<ЖИТИЕ ВЕЛИКОГО ГРЕШНИКА>

1

Еще не успев завершить работу над четвертой частью «Идиота», 11 (23) декабря 1868 г. Достоевский писал из Флоренции поэту А. Н. Майкову: «Здесь же у меня на уме теперь: 1) огромный роман, название ему «Атеизм» (ради бога, между нами), но прежде чем приняться за который мне нужно прочесть чуть не целую библиотеку атеистов, католиков и православных. Он поспеет, даже при полном обеспечении в работе, не раньше как через два года. Лицо есть: русский человек нашего общества, и в летах, не очень образованный, но и не необразованный, не без чинов, —

395

вдруг, уже в летах, теряет веру в бога. Всю жизнь он занимался одной только службой, из колеи не выходил и до 45 лет ничем не отличался. (Разгадка психологическая: глубокое чувство, человек и русский народ). Потеря веры в бога действует на него колоссально. (Собственно — действие в романе, обстановка — очень большие.) Он шныряет по новым поколениям, по атеистам, по славянам и европейцам, по русским изуверам и пустынножителям, по священникам; сильно, между прочим, попадается на крючок иезуиту, пропагатору, поляку; спускается от него в глубину хлыстовщины — и под конец обретает и Христа н русскую землю, русского Христа и русского бога. (Ради бога, не говорите никому; а для меня так: написать этот последний роман, да хоть бы и умереть — весь выскажусь...)» (XXVIII, кн. 2, 329).

Сообщая Майкову о новом своем «огромном» замысле, писатель тут же оговаривался, что приступить к осуществлению его сможет лишь после того, как освободится от долгов и будет иметь хотя бы необходимые средства для жизни. ««Атеизм» на продажу не потащу (а о католицизме и об иезуите у меня есть что сказать сравнительно с православием)»,— замечал он. До того как углубиться в работу над «Атеизмом», Достоевский считал нужным осуществить отдельное издание «Идиота», и написать «большую повесть», «идея» которой, как он писал Майкову, была у него готова (один из замыслов, отраженных в его заметках, которые напечатаны выше). Лишь подготовив таким образом на время необходимые условия для спокойного, сосредоточенного труда, Достоевский рассчитывал взяться за писание «Атеизма».

К изложению того же проекта — и в связи с этим к теме финансовых затруднений — Достоевский вернулся в письме к С. А. Ивановой из Флоренции от 25 января (6 февраля) 1869 г., через неделю после окончания и отсылки в Россию последних двух глав «Идиота»: «Теперь у меня в голове мысль огромного романа, который во всяком случае, даже и при неудаче моей, должен иметь эффект,— собственно по своей теме. Тема — Атеизм. (Это не обличение современных убеждений, это другое и — поэма настоящая). Это поневоле должно завлечь читателя. Требует большого изучения предварительно. Два-три лица ужасно хорошо сложились у меня в голове, между прочим, католического энтузиаста-священника (вроде St. François Xavier)».1

Но — указывает здесь же Достоевский — мысль его могла быть осуществлена только после возвращения в Россию, так как для этого были нужны свежие впечатления русской жизни. Между тем долги и запутанные денежные обстоятельства приковывали писателя к заграничному существованию и заставляли искать другой, срочной, работы: «Но написать его («Атеизм».— Ред.) здесь нет возможности. Вот это я продам 2-м изданием и выручу много; но когда? Через 2 года. (Впрочем, не передавайте тему никому.) Придется писать другое покамест, чтоб существовать. Все это скверно. Надо, чтоб обернулись обстоятельства иначе. А как они обернутся?». Излагая другие свои литературные идеи (проекты журнала типа будущего «Дневника писателя», ежегодной «настольной книги» для чтения и т. д.), Достоевский в заключение писал: «Но все-таки главная из них — мой будущий большой роман. Если я не напишу его, то он меня замучает. Но здесь писать невозможно. А возвратиться, не уплатив по крайней мере 4 000 и не имея 3 000 для себя на первый год (итого 7000), невозможно» (XXIX), кн. 1, 11 — 12).


1 Имеется в виду миссионер, проповедник католицизма на Дальнем Востоке, один из сотрудников основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы Франциск Ксаверий (1506—1552), канонизированный католической церковью.

396

Писатель вернулся к характеристике «Атеизма» еще раз в письме к С. А. Ивановой от 8 (20) марта 1869 г.1 Декларируя здесь, что его цель «не в достижении славы и денег, а в достижении выполнения синтеза моей художественной и поэтической идеи, т. е. в желании высказаться в чем-нибудь по возможности вполне, прежде чем умру», Достоевский писал: «Ну вот я и задумал теперь одну мысль, в форме романа. Роман этот называется «Атеизм»; мне кажется, я весь выскажусь в нем. И представьте же, друг мой: писать его здесь я не могу; для этого мне нужно быть в России непременно, видеть, слышать и в русской жизни участвовать непосредственно; надо, наконец, писать его два года. Здесь же я этого не могу и потому должен писать другое». В последний раз об «Атеизме» из дошедших до нас писем говорится в письме Достоевского к А. Н. Майкову из Флоренции от 15 (27) мая 1869 г.: «Писал я Вам или нет о том, что у меня есть одна литературная мысль (роман, притча об атеизме), пред которой вся моя прежняя литературная карьера — была только дрянь и введение и которой я всю мою жизнь будущую посвящаю? Ну так мне ведь нельзя писать ее здесь; никак; непременно надо быть в России. Без России не напишешь».

Около 5 августа н. ст. 1869 г. Достоевский с женой выехали из Флоренции в Прагу. Невыносимая жара, стоявшая в это время во Флоренции, на которую писатель жаловался в письмах к H. H. Страхову от 14 (26) августа и к С. А. Ивановой от 29 августа (10 сентября), и хлопоты, связанные с беременностью жены, мешали Достоевскому в это время приняться за новую литературную работу. Однако заметка, публикуемая под № 1, свидетельствует, что еще до отъезда из Флоренции замысел, изложенный в цитированных письмах Достоевского, претерпел известную метаморфозу.

Названная заметка находится в тетради Достоевского с записями к «Идиоту» и датирована «31 июля. Флоренция». В июле 1868 г. Достоевский жил в Швейцарии, в Веве, а не во Флоренции. 31 же июля ст. ст. 1869 г. (т. е. 12 августа н. ст.) он находился уже в Дрездене. Таким образом, интересующая нас запись могла быть сделана лишь 19 (31) июля 1869 г.

Содержание записи № 1 («Детство. Дети и отцы, интрига, заговоры детей, поступление в пансион и проч.») дает основание полагать, что к июлю 1869 г. у Достоевского возникла мысль осуществить замысел, изложенный им зимой 1868 и весной 1869 г. в письмах к А. Н. Майкову и С. А. Ивановой под названием «Атеизм», не в одном романе, а в цикле из нескольких романов или повестей. Планом первого из них, который писатель на этой стадии обозначил для себя как «Детство»,2 и является, по-видимому, заметка № 1.

Причины и существо тех изменений, которые планы Достоевского претерпели к лету 1869 г., помогает понять письмо к H. H. Страхову от 18 (30) марта. Писатель сообщает здесь, что, поскольку он не получил денег от редакции «Зари», с которой при посредстве Страхова вел переговоры, ему «теперь» выгоднее «сесть, и сесть как можно скорее, за роман на будущий год в «Русский вестник»...» (XXIX, кн. 1. 32). Так как замысла романа «Бесы», который в конце концов и был отдан Достоевским


1 Несколько раньше, в письме к H. H. Страхову от 26 февраля (10 марта) 1869 г., Достоевский упоминал, что у́ него есть «три идеи», в том числе «большой роман», который он собирается предложить редакции «Русского вестника» (Там же, 20).

2 По примеру Л. Н. Толстого, своеобразная полемика с которым входила, как видно из позднейших записей, в замысел нового произведения Достоевского.

397

M. H. Каткову, еще не существовало, приходится предположить, что роман о детстве героя-«атеиста», выделившийся из прежнего, более обширного, замысла и являвшийся в это время, в глазах автора, первым подступом к нему, как раз и предназначался в это время Достоевским для «Русского вестника». Это предположение подтверждают последующие письма романиста, относящиеся к осенним и зимним месяцам 1869 г., а также набросок, печатаемый под № 2 и по содержанию являющийся осложненным развитием плана № 1.

После переезда Достоевского в Дрезден название «Атеизм» исчезает из его писем. До рождения дочери 14 (26) сентября 1869 г. у писателя не было времени для работы, после же этого он был вынужден заняться писанием «Вечного мужа». Лишь один раз в осенних письмах 1869 г., а именно в письме к С. А. Ивановой от 29 августа (10 сентября), Достоевский упоминает о прежнем, дорогом ему замысле: «Есть у меня идея, которой я предан всецело; но я не могу, не должен приниматься за нее, потому что еще к ней не готов: не обдумал и нужны матерьялы. Надобно, стало быть, натуживаться, чтоб изобретать новые рассказы; это омерзительно. Что со мной будет теперь и как я улажу дела свои — понять не могу!» (Там же, 58). Но характерно, что заглавия «Атеизм» в этом письме уже нет. Это дает основание полагать, что к июлю — августу 1869 г. автор уже не называл так задуманный им роман (или цикл романов).

