народности, там значит ее нет». На это ответит вам история литературы в Германии в начале XIX века и во Франции, где те же споры составили целый период литературы, только назывались не спорами о народности, а спорами о романтизме. Эти споры были занесены и к нам, но слишком преждевременно, и мы не были готовы принять их и понять во всей глубине. Известен результат этих споров и на Западе. Крутой поворот европейских литератур к самостоятельности, к народности, в котором, кажется, нельзя сомневаться теперь, но в то время этот поворот казался возвращением к грубости средневековых понятий» (Отеч. зап. 1861. №6. С. 47—48).

С. 105. ...можно выписать длиннейший ряд ~ народного чтения. — В. И. Водовозов в статье «Русская народная педагогика» писал о потоке книг для народа на рубеже 50—60-х годов: «Таких изданий, например по каталогу Лермонтова и Комп<ании>, считается до 135 нумеров — цифра, на первый раз очень почтенная. Но сюда вошли еще далеко не все книжки и брошюры, назначенные для народного чтения; много есть таких, которых не примет на свои страницы даже порядочный каталог, а они все-таки издаются, иногда осьмым изданием» (Отеч. зап. 1861. № 9. С. 94).

С. 106. «Отечественные записки» замечают ~ народных книг. — Статью Щербины редакция журнала снабдила замечанием: «Помещая эту важную статью по отношению к вопросу, всех занимающему, мы надеемся, что литература наша обратит внимание на этот «Опыт», и тогда обсуждение вопроса будет служить руководством для составителей подобных книг» (Отеч. зап. 1861. № 2. С. 279).

С. 106. ...сказка Пушкина о «Кузьме Остолопе»...«Сказка о попе и о работнике его Балде» (1830) А. С. Пушкина впервые была опубликована В. А. Жуковским в 1840 г. под заглавием «Купец Кузьма Остолоп, по прозванию осиновый лоб» (в тексте «поп» тоже был заменен «купцом». Подлинный текст Пушкина увидел свет лишь в 1882 г.

459

С. 107 «Нам просто немыслимо ~ одни слова!» Цитата из статьи H. Щербины «Опыт о книге для народа» (С. 279—280). Курсив везде Щербины.

С. 107 ...издание Меналка или Тирсиса... — Имеются в виду идиллии «русского Геснера» В. И. Панаева (1792—1859) «Дафнис и Милон», «Меналк и Тирсис», опубликованные в 1815 г. в Казани. В публицистике 60-х годов со свойственным ей ироническим отношением к пасторальной литературе Меналк и Тирсис обычно упоминались в пародийно-сатирическом плане.

С. 107. «Мы любим ~ одни слова! — Щербина цитирует стихотворение И. С. Аксакова «Добро б мечты, добро бы страсти» (1853). Выделенная Щербиной курсивом строчка стихотворения Аксакова — цитата из трагедии В. Шекспира «Гамлет» (реплика Гамлета во второй сцене второго действия)

С. 110—111. «Иная книга ~ воспитания...» — Цитата из статьи Щербины (С. 280—282) Курсив везде Щербины.

С. 110. ...переводы «Потерянного Рая» или «Франциля Венецияна»... — Щербина имеет в виду одну из многочисленных прозаических, переделок на русский язык поэмы Джона Мильтона (1608—1674) «Потерянный рай» (1667) «Франциль Венециян, или История о храбром рыцаре Франциле Венециане и о прекрасной королеве Ренцывене» — популярная в XVIII—XIX вв. лубочная переделка рыцарского романа.

С. 110. Пале-рояль (Palais-Royal) —дворец в Париже; там помещалось знаменитое кафе, где собирались либеральные и демократические деятели и где 13 июля 1789 г. Камиль Демулен призвал парижан к восстанию. В 60-х годах Паре-рояль был известен своими увеселительными заведениями.

С. 111. «Подобные ~ невозможно не зная». — Цитируется статья Щербины (С. 282).