Через три дня после рождения дочери, 17 (29) сентября, Достоевский сообщил Майкову, что, всецело занятый пока повестью в «Зарю» (т. е. «Вечным мужем»), он все же «замыслил вещь в «Русский вестник». Она,— пишет автор,— «очень волнует меня, но боюсь усиленной работы». 1 Под задуманной «вещью» и следует понимать, по-видимому, роман о детстве героя-«атеиста», первое обращение к которому документируется записью № 1. Следующие приводимые далее упоминания о романе для «Русского вестника» в письмах относятся к декабрю.2 Но еще раньше, 2 (14) ноября 1869 г., до окончания затянувшейся работы над «Вечным мужем», Достоевский заносит в рабочую тетрадь заметку, которая публикуется выше. Старое название («Атеизм») на этой стадии отброшено, другого еще не появилось. Отсюда условное обозначение заметки — «Подпольная идея для «Русского вестника». Обозначение это связывает замысел романа о детстве героя-«атеиста» с «Вечным мужем» и рядом других замыслов 1869 г., печатаемых в данном томе, где Достоевский возвращается к занимавшей его еще в 1860-х годах теме психологического «подполья», стремясь дать ряд новых вариаций типа озлобленного и внутренне раздвоенного героя-неудачника, мучающегося этой раздвоенностью.

О том, что в конце 1869 г. Достоевский предполагал дать в «Русский вестник» именно первую часть того обширного замысла, который в письмах конца 1868 — первой половины 1869 г. именовался «Атеизм», с полной очевидностью свидетельствуют декабрьские письма, «...через три дня сажусь за роман в «Русский вестник»,— писал Достоевский А. Н. Майкову 7 (19) декабря.— И не думайте, что я блины пеку: как бы ни вышло скверно и гадко то, что я напишу, но мысль романа и работа


1 Что надо «начинать большую вещь в «Р(усский) вестник» Достоевский писал Майкову и 14 (26) августа, жалуясь: «8 месяцев уже не писал ничего» (там же, 50).

2 В письме к С. А. Ивановой от 29 августа (10 сентября) 1869 г. читаем: «В «Русский вестник», к январской книжке, непременно нужно доставить хоть начало романа <...> Между тем я еще ничего не начинал...» (там же, 58).

398

его — все-таки мне-то, бедному, то есть автору, дороже всего на свете! Это не блин, а самая дорогая для меня идея и давнишняя. Разумеется, испакощу, но что же делать!» А в письме к С. А. Ивановой от 14 (26) декабря 1869 г., сообщая, что, занятый работой над «Вечным мужем», не смог, как предполагал, написать и выслать редакции «Русского вестника» для январской книжки 1870 г. начало обещанного романа, и выражая надежду выполнить это обязательство к февралю, Достоевский говорил: «Я думаю, в «Русском вестнике» рассердятся на меня за это и будут отчасти правы. Но что же мне было делать? Я не знал, что так обернется, а написанную в «Зарю» повесть не мог переслать в «Русский вестник»; я ему назначаю нечто поважнее. Это — роман, которого первый отдел только будет напечатан в «Русском вестнике». Весь он кончится разве через 5 лет и разобьется на три, отдельные друг от друга, повести. Этот роман — все упование мое и вся надежда моей жизни — не в денежном одном отношении. Это главная идея моя, которая только теперь в последние два года во мне высказалась. Но чтоб писать — не надо бы спешить. Не хочу портить. Эта идея — все, для чего я жил. Между тем, с другой стороны, чтоб писать этот роман — мне надо бы быть в России. Например, вторая половина моей первой повести происходит в монастыре. Мне надобно не только видеть (видел много), но и пожить в монастыре. Тяжело мне поэтому за границей, невозможно не вернуться».

Из цитированных писем видно, что, отказавшись от первоначального намерения отложить осуществление своей «главной» идеи (т. е. обширного романа, в более ранних письмах носившего название «Атеизм») на два года, Достоевский, вынужденный к этому изменившимися обстоятельствами (важнейшими из которых были невозможность из-за материальных затруднений вернуться весной в Россию и необходимость погасить долг в «Русский вестник»), решил теперь же приступить к написанию произведения, соответствующего «первому отделу» его замысла и посвященного детским годам героя, отдав это произведение в «Русский вестник». Так выясняется единство «Атеизма», планов, обозначенных нами № 1 и 2, и ряда последующих этапов развития того же замысла, получившего вскоре другое название— «Житие великого грешника».

Следующим звеном в развитии интересующей нас авторской идеи и является начало подробного плана «Жития Великого грешника» (№ 3). Оно набросано в рабочей тетради Достоевского, в основной своей части занятой подготовительными материалами к роману «Бесы» и относящейся к декабрю 1869-маю 1870 г. Большинство записей в ней датировано автором. Первая из них — от 8 (20) декабря 1869 г.— сразу дает новое название «Житие Великого грешника». Последующие заметки датированы 1, 2 и 12 (24) января 1870 г. К ним примыкает ряд дальнейших записей, первая из которых имеет авторскую дату 27 января. Указания на то, какому стилю, старому или новому, соответствуют даты 1, 2 и 27 января, в автографе отсутствуют. Но, по-видимому, они проставлены по новому стилю и их следует соответственно интерпретировать как 20 декабря (1 января), 21 декабря (2 января) 1869 г. и 15 (27) января 1870 г.

На с. 14 автографа есть запись с перечнем дат: «27 января, 10 февраля; 15 (февраля), 22 февр<аля>, 22 февраля начать высылать». По-видимому, она отражает очень недолгую уверенность Достоевского в том, что работа над «Житием» пойдет быстро и уже 10 (22) февраля он сможет отправить какую-то часть рукописи в редакцию «Русского вестника».

Несмотря на очевидную преемственность между замыслом «Атеизма», изложенным Достоевским в цитированных письмах к А. Н. Майкову от 11 (23) декабря 1868 г. и к С. А. Ивановой от 25 января (6 февраля) 1869 г., и планом «Жития Великого грешника», сложившимся к январю

399

1870 г., между ними есть и существенное различие. Перед нами не один, а скорее два замысла, связанных друг с другом, но в то же время и во многом несходных.

Как уже говорилось выше, замысел «Атеизма» сформировался во время работы над последней частью «Идиота». И как нетрудно видеть из обоих названных писем, замысел возник как непосредственное продолжение той дискуссии о русском человеке и его метаниях, об атеизме и католицизме, которая вспыхивает в главе VII четвертой части романа.

«...католичество римское,— восклицает здесь князь в ответ на возражение одного из гостей, собравшихся у Епанчиных,— даже хуже самого атеизма, таково мое мнение! <...> Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! <...> Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму?» (см.: Наст. изд. Т. 6. С. 543—544).

Далее Мышкин заявляет: «Вы вот дивитесь на Павлищева, вы все приписываете его сумасшествию или доброте, но это не так! И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! <...> Не из одного ведь тщеславия, не все ведь от одних скверных, тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! <...> Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались...» (там же. С. 545—546).

В этих словах намечена основная проблематика «Атеизма» на той первой ступени развития замысла, который отражен в письмах к Майкову и Ивановой от конца 1868 — начала 1869 г. В центре их — тип охарактеризованного Мышкиным русского «атеиста», «шныряющего» по России и Европе, томимого духовным голодом и колеблющегося между неуемным отрицанием и столь же горячей жаждой веры. В качестве главного его идейного антагониста воображение автора в это время рисует образ непоколебимо твердого в своем фанатизме, готового насаждать веру огнем и мечом католического священника-иезуита, представителя того западного догматического христианства, которое, по словам Мышкина, «хуже самого атеизма» и проповедует «оболганного и поруганного» Христа.

Иное мы видим в планах «Жития Великого грешника». Здесь уже нет «поляка» — «иезуита, пропагатора», к которому герой «попадается на крючок», как нет и фанатического «энтузиаста-священника», близкого по умонастроению к основателям иезуитского ордена. Оставлено первоначальное намерение изобразить героя уже на первых страницах романа человеком «в летах» и начать рассказ о нем с момента духовного кризиса, в результате которого он «вдруг» «теряет веру в бога». Вместо

400

этого автор решил начать повествование о Великом грешнике с детства и последовательно изобразить в цикле связанных между собой романов всю историю его духовного развития от рождения до смерти. Ее стержень — постоянно углубляющаяся, принимающая на каждом новом этапе жизни героя новые формы борьба добра и зла, веры и безверия в его душе. Различные внешние влияния, люди, с которыми сталкивается Великий грешник, снова и снова обостряют эту борьбу. В результате каждый новый фазис его жизни, по замыслу автора, приводит героя к новому «падению», но в то же время приближается и к диалектически связанному с этими «падениями» конечному духовному возрождению.

Набросав в декабре 1869 — январе 1870 г. подробный план первой части, которая должна повествовать о детских годах жизни героя — до того, как его за совершенные проступки отдают на воспитание в монастырь,— Достоевский прервал работу над «Житием». Вернулся к ней он лишь в мае 1870 г. (уже после длительного периода работы над «Бесами»). В это время возникли два последних наброска к «Житию». В первом из них (№ 4) очерчена жизнь Великого грешника в монастыре, куда он поступает в качестве послушника, охарактеризованы его беседы с Тихоном Задонским, сжато обрисованы образ самого Тихона и влияние его на героя. Эта часть плана не датирована, но тесная связь ее с наброском № 5, представляющим по содержанию ее прямое продолжение и датированным 3 (15) мая, позволяет предположить, что она набросана в тетради незадолго до указанной даты. Последняя заметка к «Житию» (№ 5), озаглавленная «Главная мысль», намечает общие контуры последующей жизни Великого грешника «после монастыря и Тихона». В ней намечается новое лицо — Ростовщик, злой гений героя, перенесенный в планы «Жития» из планов Романа о Князе и Ростовщике (см. С. 309—312). Под влиянием Ростовщика герой отдается «накоплению», его кумиром становится «золото». В борьбе живущих в нем противоположных побуждений он совершает «подвиг и страшные злодейства», «идет в схимники и в странники», но и теперь гордыня не оставляет его: живя внешне для других, Грешник по-прежнему испытывает «безмерную надменность к людям». В конце концов он становится филантропом и «умирает, признаваясь в преступлении».

Начав роман «Бесы», писатель не отказался от мысли вернуться к «Житию Великого грешника». Первоначально он полагал, что уже к осени сможет закончить роман «Бесы» и затем погрузиться в работу над «Житием», замысел которого продолжал долгое время считать важнейшим из всего, им задуманного «...я работаю одну вещь в «Русский вестник» («Бесы».— Ред.),— пишет он по этому поводу Страхову 24 марта (5 апреля) 1870 г., ... кончу скоро и за роман сяду с наслаждением. Идея этого романа существует во мне уже три года, но прежде я боялся сесть за него за границей, я хотел для этого быть в России. Но за три года созрело много, весь план романа, и думаю, что за первый отдел его (т. е. тот, который назначаю в «Зарю») могу сесть и здесь, ибо действие начинается много лет назад. Не беспокойтесь о том, что я говорю о «первом отделе». Вся идея потребует большого размера объемом, по крайней мере такого же, как роман Толстого («Война и мир».— Ред.). Но это будет составлять пять отдельных романов, и до того отдельных, что некоторые из них (кроме двух средних) могут появляться даже в разных журналах, как совсем отдельные повести, или быть изданы отдельно как совершенно законченные вещи. Общее название, впрочем, будет: «Житие Великого грешника», при особом названии отдела. Каждый отдел (т. е. роман) будет не более 15 листов. Для второго романа я уже должен быть в России; действие во втором романе будет происходить

401

в монастыре, и хотя я знаю русский монастырь превосходно, но все-таки хочу быть в России <...> из этой идеи я сделал цель всей моей будущей литературной карьеры, ибо нечего рассчитывать жить и писать далее как лет 6 или 7» (XXIX, кн. 1, 111—112).

Цитированное письмо к Страхову можно рассматривать как отражение следующей по сравнению с январскими планами и наметками ступени в развитии замысла «Жития Великого грешника». Письмо к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г дает наиболее подробное, целостное изложение всего замысла «Жития», как он вырисовывался перед Достоевским в это время: «...в «Зарю» я обещаю вещь хорошую и хочу сделать хорошо. Эта вещь в «Зарю» уже два года как зреет в моей голове. Эта та самая идея, об которой я Вам уже писал. Это будет мой последний роман. Объемом в «Войну и мир» и идею Вы бы похвалили — сколько я по крайней мере соображаюсь с нашими прежними разговорами с Вами. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой; в 2 года план у меня весь созрел). Повести совершенно отдельны одна от другой, так что их можно даже пускать в продажу отдельно. Первую повесть я и назначаю Кашпиреву. Тут действие еще в сороковых годах. (Общее название романа есть: Житие Великого грешника, но каждая повесть будет носить название отдельно). Главный вопрос, который проведется во всех частях,— тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь,— существование божие. Герой в продолжение жизни то атеист, то верующий, то фанатик и сектатор, то опять атеист. 2-я повесть будет происходить в монастыре. На эту 2-ю повесть я возложил все мои надежды. Может быть, скажут наконец, что не все писал пустяки. Вам одному исповедуюсь, Аполлон Николаевич: хочу выставить во 2-й повести главной фигурой Тихона Задонского, 1 конечно под другим именем, но тоже архиерей, будет проживать в манастыре, на спокое. 13-летний мальчик, участвовавший в совершении уголовного преступления, развитый и развращенный (я этот тип знаю) <...> будущий герой всего романа, посажен в монастырь родителями и для обучения. Волчонок и нигилист-ребенок сходится с Тихоном (Вы ведь знаете характер и все лицо Тихона). Тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под другим тоже именем). Почему Чаадаеву не просидеть года в монастыре? <...> К Чаадаеву могут приехать в гости и другие, Белинский, например, Грановский, Пушкин даже. (Ведь у меня же не Чаадаев, я только в роман беру этот тип). В монастыре есть и Павел Прусский, есть и Голубов, и инок Парфений. (В этом мире я знаток и монастырь русский знаю с детства). Но главное, Тихон и мальчик <...> Авось выведу величавую, положительную, святую фигуру. Это уж не Костанжогло-с и не немец (забыл фамилию) в «Обломове» <...> я ничего не создам, я только выставлю действительного Тихона, которого я принял в свое сердце давно с восторгом. Но я сочту, если удастся, и это для себя уже важным подвигом. Не сообщайте же никому. Но для 2-го романа, для монастыря, я должен быть в России. Ах, кабы удалось! Первая же повесть — детство героя: разумеется, не дети на сцене; роман есть. И вот, благо я могу написать это за границей, предлагаю «Заре» (там же. С. 117—118).

В письмах к Страхову и Майкову замысел «Жития» существенно обогащен по сравнению с более ранними наметками. Биография Великого грешника, история его душевной борьбы и исканий, которая до сих пор излагалась автором как история отдельной личности, вводится теперь


1 О епископе Тихоне Задонском и причинах, вызвавших интерес к нему Достоевского, см. т. 7 наст. изд.

402

в определенную историко-культурную перспективу: действие первой части романа начинается по новому замыслу в 1840-х годах; в последующих же частях жизнь героя должна быть доведена до современного момента,— план, непосредственно предвосхищающий более поздний замысел «Братьев Карамазовых». Но дело не только в желании романиста попытаться исторически распределить этапы формирования личности героя во времени, связав их более или менее отчетливо с различными моментами исторической жизни русского общества. Важнее другое. До начала работы над «Бесами», т.е. до января — февраля 1870 г., замысел «Атеизма», а затем обдумывание «Жития» в определенной мере подготовляли Достоевского к работе над этим романом. После же оформления замысла «Бесов», как свидетельствует письмо к Майкову, по-видимому, начинается воздействие того нового творческого метода, который сложился у автора в работе над «Бесами», на замысел «Жития». Задумав художественно воссоздать в «Бесах» черты Т. Н. Грановского, С. Г. Нечаева и других исторических лиц в качестве обобщенных олицетворений определенных широких исторических явлений русской жизни, Достоевский теперь распространяет это новое художественное решение также на «Житие». Так рядом с фигурами вымышленных героев или лиц, имена и характеры которых родились в воображении романиста в результате творческого переосмысления реальных образов его биографии (брат Миша, Сушар, Альфонский, Чермак, Ламберт, Куликов и др.— см. об этом ниже), в замыслах «Жития» появляются исторические образы-обобщения: Чаадаев, Белинский, Грановский, Пушкин, инок Парфений, Тихон Задонский и др. Возникает идея превратить монастырь, куда действие должно перенестись во второй части эпопеи, в обобщенное, условное место действия, где должны собраться — под другими именами — несходные по своим взглядам деятели русской истории и культуры, выступавшие в разные времена и на различном поприще — литературном, университетском, религиозном и т. д., — для того чтобы помериться силами в споре по важнейшим вопросам русской жизни и человеческого бытия вообще. Идея подобного своеобразного «собора» различных русских мыслителей XVIII—XIX веков поражает своей оригинальностью даже в творчестве Достоевского,— определенные аналогии ей могут быть отысканы скорее у Данте в «Божественной комедии», а также в средневековой литературе и живописи или на фресках мастеров эпохи Возрождения («Диспут» и «Афинская школа» Рафаэля), чем в реалистическом романе XIX в. С другой стороны, идея эта предвосхищает самые смелые опыты жанра философского романа XX в.

Достоевский сообщал Майкову, что собирается построить задуманный роман «из пяти больших повестей». Попытка реконструкции содержания каждой из них на основе письма к Майкову и планов «Жития» была предложена Л. П. Гроссманом: 1. Детство; 2. Монастырь, встреча с Тихоном; 3. Молодость (атеизм, влияние ростовщика и накопление золота, кульминация греховности); 4. Кризис (схимничество, странствия, жажда смирения); 5. Духовное перерождение, признание в преступлении и смерть. Однако реконструкция эта в отношении частей 3—5 спорна, так как планы «Жития» в письме к Майкову отражают не одну и ту же, но во многом различные, идеологические и сюжетно не вполне сходные стадии развития замысла.