С. 111. «То кровь кипит, то сил избыток»... — цитата из стихотворения M. Ю. Лермонтова «Не верь, не верь себе, мечтатель молодой...» (1839).

С. 111. ...«одно худое видеть»? — Цитата из басни И. А. Крылова «Свинья» (1811)

С. 112. ...наши передовые ~ четвертью столетия. — Достоевский, возможно, говоря о «наших передовых», имеет в виду героя «Дворянского гнезда» Паншина, а именно его рассуждения по поводу известной «Думы».

С. 115—117 «Хрестоматия ~ того просишь». — Цитируется статья Щербины (с. 283—285) Курсив принадлежит Щербине.

С. 115. ...«Письмовник» Курганова...— «Письмовник» (1769) H. Г. Курганова (1725—1796), математика, профессора Морского корпуса,— самая популярная книга XVIII в., выдержавшая 10 изданий. В народ проникли многие сюжеты и анекдоты из «Письмовника».

С. 116. ...«Травник», «Мысленник», «Громник», «Волховник», «Колядник»... — Речь идет о народно-медицинских, суеверных и гадальных книгах, весьма распространенных не только в допетровские времена, но и значительно позднее. См. о них: Тихонравов H. С. Памятники отреченной русской литературы. СПб., 1863. T 2; Памятники старинной русской литературы. СПб., 1862. Вып. 3.

С. 116. ...«Битвы русских с кабардинцами», «Милорда Георга», «Анекдотов о Балакиреве» «Старичка-Весельчака», «Новейшего острокомического и астрологического телескопа», «Мамаева побоища»... — Перечисляются известные книги так называемой лубочной, или «серобумажной», литературы. «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная

460

магометанка, умирающая на гробе своего супруга» принадлежит перу H. Зряхова; имела огромный успех в народной (главным образом мещанской) среде. «Повесть о приключении милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы...» (1872) — роман M. Комарова (1730-е? — 1812?), в XIX в. перешедший в лубок, десятки раз переиздававшийся вплоть до 1918 г. «Старичок-весельчак, рассказавающий древние московские были» — также неоднократно издававшаяся лубочная книга XVIII в. «Анекдоты о Балакиреве» («Балакирева полное собрание анекдотов, шута, бывшего при дворе Петра Великого») — лубочное издание книги К. А. Полевого «Полные избранные акнекдоты о придворном шуте Балакиреве, любимце Петра I» (ч. 1—4, M., 1830), в которую вошли анекдоты и изречения, заимствованные из самых различных источников. Анекдоты пользовались огромным успехом в демократической читательской среде. И. А. Балакирев (1699—1763) — слуга Петра I, позже — шут при дворе Анны Иоанновны «Новейший астрономический и астрологический телескоп» «Новейший и самый полный астрономический телескоп, или Самовернейший, общий и подробный астрономический, астрологический, физический, диэтический и экономический наставник для городских и сельских жителей, с предсказательным календарем на 336 лет». «Мамаево побоище» — лубочная повесть Ивана Гурьянова (1820-е — 1850-е годы). «Дмитрий Иоаннович Донской, или Ужасное мамаевское побоище. Повесть XIV столетия» (1839). «Плохая выборка из „Истории“ Карамзина, разукрашенная фризурными взглядами и фризурным слогом»,— отозвался о ней Белинский (Полн. собр. соч. M., 1954. T. 3. С. 236).

С. 117. «Всякая подделка ~ мимо ушей». — Цитируется статья Щербины (с. 285).

С. 118. ...название «Читальник» до того необыкновенное и маленько мужицкое... — У Щербины: «Из книг, писанных „маленько мужицким слогом“ и назначенных собственно для простонародья, издателю почти нечего взять для „Читальника“» (с. 285). Выражение «маленько мужицкое» восходит к С. А. Бурачку (1800—1876), издателю «Маяка», обратившегося в статье о Пушкине и его критиках к «добрым русским»: «Давайте выражать русское горячее чувство, мудрое знание и силу богатырской души — живым, кипучим, родным, народным, маленько мужицким словом...» (Маяк. 1843. Янв. С. 31).