Первоначальное намерение Достоевского, быстро закончив роман «Бесы», освободиться от него к осени 1870 г. для работ над «Житием» не осуществилось. Тем самым писание «Жития» постепенно отодвигалось в более или менее отдаленное будущее. Все больше уходя в работу над «Бесами», автор осознает, что ему не удастся в ближайшее время вернуться

403

к «Житию», и спешит хотя бы кратко закрепить для памяти в тетради основные линии задуманной эпопеи. Записав 3 (15) мая 1870 г. последний план «Жития», формулирующий его сквозную, «главную мысль», Достоевский несколько дней спустя, 7 (19) мая 1870 г., сообщает С. А. Ивановой: «У меня, например, и задуман роман (в успех которого я верую вполне); но писать его здесь я совершенно не решаюсь и отложил» (там же. С. 122). Через несколько дней, 2 (14) июля 1870 г., писатель сообщал ей же, что в этом году ему не кончить «Бесов» и он раскаивается, что взялся за этот роман. «Я бы не о том хотел писать»,— замечает он тут же, имея в виду «Житие» (там же. С. 130). Не представляя себе пока сколько-нибудь определенно, когда он сможет приняться за «Житие», Достоевский в течение лета и осени 1870 г., вплоть до конца декабря, все-таки не оставлял мысли о работе над ним с будущего года (см. письма к В. В. Кашпиреву от первой половины августа ст. ст. и H. H. Страхову от 2 (14) декабря 1870). В последнем из указанных писем романист с горечью писал: «Повестей задуманных и хорошо записанных у меня есть до шести <...> Но если б я был свободен, т. е. если б не нуждался поминутно в деньгах, то ни одну бы не написал из всех шести, а сел бы прямо за мой будущий роман. Этот будущий роман уже более трех лет как мучит меня, но я за него не сажусь, ибо хочется писать его не на срок, а так, как пишут Толстые, Тургеневы и Гончаровы. Пусть хоть одна вещь у меня свободно и не на срок напишется. Этот роман я считаю последним словом в литературной карьере моей. Писать его буду во всяком случае несколько лет. Название его: Житие Великого грешника. Он дробится естественно на целый ряд повестей. И не знаю, смогу ли начать его в этом году, если даже к июлю кончу в «Р(усский) вестник»(там же. С. 151). А в письме к А. Н. Майкову от 15 (27) декабря 1870 г. Достоевский признавался: «Оторваться от «Русского вестника» до срока не могу. Да и, начав одно, нельзя перейти к другому» (там же. С. 154). На этом упоминания о «Житии» в письмах Достоевского обрываются; замысел этот воскресает в сознании романиста в новой, преображенной форме лишь в 1874 г. при обращении к работе над «Подростком» (наст. изд. Т. 8), вобравшим в себя ряд мотивов первой части «Жития».

«Житие Великого грешника» мыслилось автором как величественная художественная композиция, состоящая из ряда драматических фресок, как своеобразная грандиозная эпопея, по значению и объему равная «Войне и миру» (см.: XXIX, кн. 1, 112, 117).

Сопоставление в письмах Достоевского замысла «Жития великого грешника» с «Войной и миром» нельзя признать случайным. Писатель лучше, чем кто-нибудь из его современников, понял, что с выходом «Войны и мира» русская литература обрела новые масштабы, неизвестные ей в 1850-х годах. Правда, в письме к Страхову от 24 марта (5 апреля) 1870 г., споря с его оценкой «Войны и мира», Достоевский настаивал: «...явиться <...> с «Войной и миром» — значит явиться после <...> нового слова, уже высказанного Пушкиным, и это во всяком случае, как бы далеко и высоко ни пошел Толстой в развитии уже сказанного в первый раз, до него, гением нового слова» (там же. С. 114). И все же эпопея Л. Н. Толстого явно побуждала Достоевского к творческому соревнованию с ним. 1 «Житием» писатель и надеялся сказать свое новое слово (см.: XXVIII, кн. 2, 334), одержать художественную победу над


1 О значении эпопеи Толстого в творческой истории «Жития Великого грешника» см. в кн.: Апостолов Н. Н. Лев Толстой и его спутники. М., 1928. С. 144—146.

404

Толстым и Тургеневым, которых, несмотря на постоянную полемику с ними, он тем не менее признавал авторами «первых вещей» в тогдашней русской литературе (см. письмо к С. А. Ивановой от 8 (20) марта 1869 г. ).

Исторической эпопее Толстого Достоевский в «Житии Великого грешника» намеревался противопоставить эпопею внутренней борьбы и духовных исканий современного русского человека, а излюбленному толстовскому герою, молодому человеку из среды «русского родового дворянства» с «законченными формами чести и долга»,— члена «случайного семейства», одного из представителей того «беспорядка» и «хаоса», в котором, по диагнозу Достоевского, пребывала жизнь огромного большинства уголков русской действительности после реформы (см. об этом заключительную главу романа «Подросток» — наст. изд. Т. 8; Дневник писателя. 1876. Январь. Гл. 1. § 2).

Достоевский отдавал себе отчет в трудности поставленной задачи. Отсюда особая забота о стилистическом выражении своего нового замысла, отразившаяся в планах «Жития»: «Чтоб в каждой строчке было слышно: я знаю, что я пишу, и не напрасно пишу». Романист видел свою цель в том, чтобы «втиснуть» мысли «художественно и сжато», т. е. пронизать все изложение одной «владычествующей идеей», сделав его кратким, порою даже сухим, но при необходимости, «не скупясь на изъяснения».

Достоевский не случайно дал новому произведению на заключительном этапе обдумывания замысла название «Жития». Писатель стремился подчеркнуть этим глубоко национальный характер избранного им жанра и его основной этической проблематики, органическую связь своего замысла с определившимися в русской литературе еще со времен средневековья поэтическими традициями и моральными исканиями.

Обращению Достоевского к жанру жития, излюбленному в русской литературе XI—XVII вв., по-видимому, способствовала начавшаяся в России в 1850—1860-х годах усиленная деятельность по изданию памятников и разработке истории древнерусской литературы. В это время появляются многочисленные труды Ф. И. Буслаева, А. Н. Пыпина, Н. С. Тихонравова и других ученых, посвященные культуре, литературе, искусству Древней Руси. В 1862 г. было издано «Житие протопопа Аввакума», поразившее современников и оказавшее глубокое влияние на умы. Но и более старинная агиографическая и учительная литература Древней Руси не могла не волновать писателя, 1 которому она была близка своим этическим пафосом, высокой требовательностью к человеку, живым ощущением красоты окружающего мира, активным отношением к добру и злу. 2 В «Житии Великого грешника» Достоевский воспользовался традиционной канвой «жития», в центре которого неизменно


1 В 1877 г. он писал, что в «рассказах про святые места», в историях мучеников, отшельников и подвижников, знакомых русскому человеку с детства, по его твердому убеждению, «заключается для русского народа <...> нечто покаянное и очистительное»: слушая их, «даже худые, дрянные люди, барышники и притеснители, получали нередко странное и неудержимое желание идти странствовать, очиститься трудом, подвигом» (Дневник писателя. 1877. Июль—август. Гл. III. § 3).

2 О максимализме требований к человеческой личности и к отношениям между людьми, привлекавшем Достоевского в житийной литературе, см.: Бурсов Б. Национальное своеобразие русской литературы. 2-е изд. Л , 1967 С. 51.

405

находилась столь остро занимавшая его проблема добра и зла, для того чтобы насытить его глубоко современным психологическим и философским содержанием

2

Возникновение нового замысла было подготовлено всем предшествующим творчеством Достоевского, тесно связано с «Записками из Мертвого дома», «Игроком», «Преступлением и наказанием», «Идиотом».

Герой «Жития» — человек горячий и страстный, он «не прощает ничего ложного и фальшивого» в людях. Обстоятельства же, в которых протекает его детство, очень скоро доказывают ему грязь и безобразие «больших», учат презрению к ним: пьянство и «падение» старичков, гостей, учителя; несправедливое обращение с ним развратного отца, его жестокость по отношению к крестьянам; любовные дела мачехи, о которых мальчик узнает случайно и в которые как-то оказывается «ввязан». В нем крепнет «инстинктивное сознание превосходства, власти и силы», своей необыкновенности, просыпается «чувство разрушения». Он находит наслаждение в том, чтобы преступать принятые нормы морали. Краткое указание на чувства, испытываемые им при этом («Сам дивится себе, сам испытывает себя и любит опускаться в бездну»), может быть прокомментировано подробным рассуждением из «Записок из Мертвого дома»: «Точно опьянеет человек, точно в горячечном бреду. Точно, перескочив раз через заветную для него черту, он уже начинает любоваться на то, что нет для него больше ничего святого; точно подмывает его перескочить разом через всякую законность и власть и насладиться самой разнузданной и беспредельной свободой, насладиться этим замиранием сердца от ужаса, которого невозможно, чтобы он сам к себе не чувствовал» (наст. изд. Т. 3. С. 305). Герой «Жития» еще мальчиком проходит через разврат, святотатство, убийство. «Гордая и владычествующая натура» — так определяет его автор. Его, как и Раскольникова в «Преступлении и наказании», мучает кровь, он тоже признается в убийстве («молчание кончается через полтора года признанием о Куликове»); после же монастыря, куда его отдают на исправление, он совершает еще много «страшных злодейств».

«Огромный замысел владычества» после долгих колебаний приобретает конкретную форму: герой «устанавливается <...> на деньгах». Но в отличие от героя «Игрока» Великий грешник хладнокровно обдумывает, способны ли деньги быть «точкой твердой опоры», начинает с воспитания «воли и внутренней силы» («Сила воли— главное себе поставил»), ибо понимает всю трудность задачи «вынести» деньги, «выдержать себя» в роли накопителя. Идея утверждения себя через богатство присутствует и в романе «Идиот» (Ганя Иволгин, Птицын). В «Житии», однако, тема денег получает более широкую социально-психологическую разработку. В том же аспекте она затем развивается в «Подростке» и формулируется в «Дневнике писателя»: «...человек всегда и во все времена боготворил материализм и наклонен был видеть и понимать свободу лишь в обеспечении себя <...> деньгами. Но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке» (Дневник писателя. 1877. Март. Гл. II, § 3).


1 Жанрово-композиционным особенностям «Жития» посвящена статья Г. Б. Пономаревой «Житие Великого грешника» Достоевского (Структура и жанр) в книге «Исследования по поэтике и стилистике» (Л., 1972. С. 66—86).

406

Гордый, своевольный герой-разрушитель, одержимый идеей денежного могущества, «кончает воспитательным домом у себя и Гасом становится». В «Житии» Достоевский вернулся к задаче, намеченной в «Преступлении и наказании» и прямо поставленной в первоначальных планах «Идиота» (см. об этом: IX, 342—350; наст. изд. Т. 6. С. 622—624),— показать, как «самоотвержение» одерживает в душе человека победу над «безумной гордостью». Герой «Жития», в котором акцентированы сознание своей исключительности, гордость, «гадливость» к людям, стремление господствовать над ними, не всегда находится во власти разрушительных сторон своей натуры. «Многое его иногда трогает сердечно»: сострадание к Хроменькой, «друг, смирный, добрый и чистый, перед которым он краснеет». Он «кается и мучается совестью в том, что ему так низко хочется быть необыкновенным». Тяжелое и некрасивое детство все-таки оставляет в нем теплые воспоминания («поэзия детских лет», «первые идеалы», «страстная вера»). Все это — залог его будщего духовного перерождения. При этом тема любви к людям, побеждающей высокомерие и ненависть, сопрягается, скрещивается с глубоко личной для Достоевского темой религиозных сомнений. Писатель намеревался сделать живым и убедительным воплощением одного из двух противоборствующих начал души героя Тихона Задонского; второе, антихристианское, начало должен был символизировать «антитез Тихону» — Ростовщик, «человек ужасный», внушивший герою идею накопления. Процесс религиозно-нравственной борьбы, совершающийся в герое, Достоевский рассматривал как черту типично национальную (ср. запись от 1 января 1870 г. о типе из коренника).1 С «Житием», таким образом, было тесно связано развитие представлений писателя о русском человеке и его характере.

Личность и сочинения Тихона Задонского (в миру Тимофея Савельевича Соколова (Соколовского), 1724—1793), воронежского и елецкого епископа, с 1769 г. удалившегося в Задонский монастырь, могли заинтересовать Достоевского еще в Сибири или, что более вероятно, в начале 1860-х гг.,2 когда вышло в свет пятнадцатитомное собрание его произведений, а затем несколько его жизнеописаний. Об устойчивости интереса писателя к Тихону свидетельствуют и его признание в письме к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г. о том, что Тихона он «принял в свое сердце давно с восторгом» (XXIX, кн. 1, 118), и его более позднее высказывание: «А кстати: многие ли знают про Тихона Задонского? Зачем это так совсем не знать и совсем дать себе слово не читать? Некогда, что ли? Поверьте, господа, что вы, к удивлению вашему, узнали бы прекрасные вещи» (Дневник писателя. 1876. Февраль. Гл. I, § 2).

Жизнеописанием Тихона подсказан выбор для второй части «Жития» ситуации: Тихон и ребенок. Тихон преподавал в Новгородском духовном училище и в Тверской семинарии. Став воронежским епископом, он основал ряд школ, которые нередко посещал. В Задонском монастыре, по утверждению биографов, его много раз видели окруженным детьми, которых он стремился приохотить к посещению церковных служб. Христианское воспитание детей было частой темой проповедей Тихона. Переживания героя «Жития» не случайно оказались близки и понятны ему.


1 В размышлениях его на этот счет могло сыграть определенную роль стихотворение Некрасова «Влас» (см.: Гин M. M. Достоевский и Некрасов: Два восприятия. Петрозаводск, 1985. С. 109—116).

2 См.: Плетнев Р. Сердцем мудрые: (О старцах у Достоевского) // О Достоевском Сб. статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933. Вып. 2. С. 75.

407

Во всех жизнеописаниях Тихона говорится, что он знал приступы тоски, отчаяния, сомневался в своем религиозном подвиге, боролся с природными вспыльчивостью и гордостью. В планах «Жития» получил также отражение факт, относящийся к последнему периоду жизни Тихона: выйдя из себя, его противник в споре, богатый дворянин, знаток французской и английской философии, дал Тихону пощечину, тот в ответ низко поклонился и попросил прощения у своего врага.1 В «Житие» вошел и еще один характерный для легендарной биографии Тихона эпизод: «Тихон говорит одной барыне, что она и России изменница и детям злодейка». По преданию, Тихон очень часто не допускал к себе разрумяненных и напудренных дам, говоря: «Смертное свое тело убирают и украшают, а о доброте душ своих едва ли когда вспомнят».2

По учению Тихона, зло необходимо, неизбежно для рождения добра, истинного и неподдельного. Победи себя, призывал он, победи «смирением гордость, гнев кротостию и терпением, ненависть любовию».3 Человек должен быть признателен судьбе за искушения, беды и страдания: именно благодаря им он может познать себя и узнать зло, которое кроется в его сердце. Лишь на трудном и горестном пути открываются цели упорной работы над собой, которая дает ценность и смысл человеческому существованию. Возможность просветления и очищения, по убеждению Тихона, открыта любому человеку, какие бы преступные деяния ни отягощали его совесть: «Прииде сын божий грешники спасти, не такие и такие, но всякие, какие бы они ни был и...».4 Тихон не pаз говорил о прощении и обращении великого грешника, о житии нераскаянном и житии новом (курсив наш.— Ред.), например: «И уже прежнее твое житие скаредное и скверное не повредит тебе, как тьма вышедшему на свет. Тьма — нераскаянное житие и заблуждение; свет — покаяние и исправление Ты, отрекшися прежнего своего жития и начнеши новое, как из тьмы на свет вышел...».5

В своих сочинениях Тихон настойчиво возвращается к мысли о победе над собой, как бы опасаясь возможности ее ложного истолкования. Тезис этот у Тихона направлен против гордости и самолюбия. Великий же грешник находит в нем опору своей мечте «быть величайшим из людей». Герой «Жития» стремится одолеть страсти и победить слабости, которые могут отвлечь его от главной цели — подчинить себе людей и владычествовать. Он далек от истинного смирения («смирения в сердце»).

По мысли Тихона, напрасно считает, что победил себя, и тот, кто, отвергая чины и титулы мирские, хочет, чтобы его почитали за святость, и тот, кто, называя себя «паче всех грешником», не позволяет другим сказать о себе что-нибудь подобное: «...как серп сличенную выю носят, но внутрь ум возносят»,— пишет он.6 Подлинное смирение означает высшую духовную свободу. Этот пункт учения Тихона привлек внимание Достоевского своей созвучностью его идеям. «Все о смирении и о свободной воле» — одна из тем бесед героя и Тихона, указанных в рукописи «Жития».7 Интерес к теме смирения и свободы, как она разработана у


1 См.: Игнатий, архимандрит. Краткие жизнеописания русских святых. СПб., 1875. С. 70 (раздел «XVIII век»).

2 Там же. С. 68.

3 Сочинения преосвященного Тихона, епископа воронежского и елецкого. 2-е изд. М., 1860. Т. 1. С. 188.

4 Там же. Т. 10. С. 36.

5 Там же. Т. 12. С. 73.

6 Там же. Т. 6. С. 91.

7 Ср.: Там же. Т. 9. С. 115—120; Т. 12. С. 152—153.

408

Тихона, не ослабел у Достоевского и впоследствии (ср. в романе «Братья Карамазовы»).

Победив себя и обретя через смирение духовную свободу, человек, по Тихону, получает способность полного, светлого, яркого восприятия природы. Человека и мир он рассматривал рожденными не для враждебного противостояния, но для радостного слияния друг с другом Чувство единства вещей и явлений в боге (в качестве источника своего настроения Тихон указывает на псалмы царя Давида) пронизывает его вдохновенные гимны красоте природы. В «Житии» Достоевский находит очень точное определение («вселенская радость живой жизни») для обозначения этого глубоко импонировавшего ему чувства, которое уже после «Жития» в полную силу прозвучало в «Подростке» и особенно в «Братьях Карамазовых».

Среди «противоречий» влиянию старца, которые Великому грешнику предстоит преодолеть, названы идеи О. Конта («...образование (Конт, Атеизм. Товарищи). Образование мучит его, и — идеи, и философия, но он овладевает тем, в чем главное дело»). Это первое упоминание имени французского философа в творчестве Достоевского. Процитированную запись от 3(15) мая 1870 г. дополняет и поясняет заметка в черновых материалах к «Бесам»: «Все эти философские системы и учения (позитивизм и Конт и проч.) являлись не раз (новый факт и возрождение) и ужасно скоро, бесследно и почти неприметно ни для кого вдруг исчезали. И не потому, что их опровергали, о, нет,— просто потому, что они никого не удовлетворяли... Тогда как другие идеи (христианство и пр.) вдруг расходились по всей земле, овладевали миром, и вовсе не потому, что были доказаны, а просто потому, что всех удовлетворяли...» (XI, 144). Позитивистская теория выступает, таким образом, как антитеза христианству, наиболее яркое воплощение безверия.

Имя основоположника позитивизма было известно Достоевскому, вероятно, еще с 1840-х гг. Его сочинения были в библиотеке петрашевцев;1 на собрании зимою 1848 г. Н. С. Кашкиным была прочитана «Речь о задачах общественных наук», учитывавшая и точку зрения Конта. 2 П. П. Семенов-Тян-Шанский рассказывает в своих воспоминаниях, что Контом увлекался в пору своего пребывания во Франции Спешнее, а также, что среди прочитанных Достоевским — участником кружка Петрашевского французских сочинений был и «Cours de philosophie positive» О. Конта.3 В 1857 г. Конт умер, но влияние позитивизма на Западе продолжало расти. В 1860-х гг. эта философия широко распространилась и в России. Начиная с 1865 г. ведущие журналы («Современник», «Русское слово», «Отечественные записки» и др.) помещали статьи о Конте и его учении. В 1867 г. в Петербурге вышла книга «Огюст Конт и положительная философия: Изложение и исследование Г. Г. Льюиса и Дж. С. Милля / Пер. под ред. Н. Неклюдова и Н. Тиблена», и П. Л. Лавров


1 См.: Семевский В. И. М. В. Буташевич-Петрашевский и петрашевцы. М., 1922. Ч. 1. С. 169—170. Значение философии Конта для петрашевцев отмечено А. И. Герценом: «Петрашевцы <...> прямо из немецкой философии шли в фалангу Фурье, в последователи Конта» (Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1956. Т. 10. С. 344).