С. 118. «Народ, с одной стороны, тоже дитя»... — Цитируется статья Щербины (с. 286).

С. 119. Вон у Гоголя один герой ~ обиделся. — Имеется в виду следующий эпизод в «Мертвых душах» Гоголя (гл. XI): «Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот, хотя действительно был поповичем, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: „Нет, врешь, я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!“».

С. 121 ...словечко князя Талейрана: «Pas de zèle, messieurs, surtout pas de zèle!» — Ш. M. Талейран-Перигор (Talleyrand-Périgord, 1754—1838), герцог, французский политический деятель и дипломат, прославившийся хладнокровием и проницательностью, умением скрывать свои планы. Ему приписывают выражение «Pas trop de zèle!» <Поменьше усердия! (франц.)> С этими словами, по широко распространенному преданию, он обратился к молодым дипломатам, рекомендуя для пользы их и дела не очень проявлять рвение по службе. Ср.: Guerlac O. Les citation françaises. Paris, 1961. P. 274.

С. 122. La critique est aisée, mais l’art est difficile. — Изречение, во времена Достоевского чаще всего приписывавшееся Буало, в действительности

461

цитата из комедии Ф. Нерико-Детуша (1680—1754) «Прославленный» (д. II, сц. 5). Ср. Guerlac O. Les citations françaises. P. 97.

С. 123. ...точно из души нашего мужичка извлечен квадратный корень. — К этому же сравнению прибегает герой «Записок из подполья»: «...все-таки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня».

С. 123. ...вроде «Покорения Казани» из «Истории» Карамзина. — Дела казанские описываются в IV и V главах восьмого тома «Истории» Карамзина. Достоевский вспоминает эти страницы «Истории» в «Дневнике писателя» за 1876 г. «Осада была ужасная,— и Карамзин описал ее потом чрезвычайно красноречиво». «История» Карамзина, как об этом писал Достоевский в статье «Одна из современных фальшей», была настольной книгой в семье Достоевских; «Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина, которую вслух по вечерам нам читал отец» (XXI, 134)

С. 123. «Не подходи, не подходи! ты с ветру!»кричит Обломов. — Обломов встречает одинаковыми репликами Волкова, Судьбинского, Пенкина и Тарантьева: «Не подходи, не подходи! Ты с холоду» («Обломов». Ч. 1, гл. III, гл. IV).

С. 123. Конечно, книга ~ автос-эфа, как выражается г-н Щербина. — «Книга для него — авторитет; печать в глазах его имеет большой кредит: он знает, что священное писание — книга, гражданские законы — в книгах. <...> книга для народа — авторитет, «автос-эфа» (Отеч. зап. С. 286). Автос-эфа (греч. autos epha) — сам сказал; здесь употреблено как формула, выражающая слепое подчинение авторитету.

С. 123. ...не такой же народ ипохондрик, как ипохондрик г-на Писемского ~ смерть. — «Ипохондрик» — комедия А. Ф. Писемского (1852). Достоевский имеет в виду главного героя комедии — Дурнопечина, внушившего себе, что он смертельно болен.

С. 124. «Говорящие животные и деревья покажутся народу бахарьством ~ книги»... — Цитируется статья Щербины (с. 286) Бахарьство — болтовня, выдумка — от „бахорить“ — болтать, говорить лишнее.

С. 124. «От народной ~ историков». — У Щербины: «По отделу историческому, от народной исторической песни и легко понятного по языку сказания летописи, должен постепенно и последовательно перейти к местам, почерпнутым из отечественных историков, местам, имеющим отдельный, определенный и замкнутый в себе интерес: народу не по душе отрывочность, незаконченность, неокругленная замкнутость в предмете его любопытства» (с. 287).