2 См.: Философские и общественно-политические произведении петрашевцев. М., 1953. С. 653—660, 792.

3 См.: Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1964 Т. 1. С. 206, 209.

409

напечатал пространную рецензию на нее.1 Ряд публикаций, посвященных Конту, появился и в 1869 г.2 Часть этих журнальных материалов могла быть известна Достоевскому. Они знакомили со вторым этапом деятельности философа, когда Конт писал свою «Système de politique positive», посвященную вопросам социального и политического переустройства общества. Внимание Достоевского прежде всего должны были привлечь контовская постановка проблемы любви к человеку и вопрос о пересоздании мира на началах разума и опыта. Конт руководствовался мыслью об общем интересе человечества. Считая недостаточным евангельский принцип «возлюби ближнего как самого себя» и провозглашая принцип «люблю тебя больше, чем себя, и себя люблю только ради тебя», он объявил постыдной и преступной всякую заботу о себе. Успешного искоренения эгоистических инстинктов, подчинения их социальным чувствам Конт мечтал добиться путем позитивного воспитания, основанного на строжайшей регламентации. При этом он не просто сбрасывал со счетов эгоистическое, своевольное начало в человеке,— говоря словами Достоевского, в его системе «натура» вообще не бралась «в расчет» (VI, 197). Французский мыслитель исходил из идеи о бесцветности, ничтожности людского большинства, которое для его же блага следует заставить жить по программе. Контовский способ осчастливить человечество не мог не вызвать неприятие Достоевского. Писателю могли показаться любопытными и представления Конта о так называемой духовной власти в обществе, устроенном на началах позитивизма (власти, направляющей цуховное развитие, в отличие от светской, занимающейся производством и распределением). Конт много и дифирамбически писал об устройстве католической церкви. Он считал, что усовершенствование ее с помощью позитивных принципов даст образцовую организацию власти в будущем обществе. Пытаясь практически решить вопрос, Конт обращался к ордену иезуитов с предложением создать религиозно-политический союз для совместных действий. В этих взглядах Конта Достоевский мог найти подтверждение своей мысли о возможности объединения клерикалов и «обладателей» рационалистических рецептов облагодетельствования общества, в первом приближении сформулированной в «Идиоте» («Ведь и социализм — порождение католичества и католической сущности!» — наст. изд. Т. 6. С. 544). Конт не был утопическим социалистом, но был учеником Сен-Симона и сам выступал в качестве автора проекта социального переустройства общества. Именно с этой стороны он и мог заинтересовать Достоевского.3

Одним из эпизодов биографии героя «Жития» должен был стать эпизод увлечения хлыстовщиной. У Достоевского были серьезные причины для того, чтобы заставить Великого грешника в поисках подлинной веры преодолеть соблазн именно этого учения. Писатель, вообще следивший за изданиями по истории раскола (см.: VII, 393—395), по-видимому, знал литературу, посвященную хлыстам и скопцам. Его интерес к ней мог зародиться еще в юношестве, в пору обучения в Инженерном училище, когда он слышал рассказы старшего писаря Игумнова об «Инженерном замке, о жительстве в нем в 20-х годах секты


1 Современное обозрение. 186R. № 5.

2 См., например, полемику об отношении позитивизма к науке того времени между Р. Конгревом и Гексли (Космос. 1869. № 4, 5).

3 Об отношении Достоевского к учению Конта см.: Шкуринов П. С. Позитивизм в России XIX века. М., 1980; Белопольский В. Н. Достоевский и философская мысль его эпохи: Концепция человека. Ростов-на-Дону, 1987.

410

«людей божиих», об их курьезных радениях. 1 В поле зрения Достоевского должна была попасть часть публиковавшихся во второй половине 1860-х гг. научных трудов, газетных и журнальных материалов о хлыстах, которые иногда носили информационный характер, но нередко заключали в себе и попытки осмыслить причины их успешной деятельности или давали обстоятельный анализ их учения. 2 Не прошло, вероятно, мимо Достоевского и нашумевшее «плотицынское дело», т. е. начавшийся в январе 1869 г процесс купца М. К. Плотицына, главы тамбовских скопцов, хранителя общественного скопческого капитала; процесс этот подробно освещался в «Современных известиях», «Голосе», «С.-Петербургских ведомостях» и других газетах. Подтверждением того, что Достоевский читал какие-то из названных статей, книг, корреспонденции, является упоминание в повести «Вечный муж» «хлыстовской богородицы», которая «в высшей степени сама верует в то, что она и в самом деле богородица» (по поводу характеристики Натальи Васильевны Трусоцкой — IX, 27). Рассуждения о хлыстовщине в связи с осмыслением проблемы национального характера оставили след и на страницах «Идиота». Исступленная духовная жажда, страстность поисков нравственной истины приводили к тому, что «... у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались...— говорит здесь Достоевский устами князя Мышкина.— Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще!» (наст. изд. Т. 6. С. 546). В том же направлении работала мысль писателя и при обдумывании планов «Атеизма», а затем «Жития». В последнем его мысли приняли уже форму выводов: «Это просто тип из коренника, бессознательно беспокойный собственною типическою своею силою, совершенно непосредственною и не знающею, на чем основаться. Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Разины, или Данилы Филипповичи или доходят до всей хлыстовщины и скопчества».

В хлыстовском учении Достоевского несомненно должны были заинтересовать идеи обожествления человека, абсолютной власти «Христов» и «пророков» хлыстовского корабля над рядовыми его членами. По учению хлыстов, Христом может объявить себя каждый (если он достиг высшей, по хлыстовским понятиям, ступени нравственного совершенства — так называемого таинственного воскресения). Дерзко объявляли себя богами и внушали фанатическую веру в себя хлыстовский Саваоф Данила Филиппович, «Христос» Иван Тимофеевич Суслов (при котором состояли 12 апостолов и богородица) и их последователи — Прокофий Лупкин, Андрей Селиванов, Василий Радаев. «Я сам бог»,— заявляет в духе хлыстов герой «Жития» Хроменькой. Он подвергает ее кротость и терпение бесконечным испытаниям, не в силах преодолеть соблазна полной власти над душой и телом жертвы: «Тогда полюблю, когда все сделаешь». «В отклонениях фантазии» его— «мечты бесконечные, до ниспровержения бога и постановления себя на место его». Почва для таких «отклонений» подготовлена рассказами лакея Осипа («Подружился с Осипом, о хлыстах, вместе чуть не спят»). Психологическая загадка власти двух родственных сект — хлыстовской и скопческой — над русскими умами продолжала волновать Достоевского также в «Бесах» (наст. изд. Т. 7. С. 396) и «Братьях Карамазовых» (наст. изд. Т. 9. С. 101, 109).

Идейная насыщенность замысла «Жития» объясняет его особое


1 Савельев А. И Воспоминания о Ф. М. Достоевском // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 102.

2 См., например: Мельников П. И. 1) Тайные секты // Рус. вести. 1868 № 5; 2) Белые голуби // Там же. 1869. № 3, 5.

411

место в творчестве Достоевского. «Житие» явилось своеобразным арсеналом идей и образов для последующих трех романов писателя. Так, углубление, обогащение замысла романа «Бесы», задуманного как тенденциозное, памфлетное произведение, было определено тем, что некоторые черты Великого грешника Достоевский передал Князю — Ставрогину, занявшему в романе подобающее ему центральное место.1 Записи, публикуемые под № 4, послужили материалом для создания образа Тихона в этом же романе (см.: XI, 5—30). Из «Жития» перешла в «Бесы» и Хроменькая, преобразившаяся в Марью Тимофеевну Лебядкину.

Заглавием своего неосуществленного замысла, в несколько измененном, правда, виде («Подросток. Исповедь великого грешника, писанная для себя»), писатель предполагал воспользоваться в один из начальных моментов работы над следующим романом, названным в конце концов «Подросток» (см.: XVI, 48). Главный персонаж этого произведения тоже в значительной мере является сколком с Великого грешника: он горд, ожесточен унижениями, перенесенными в пансионе, страстен. Выстраданная им идея накопления не может целиком завладеть его сознанием. История отклонений от нее, колебаний, которая некогда должна была составить первую часть романа, посвященного детским и юношеским годам Великого грешника, нашла свое воплощение в «Подростке». Тем самым частично была решена поставленная в «Житии» задача — написать историю души, изобразить становление личности.2

С образом Великого грешника генетически связаны главные герои последнего романа писателя. К Дмитрию Карамазову ведут записи: «начало широкости», «сладострастие», «разгул»; в характере Ивана отражена богоборческая линия «Жития»; в характере Алексея — мотив послушничества. Тема монастыря и старчества, намеченная в «Житии» как одна из самых главных, получила в «Братьях Карамазовых» углубленное развитие. Тихон Задонский стал одним из прототипов Зосимы. «Монастырскими» записями «Жития» в какой-то степени предопределена композиция шестой книги второй части романа. Соотносится с «Житием» и тема детей и детской психологии в «Братьях Карамазовых»: образы Коли Красоткина — «прелестной натуры, хотя и извращенной», и Лизы Хохлаковой, в которой есть «что-то злобное и в то же время что-то простодушное» (наст. том. С. 53, 79). Детская дружба прикованной к креслу Лизы и Алеши Карамазова — новый вариант отношений героя «Жития» и Хроменькой.3

Как свидетельствуют письма Достоевского А. Н. Майкову, H. H. Страхову, С. А. Ивановой от конца 1868 — конца 1870 г., замысел «Жития» был очень дорог писателю. Однако цикл романов под общим названием


1 См.: Комарович В. Ненаписанная поэма Достоевского // Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы./ Под ред. А. С. Долинина. Пб., 1922. Сб. 1. С. 203—207; Пономарева Г. Б. Замысел «Жития великого грешника» и Ставрогин в «Бесах»: (В творческой лаборатории Достоевского конца 1860-х-начала 1870-х годов) // Учен. зап. Моск. обл. пед. ин-та им. Н. К. Крупской. 1967. Т. 186, вып. 11. С. 264—281.

2 См.: Долинин А. С. Последние романы Достоевского. М.; Л., 1963. С. 33—34. О некоторых действующих лицах, сценах, мотивах, которыми роман «Подросток» обязан «Житию», см.: Комарович В. Генезис романа «Подросток» // Лит. мысль. Л., 1925. Кн. 3. С. 366—387; XVII, 256.

3 О мотивах и темах «Жития» в «Братьях Карамазовых» см.: Чулков Г. Как работал Достоевский. М» 1939. С. 195—197, 208; Комарович В. Ненаписанная поэма Достоевского. С. 203—207; XV, 400—401, 404.

412

«Житие великого грешника» так и не был написан. Рукопись Жития» помогает уяснить причины «обреченности» замысла. Внимательный анализ ее свидетельствует о том, что писателю упорно не давалась идея «преодоления греховности». По справедливому наблюдению А. Л. Бема в планах «Жития» «преступный лик героя вырисован четко и психологически убедительно, лик просветленный рисуется смутно»; даже встреча с Тихоном «скорее укрепляет грешника в его ложном пути, чем ведет его на путь просветления», а в одной из заключительных записей о «не побежденном в своей гордости, не способном на подлинный акт смирения и раскаяния» герое говорится: «Застрелиться хотел...». Таким образом, «почти до конца герой «Жития» пребывает в своей гордыне, пути преодоления которой в сохранившемся плане не даны».1 Достоевскому не удавалось в соответствии со своим замыслом убедительно изобразить духовный переворот, эволюцию от мрачного преступления к подвигу и деятельности на благо людей.

С. 314. Брат Миша. — Об отношениях Достоевского и его старшего брата Михаила в детские годы А. М. Достоевский вспоминает: «Оба старшие брата были погодки, росли вместе и были чрезвычайно дружны между собою. Дружба эта сохранилась и впоследствии, до конца жизни старшего брата. Но, несмотря на эту дружбу, они были совершенно различных характеров» (Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 43).

С. 314. Любовь к Куликову. — Куликов (подлинная фамилия — Кулишов) — один из персонажей «Записок из Мертвого дома», арестант особого отделения, человек «живучий, сильный, с чрезвычайными и разнообразными способностями» (наст. изд. Т. 3. С. 468, 541). Куликов — Кулишов встречается также в набросках «Смерти поэта», (Романа о Князе и Ростовщике) и в черновых материалах к роману «Бесы».

С. 314. Брутилов. — Николай Брусилов — товарищ А. А. Альфонского (см. о последнем ниже, с. 418—419).

С. 314. «Thérèse-philosophe». — Полное название данной книги: Thérèse-philosophe, ou Mémoires pour servir à l’histoire du P. Dirrag et de Mademoiselle Eradice. La Haye, [1748]. Эта книга эротического содержания приписывается Ж.-Б. Аржану (1704—1771). Достоевский упоминает ее в романе «Игрок».

С. 314. Брин — возможно, имеется в виду С. Ф. фон Брин (1806—1876), генерал-лейтенант Семеновского полка (с 1849 г.), состоявший в свите императора.

С. 314. Humboldt. — Речь идет об Александре фон Гумбольдте (1769—1859), знаменитом немецком естествоиспытателе, путешественнике и ученом. Достоевский высоко ценил Гумбольдта, уважая в нем «универсальную мысль», «огромное образование», «знание, не по одной своей специальности» (см. письмо к А. Ф. Герасимовой от 7 марта 1877 г. — XXIX, кн. 2,144). Герой «Жития», мечтающий о власти и «непомерной высоте над всем», задумывается об образовании как об одном из путей достижения своей цели: «Сколько надо знать наук...»; «надо <...> чтоб и в этом (в науке,— Ред.) он был выше и лучше». Отсюда его интерес к Гумбольдту (ср. характеристику Гумбольдта у В. С. Печерина: «... он <...> умер в маститой старости с безмятежным спокойствием высокого ума, все постигшего и ничему не покорившегося» — Наше наследие. 1989. Вып. 3 (9). С. 98). Упоминание в «Житии» имени этого ученого


1 Бем А. Л. Эволюция образа Ставрогина: (К спору об «Исповеди Ставрогина») //Труды V съезда русских академич. организаций за границей. София, 1931. Т. 1. С. 190, 187—188.

413

связано также с темой человека и природы. Ее решение у Гумбольдта сходно со взглядами на этот счет Тихона Задонского (см. выше, с. 413). Работая над «Космосом», основным своим трудом, ученый стремился создать опыт «физического мироописания», т. е. «созерцания всего <...> сущего в пространстве <...> как в одно время существующего целого природы» (Гумбольдт А. фон. Космос: Опыт физического мироописания /Пер с нем. Н. Фролова. СПб., 1848. Ч. 1. С. 34). Находясь под обаянием «величавого воззрения на природу», выраженного в 103-м псалме царя Давида и 37-й главе Книги Иова, Гумбольдт с восхищением писал: «Столь же живописно (в них) изображение отдельных явлений, сколь искусно расположение плана целого дидактического творения» (см.: Там же. М., 1851. Ч. 2. С. 39—40).

С. 314. Ем виноград. — Общий смысл записи неясен. Ср. сходный мотив в подготовительных материалах к роману «Идиот»: «...уединил себя от семейства (груши и виноград)» (IX, 140).

С. 314. ...mon мушвар. — Мушвар (франц. mouchoir) — платок.

С. 314. Матушкины дети у Сушара и у Чермака... — Николай Иванович Сушард (Драшусов) — француз, готовивший братьев Достоевских к поступлению в пансион Чермака (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 64—66). Фигурирует также в черновиках романа «Подросток» (XVI, 74; в окончательном тексте— Тушар). Леонтий Иванович Чермак — содержатель частного пансиона в Москве, в котором старшие мальчики Достоевские учились в 1834—1837 гг., подробно о Л. И. Чермаке см. в статье Г. А. Федорова «Пансион Л. И. Чермака в 1834—1837 гг. (по новым материалам)» (Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 241—245). О Достоевском-пансионере его соученик В. М. Каченовский рассказывал: «...это был сериозный, задумчивый мальчик, белокурый, с бледным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разговорах со старшими воспитанниками пансиона...» (Моск. ведомости. 1881, 31 янв. № 31). Вспоминая о времени своего учения у Чермака, Достоевский писал: «Бывая в Москве, мимо дома в Басманной (в котором находился пансион Чермака.— Ред.) всегда проезжаю с волнением» (см. письмо к В. М. Каченовскому от 16 октября 1880 г.— XXX, кн. 1, 219).

С. 314. Lambert. — Впервые имя Ламбер (Ламберт) появляется у Достоевского в повести «Крокодил», в качестве эпиграфа к которой взята фраза: «Ohé, Lambert1 Où est Lambert? As-tu vu Lambert?» («Эй, Ламбер! Где Ламбер? Видел ли ты Ламбера?») (см.: Алексеев М. П. Об одном эпиграфе у Достоевского // Проблемы теории и истории литературы. М., 1971. С. 367—372). Евгений Ламберт, «иностранец», поступивший 23 ноября 1832 г., фигурирует в списке пансионеров Л. И. Чермака за 1833 г. Братья Достоевские учились с ним по меньшей мере год (см.: Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1. С. 248—249). В «Житии» Ламберт изображен как воплощение злобного, разрушительного начала, которое герой ощущает в самом себе. В той же роли он переходит затем в роман «Подросток».

С. 315. Альфонский... — А. А. Альфонский (1796—1869) —известный московский ученый-медик; с 1817 г. служил вместе с отцом Достоевского ординатором и консультантом в Мариинской больнице для бедных, с 1830 г.— главным врачом в Воспитательном доме; с 1819 г. преподавал в Московском университете хирургию, впоследствии был деканом медицинского факультета, проректором и ректором университета (см.: Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского университета... М., 1855. Ч. 1. С. X, XIX, 1—3). Его первая жена была

414

близким другом М. Ф. Достоевской; вторым браком Альфонский был женат, как пишет брат писателя, на «знатной барыне» Е. А. Мухановой (1800—1876), сестре декабриста П. А. Муханова (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 31). Газетное сообщение о смерти Альфонского 4 января 1869 г. (см., например, некролог: Современные известия, 1869. 2 февр. № 31) могло оживить детские воспоминания Достоевского об этом человеке. В «Житии» отражен, например, такой факт биографии Альфонского, как его вторая женитьба (см. запись: «У великосветской жены А<льфонско>го (мачехи героя)...»). Семья Альфонских упоминается также в черновых рукописях романа «Бесы».