С. 125. ...для чего непременно приводить в «Читальнике» подлинную грамоту ~ непонятнее? — Достоевский пересказывает и частично цитирует следующее место статьи Щербины: «В другом случае, вместо того чтоб брать отрывок из историка, например о восшествии на престол Михаила Федоровича Романова, издатель может привести подлинную грамоту о призвании на царство дома Романовых. В этой грамоте вступительно изображена вся история времен самозванцев, да и написана она народным, в смешении с церковно-славянским, языком, уважаемым народом и вполне понятным сколько-нибудь грамотному простолюдину» (с. 287).

С. 125. «Подобного рода ~ с Запада». — Цитата из статьи Щербины (с. 287).

С. 125—126. Вот вы, например ~ гигиенических сведений». — У Щербины: «...в «Читальнике» должна находиться небольшая статья юридического содержания, выведенная из настоятельных и всеобщих потребностей и данных народного быта, сообразно со статистикой преступлений и смотря на большинство каких-либо известных их видов. Тут же должно

462

поместить и статейку гигиенического содержания, обусловливаемого бытом нашего простонародья. Сколько мрет, болеет, калечится понапрасну от совершенного отсутствия в народе самых простых, общих, крайне необходимых гигиенических сведений!.. Европеец несказанно ужаснулся бы, если б прочитал в нашем «Календаре», какое огромное количество ежегодно умирает детей в каждой губернии» (с 283)

С. 126. Далее у вас предположено ~ «какие есть науки?» — у Щербины: «В этом же отделе поместятся календарные сведения, необходимые народу в его обиходе, выбор из словаря иностранных слов, вошедших во всеобщее употребление, и в начале отдела читатель найдет небольшую краткую статью, содержащую в себе определение всех наук, что сделано и в «Письмовнике» Курганова. Она, положим, будет называться „Какие есть науки“» (с. 288).

С. 126. «Чтоб яснее ~ в них». Цитируется статья Щербины (с 289) Курсив Щербины.

С. 126. Первый отдел, ~ формах.— Статья Щербины (с. 289).

С. 126—127 ...из «Памятников старинной русской литературы» H. Костомарова, «О мудреце Кериме» Жуковского, небольшие рассказы Даля, как-то «Ось и чека» ~ «Притча о хмеле»...— «Памятники старинной русской литературы» издавались Г. Кушелевым-Безбородко под ред. H. Костомарова (СПб., 1861—1862. Вып. 1, 2); «Притча о хмеле» («О хмельном питии, или о высокоумном хмеле и худоумных пьяницах») помещена во втором выпуске (с. 447—449). «О мудреце Кериме» — вторая повесть («рассказ повеселее») из произведения В. А. Жуковского «Две повести. Подарок на Новый год издателю „Москвитянина“» (1844). «Ось и чека» — небольшая притча В. И. Даля опубликованная в 3-й книжке «Сельского чтения» (СПб., 1845).

С. 127 «Этот отдел ~ ее явлениях». — Цитируется статья Щербины (с. 287)

С. 128. «Слово о полку Игореве» в переводе Дубенского! — Д. H. Дубенский (ум. 1863), магистр московского университета, издал в своем переводе «Слово о Полку Игореве» (M., 1849).

С. 128. ...«Малое слово о Великом (Петре I)» Бенедиктова... — Стихотворение В. Г. Бенедиктова (1807—1873) «Малое слово о Великом» (1855).

С. 128. ...и — об инфузориях! — у Щербины: «Или, например, инфузории в капле воды и тому подобное, выбранное из многих книг и изложенное не в научной форме, но ясно, занимательно, просто, для восприятия непосредственным созерцанием человека, находящегося, так сказать, еще почти в моменте эпического состояния» (с. 291).

С. 129. Словарь иностранных слов ~ и теперь? — У Щербины: «Небольшой словарь важнейших и общеупотребительных иностранных слов, вошедших в русский язык, что бывает необходимо при чтении газет и книг и что слышится в повседневном быту» (с. 291).

С. 129. В нем, видите ли ~ народ гуманически. — У Щербины «Здесь будут выбраны и систематически расположены целые пьесы и места из народной словесности и русских писателей, способные развивать и направлять народ гуманически, или представлять ему сведения и факты, выраженные в беллетристической форме» (с. 292).

С. 129. ...«Что ты спишь, мужичок?..» или «Ах, зачем меня силой выдали». — Включение стихотворений А. В. Кольцова (1809—1842) «Что ты спишь, мужичок?..» (1841) и русской песни («Ах, зачем меня...») (1838) в «Читальник» вызвало у критика «Светоча» ироническую ассоциацию-картину·«Измучились бедные Ивановцы: в сухой год у них хлеб

463

засохнет, в сырой — вымокнет, а там, на беду, червь выест — просто и не знают, что и делать! — А вот что, говорят им наши просветители прочитайте в наших книжках песни Кольцова: „Урожай“, „Песню пахаря“, „Что ты спишь, мужичок?“ и другие (Хрестоматия), авось хлеб то и станет родиться...» (Светоч 1861 № 10 С. 3—4)

С. 130. «в ней выражено чувство чести ~ нашему простонародью» — Цитируется статья Щербины (Отеч. зап. С. 292) Курсив Достоевского. Ранее П. Кусков писал во «Времени». «В „Песне про купца Калашникова“, будьте уверены, все их внимание остановится на речах царя Грозного, а выражение чувства чести по отношению к жене они и не поймут, они и не заметят. У них у всех есть маленькое сознание этого. Нужно взяться задело попроще; а то перехитришь и вседело испортишь. „Боярин Орша“ в этом деле сильней бы подействовал; тут на сцене боярин: он знает, что уделает, а купец Калашников такой же мужик, как они! глуп, неучен, оттого так и делает» (Время·. 1861. № 5. С. 11).

С. 130. ...народные славянские рассказы и предания из книги Боричевского... — Имеется в виду книга историка и этнографа И. П. Торнавы-Боричевского (1810—1887) «Повести и предания славянского племени» (1840—1842).

С. 130. (Должно быть напечатано ~ авторитета»). — У Щербины: «Они должны быть напечатаны церковнославянским шрифтом, равно как и места из Четиих Миней, для ознакомления народа с церковнославянскою грамотою и чтоб придать книге более веса и авторитета» (Отеч. зап. С. 294)

С. 130. ...последние дни Иисуса Христа из книги Иннокентия. · — Иннокентий (в миру Иван Алексеевич Борисов) (1800—1857) русский богослов и церковный оратор, ректор Киевской духовной академии Трактат Иннокентия «Последние дни земной жизни господа нашего Иисуса Христа, изображенные по сказаниям всех четырех евангелистов» вызвал сомнение у представителей ортодоксального богословия (противником Иннокентия выступил Филарет, по настоянию которого было назначено секретное дознание «об образ« мыслей архимандрита Иннокентия») и был напечатан только после смерти автора. О нем см.: Погодин M. П. Венок на могилу высокопреосвященного Иннокентия. M. 1867.

С. 130. ...места из объяснений на литургию из сочинений Гоголя и других... — Имеется в виду богословское сочинение H. В. Гоголя «Размышление о божественной литургии» (1848)

С. 130. ...из «Начертания христианских обязанностей» Кочетова. — И. С. Кочетов (1789—1854) — протоиерей, с 1841 г. ординарный академик имп. Академии наук, его сочинение «Начертание христианских обязанностей» в 40—60-х годах служило учебником в светских и духовных учебных заведениях.

С. 130. ...из поучений Иродиона Путятина... — P. T. Путятин (1807—1869) — известный проповедник, его «Краткие поучения» стали появляться в печати с 1842 г., некоторые из них были помещены в «Русской хрестоматии» Галахова (ч. 1)

С. 130. ...слово о пьянстве Тихона Задонского. — Имеется в виду популярная проповедь воронежского и елецкого епископа Тихона Задонского (в миру Тимофея Савельевича Соколова; 1724—1783), пятнадцатитомное собрание сочинений которого вышло в начале 1860-х годов. О Тихоне Задонском см.: IX, 511—513.

С. 130. ...принятие христианства Константином Великим. — Константин Великий (274—337), с 325 г. византийский император, по словам галльского панегириста Евсевия («Vita Constantini»), перед смертью принял

464

крещение. Православная церковь чтит память Константина как святого и равноапостольного.

С. 130. ...принятие христианства на Руси Владимиром... — Владимир Святославич (вторая половина X в.— 1015), великий князь Киевский, принял и ввел на Руси христианство в 988 г. Православная церковь за крещение Руси чтит Владимира святым и равноапостольным. Принятие христианства имело место и до 988 г.

С. 130. ...житие св. Ольги, Кирилла и Мефодия, Нестора-летописца.— Ольга, великая княгиня, умерла в 969 г., завещав похоронить ее по христианскому обряду. Канонизирована православной церковью. Кирилл (в миру Константин) (826—869) и Мефодий (мирское имя неизвестно; род. до 820 — ум. 885) — братья, славянские первоучители и апостолы, святые как православной, так и римско-католической церкви. Нестор (1056—1114) — монах Киево-Печерского монастыря, древнерусский писатель, автор «Чтения о князьях Борисе и Глебе», «Жития Феодосия», составитель «Повести временных лет».

С. 130. Описание святых мест: Иерусалима, Вифлеема, Афона...— В Иерусалиме находится верховная христианская святыня — храм св. Гроба. Сам город и его окрестности — места, почитаемые христианами всего мира. Вифлеем — легендарное место рождения Христа, небольшой город к югу от Иерусалима на территории древней Иудеи. Афон — гористый и лесистый полуостров в Греции, в Эгейском море; одно из самых почитаемых мест восточного православного христианства.

С. 130. ...извлечения из путешествий Барского, инока Парфения, Муравьева... — В. Г. Григорович-Барский (1701—1747) — русский паломник. Его книга «Пешеходца Василия Григорьевича Барского-Плаки-Албова, уроженца киевского, монаха антиохского, путешествие к святым местам, в Европе, Азии и Африке находящимся <...> им самим писанное, и пр. ...» полностью опубликована в 1778 г. и переиздавалась 6 раз. Парфений (Петр Аггеев, 1807—1878) — автор получившей большую популярность и любимой Достоевским книги «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой земле постриженника святые горы Афонския инока Парфения» (1855). Об отношении писателя к этой книге см.: XV, 528. A. H. Муравьев (1806—1874) — писатель, видный чиновник Синода, автор книги «Путешествия по святым местам в 1830 году» (СПб., 1832), вызвавшей избрание его в 1837 г. членом Российской Академии.

С. 131. Так представлялись ~ недостатки. — Цитируется статья Щербины (Отеч. зап. С. 295).

С. 131. «...Из смеси ~ навязывать?» — Цитируется статья П. Кускова «Вместо фельетона» (Время, 1861. № 5. «Смесь» С. 11).

С. 134. ...журнал «Учитель» ~ много ль из пяти останется?.. — Еженедельный журнал «Учитель» издавался в 1860-х годах известными педагогами И. И. Паульсоном (1825—1898) и H. X. Весселем (1834—1906). Журнал пропагандировал педагогические идеи Песталоцци и Дистервега. Постоянным рецензентом и библиографом журнала был бывший петрашевец Ф. Г. Толль (1823—1867). «Уточки», над которыми иронизирует Достоевский,— в № 2 «Учителя» в разделе «Наглядное обучение арифметике»: «4 утки поплыло в пруд, а 3 другие к берегу. Сколько всех было уток в пруду» (16 янв. № 2. С. 76). Ранее в журнале «Время» над этим разделом «Учителя» издевался П. А. Кусков в своем разборе содержания журнала за первое полугодие 1861 г. (Время, № 6. С. 185—200): «...в журнале „Учитель“ заметно необычайное стремление приблизить российский народ к немецкому началу, он для этого на последних страницах не ленится даже рисовать целые ряды шляп, удочек, уточек,

465

кувшинчиков в разном количестве для наглядного обучения арифметике, и бог знает на какие хитрости поднимается он для развития в детях мысли» (там же. С. 199). П. А. Кускову очень резко отвечал Ф. Г. Толль в статье «О детских журналах» (Учитель. 1861. 1 дек. № 23. С. 973—975).

С. 134. ...собрать бы их все да сжечь! — Неточная цитата из «Горя от ума» Грибоедова (д. III, явл. 21, реплика Фамусова).

С. 134. «В видах средств ~ из них». — Цитируется статья Щербины (с. 298).

С. 134—135. «Нужно постановить ~ в народе же». — Щербина (с. 296—297).

С. 135. «Есть еще способ ~ по деревням». — Щербина (с. 297).

С. 135. ...все — Фролы Силины, благодетельные человеки! — Об отношении Достоевского к повести H. M. Карамзина «Фрол Силин, благодетельный человек» (1791) см.: III, 511—512.

С. 137. «Часто распространение книги ~ чаще». — Цитируется статья Щербины (с. 297).

С. 139. ...«Зефироты» же, например... — Речь идет о первоапрельском шуточном рассказе В. Ф. Одоевского «Зефироты» (Сев. пчела, 1861, № 73, 1 апр. С. 289—290). В мистификации Одоевского рассказывалось о некоей породе полулюдей-полуптиц, размножающихся «при посредстве поцелуев» и обладающих неотразимым оружием: их глаза, испуская «нечто вроде электрического пламени», испепеляют все живое на огромном расстоянии. Рассказ Одоевского стал настоящей сенсацией, взволновав умы петербуржцев. Не помогло даже специальное «Объяснение» «Северной пчелы»: «По неосмотрительности наборщика в статье „Зефироты“ <...> пропущено несколько слов в самом ее начале. Напечатано: „На днях получена здесь Chiapes Advertiser“, следует читать: „На днях получена здесь газета „Chiapes Advertiser“ за пять лет XXIX столетия с 2857 по 2861 год“» (Сев. пчела, 1861, № 74. 3 апр. С. 294). Как свидетельствует некто А. Полоротов, автор тогда же появившейся брошюры «Зефироты и зевороты». (СПб., 1861), «статью эту народ читал в Петербурге во всех ресторанах, трактирах и ресторациях два дня кряду, в особенности много читателей было в воскресенье,— этого было весьма достаточно для того, чтобы весть о вновь открытых крылатых людях, питающихся только запахом цветов, разнеслась повсюду, с горячими уверениями вестовщиков, что это действительная правда, потому что напечатано в газетах, с ссылкою на затронутое этого вопроса наукой и т. д. А так как, при всем этом, нынче такое время, что все и диковинки становятся не в диковинку, то девять десятых народонаселения в Петербурге уверовали в истину открытия и возможности существования зефиротов <...> огромное большинство и посейчас находится в уверенности, что рано или поздно, а привезут зефирота в Петербург и станут показывать сперва, конечно, в Пассаже, а потом на масленице, и на Адмиралтейской площади» (С. 9—10). О впечатлении, произведенном на петербургскую публику, писал П. Горский в фельетоне «Истинно счастливый и практичный человек нашего времени. (Исторический рассказ)» (Библиотека для чтения. 1861. № 4. С. 4—11). О популярности, выпавшей на долю шутки, говорят и другие факты: «Зефиротом», в частности, называли в кругу E. А. Штакеншнейдер H. Г. Помяловского (Штакеншнейдер E. А. Дневник и записки (1854—1886). М.—Л., 1934. С. 292—293).

С. 140. Трудящийся достоин платы, это давно сказано. — Ср.: «трудящийся достоин пропитания» (Евангелие от Матфея, гл. 10, ст. 10); «трудящийся достоин награды за труды свои» (Евангелие от Луки, гл. 10, ст. 7).

466

С. 142. ...о каре Новгорода... — Имеется в виду совершившееся в 1478 г. присоединение Новгородской земли к Московскому великому княжеству, за которым последовало подавление Иваном III попыток сопротивления со стороны новгородцев.

С. 142. ...об осаде Лавры... — Имеется в виду осада польско-литовскими войсками Лжедмитрия II Троице-Сергиевой лавры (23 сентября 1608 — 12 января 1610 г.).

С. 142. ...о смерти Ивана-Царевича... — Возможно, имеется в виду сын Ивана IV (Грозного) Иван (1554—1581), убитый своим отцом. Но Достоевский мог иметь в виду и брата Петра I Ивана Алексеевича (1666—1696).

С. 142. ...путешествий Кука... — Описания путешествий Джемса Кука (James Cook, 1728—1779) многократно переиздавались в различных русских переводах начиная с конца XVIII в.

С. 142. ...путешествия капитана Бонтекое, гениально составленного из прежних материалов Александром Дюма... — Биллем Исбранц Бонтеку (Bontekoe) (1587—1647?) —голландский мореплаватель, совершивший в 1618—1625 гг. трудное и опасное путешествие в юго-восточную Азию и Китай. 19 ноября 1619 г. на находившемся в Индийском океане корабле «Нью-Хорн», капитаном которого был Бонтеку, произошел пожар, приведший к взрыву запасов пороха; оставшиеся в живых члены экипажа, предводительствуемые Бонтеку, на шлюпке добрались до Суматры, где подверглись нападению туземцев, вынуждены были вновь выйти в море и наконец у берегов Явы были подобраны голландским флотом. Написанный Бонтеку рассказ о своем полном приключений плавании был опубликован в 1646 г. в Голландии, а в 1663 и 1681 гг. издан в переводе на французский язык. Воспоминания Бонтеку послужили основой для рассказа «Bontekoe», открывавшего цикл документальных рассказов А. Дюма-отца «Les drames de la mer» («Драмы на море»), который печатался в петербургском журнале «Revue étrangère de la littérature, des sciences et des arts» (1852. 5. 81. Fevr. P. 384—425). Отдельные издания «Les drames de la mer» вышли в Париже в 1853 и 1860 гг. Рассказ «Bontekoe» был переведен на русский язык уже в 1852 г. См.: «Капитан Бонтеке» — Библиотека для чтения. 1852. T. 113. Ч. 2. Июнь. С. 144—180 (анонимный перевод); «Капитан Бонтеку» — Морской сборник. 1852. T. 8. № 7 (июль). С. 15—32; № 8 (август). С. 91—120 (пер. В. К. Шульца). Подробное изложение записок Бонтеку содержится в статье «Гибель голландского корабля „Нью-Горн“» в 7-м томе «Библиотеки путешествий», изданной А. А. Плюшаром (СПб., 1854), 6-й и 7-й тома этой серии — «Рассказы о кораблекрушениях» ·— представляют собой сделанное В. M. Строевым изложение западноевропейских печатных источников.

С. 143. ...разных капитанов Полей, капитанов Панфилов... — Имеются в виду романы А. Дюма «Капитан Поль» («Le capitaine Paul», 1838; рус. пер.: Библиотека для чтения. 1838. T. 30) и «Капитан Памфил» («Le capitaine Pamphile», 1839).

С. 144. ...три листа или горка. — Народные азартные картежные игры.

467

Туниманов В.А. Комментарии: Ф.М.Достоевский. Ряд статей о русской литературе. Книжность и грамотность // Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1993. Т. 11. С. 446—467.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2019. Версия 3.0 от 27 января 2017 г.

Самую последнюю информацию о Максе Полякове смотрите по нашей ссылке