С. 315. ...чтение Карамзина. Арабские сказки. — Достоевский, по собственному признанию в письме к H. H. Страхову от 2(14) декабря 1870 г., «возрос на Карамзине» (XXVIII, кн. 1, 153). «Бедная Лиза», «Письма русского путешественника», «История государства Российского» входили в круг семейного чтения в доме его родителей. В частности, «История», как отмечает А. М. Достоевский, была для писателя в детстве «настольною книгою, и он читал ее всегда, когда не было чего-либо новенького», тем более что в доме был «свой экземпляр» этого сочинения (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 68—69). По собственным словам Достоевского, к десяти годам он «уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина...» (Дневник писателя. 1873. Гл. XVI). «Историю» по рекомендации Достоевского читали и его дети (см.: Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 91). Сказки из «Тысячи и одной ночи» (выходили в России с конца 60-х гг. XVIII в. в переводах с французского) рассказывала детям Достоевским «часто гостившая» в доме «старушка Александра Николаевна» (см.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1. С. 9).

С. 315. О Суворове... — Великого грешника, «упражнявшего» волю («...раны и сожигания...», «порезал себя для пробы»), личность Суворова могла особенно привлечь потому, что этот от природы слабый здоровьем человек обладал несгибаемой волей, огромной силой духа и поразительной, казавшейся современникам таинственной способностью воздействия на людские массы. Достоевскому наверняка были известны некоторые из многочисленных журнальных публикаций и книг о Суворове, выходивших во времена его детства, молодости и в пору его работы над «Житием» (см., например: История генералиссимуса, князя Италийского, графа Суворова — Рымникского, от самого начала вступления его в службу до его кончины... М., 1812. Ч. Ï—2; Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского / Изд. Е. Фуксом. СПб., 1827; Рус. вестн. 1842. № 1—6; Москвитянин. 1842. № 4—6, 12; 1843. № 1—3, 8; 1844. № 1, 5—10; 1845. № 1, 5, 6; Полевой Н. А. История князя Италийского, графа Суворова-Рымникского... СПб., 1843; Биография А. В. Суворова, им самим писанная в 1786 году, сообщенная Д. П. Голохвастовым. М., 1848; Рус. архив. 1868. Стб. 1865—1866; 1869, № 2; Русские люди: Жизнеописания соотечественников, прославившихся своими деяниями. СПб.; М., 1866. Т. 1. С. 173—296).

С. 315. Анна и Василиса бежали... — Анна (кухарка) и Василиса (прачка) — крепостные, принадлежавшие родителям Достоевского еще до покупки ими села Дарового. Достоевский-отец считал Василису «подозрительной», обвинял в кражах и пьянстве. Мария Федоровна соглашалась с мужем и хотела поскорее отделаться от неугодной прислуги (см.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских: Письма M. A и М. Ф. Достоевских. М., 1939. С. 96—99, 100, 139). Тем не менее побег Василисы очень огорчил Достоевских, ибо «бросал тень на худое житье» у них «крепостным людям» (Достоевский А. М. Воспоминания С. 29).

415

С. 315. Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Разины, или Данилы Филипповичи... — В «Записках из подполья» Достоевский, вероятно, находясь под впечатлением книги Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (2-е изд., доп. СПб., 1859), писал о Разине как о «кровопроливце» (наст. изд. Т. 4. С. 468; ср. близкую трактовку Разина в черновых материалах к «Бесам» — XI. 146). Упоминание имени Разина в связи с размышлением о типе из «коренника» («коренник» — коренной, исконный: устаревшее и просторечное) позволяет предположить, что не менее существенной, чем книга Костомарова, была для Достоевского в данном случае статья Н. В. Шелгунова «Русские идеалы, герои и типы» (Дело. 1868. № 6). Полемизируя с автором «Бунта Стеньки Разина» Шелгунов утверждал: «Разин был <...> органический продукт страны, в этом и секрет его изумительной нравственной силы» (с. 90). Данила Филиппович — хлыстовский Саваоф, крестьянин Юрьевецкого уезда Костромской губернии; по преданию, «явился» в 1631 г. во Владимирской губернии, Муромском уезде, Стародубской волости, на горе Городине; проповедовал во Владимирской, Костромской, Нижегородской и Московской губерниях свое учение, заключавшееся в 12 заповедях; в 1700 г. умер («вознесся») в Москве (см.: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Собр. соч. М., 1963. Т. 6. С. 261—266).

С. 316. (Увлекается чем-нибудь ужасно, «Гамлетом» н<а>прим<ер)>. — Восхищение «Гамлетом» героя «Жития» — замысла, в котором отражены религиозные сомнения Достоевского, связано с интересом Великого грешника к волновавшим писателя темам жизни и смерти, к вопросу о загробном существовании (ср.: Шекспир и русская культура / Под ред. М. П. Алексеева. М.; Л., 1965. С. 590—597)

С. 316. «Жители луны». — Имеется в виду популярная в 1830-х гг. в Европе и России книга «О жителях Луны и о других достопримечательных открытиях, сделанных астрономом сир Джоном Гершелем во время пребывания его на мысе Доброй Надежды» (Пер. с нем. СПб., 1836). Книга эта содержит фантастические сведения о мнимых открытиях Дж. Гершеля, сообщенные его помощником А. Грантом (см. рецензию B. Г. Белинского в № 11 «Молвы» 1836 г.— Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953. Т. 2. С. 226). Историю этой мистификации см.: Библиотека для чтения. 1836. Т. 16, ч. 2. Отд. 6. С. 66—79.

С. 317. Манго... — Француз Манго, «мужчина лет 45-ти, очень добродушный <...> всегда хладнокровный и обходчивый», был надзирателем в пансионе Л. И. Чермака (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. C. 99). Упоминается также в «Преступлении и наказании».

С. 317. Albert и он срывают звезду с венца... — Достоевский имел возможность наблюдать лично (см. запись № 76 в Сибирской тетради — наст. изд. Т. 3. С. 546), что «грех святотатства», «в сибирских табелях ссыльных, сделался <...> каким-то видом неизлечимой и постоянной болезни»; ср. статью С. В. Максимова «Народные преступления и несчастия» (Отеч. зап. 1869. № 4. С. 329), с которой Достоевский, возможно, был знаком.

С. 319. Один, но подробный психологический анализ, как действуют на ребенка произведения писателей, н<а>п<ример> «Герой нашего времени». — О воздействии творчества Лермонтова на Достоевского см.: Гроссман Л. Библиотека Достоевского: По неизданным материалам. Одесса, 1919. С. 79—82; Кирпотин В. Я. Ф. М. Достоевский: Творческий путь (1821 — 1859). М., 1960. С. 98—105.

С. 319. Театр. «Сядь ко мне на колени». — По-видимому, в этой записи намечен эпизод, напоминающий сцену из рассказа «Маленький герой» между одиннадцатилетним мальчиком и блондинкой-насмешницей.

416

С. 319. Он ужасно много читал (Вальтер Скотт и проч.).— Упоминание В. Скотта автобиографично. Достоевский очень ценил творчество шотландского романиста. В журнальной редакции «Неточки Незвановой» он писал о нем как о поэте «чувства семейственности», доведенного «до высочайшего исторического значения» и представленного «как условие сохранения всего человечества» (II, 451), а в письме к Н. Л. Озмидову от 18 августа 1880 г. подчеркивал: «Вальтер Скотт <...> имеет высокое воспитательное значение» — и вспоминал: «...12-ти лет я в деревне во время вакаций прочел всего Вальтер Скотта и <...> захватил с собой в жизнь из этого чтения столько прекрасных и высоких впечатлений, что <...> они составили в душе моей большую силу для борьбы с впечатлениями соблазнительными, страстными и растлевающими» (XXX, кн. 1, 212).

С. 319. О классическом образовании у Чермака (Гер Тайдер.) — Карл Тайдер — гувернер в пансионе Л. И. Чермака; значится в списке педагогов пансиона за 1834 г. Занимался с воспитанниками немецким языком (см.: Ф. М. Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1. С. 248).

С. 320. Сухость рассказа, иногда до «Жиль Блаза». — «Любимым писателем Достоевского был Диккенс, но еще любил он и не раз рекомендовал мне прочесть «Жиль Блаза»...» — писала Е. А. Штакеншнейдер (Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. M., 1964. Т. 2. С. 320) В особенности Достоевского восхищала в «Истории Жиль Блаза из Сантильяны» (1717—1735) сцена между героем и архиепископом Гренадским (см.: XXIV, 30). В указанном выше письме к Н. Л. Озмидову Достоевский советовал включить в круг чтения подростка это произведение А. Р. Лесажа (1668— 1747) Приступая к «Житию», Достоевский в какой-то мере ориентировался на характеризующуюся «наивной четкостью» манеру Лесажа (см.. Комарович В. Ненаписанная поэма Достоевского. С. 199).

С. 321. Умнов и Гоголь...; см. также с. 322: ...говорит Хроменькой, что Умнов дурак... — Гимназист Ванечка (Иван Гаврилович) Умнов, сын Ольги Дмитриевны Умновой, был дружен с братьями Достоевскими в их детские годы. Он знакомил их со многими новинками литературы: «Домом сумасшедших» А. Ф. Воейкова, «Коньком-Горбунком» П. П. Ершова (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 43, 70—71) и, как свидетельствует эта запись, произведениями Н. В. Гоголя. М. С. Альтман сопоставляет Разумихина из «Преступления и наказания» и Умнова как людей вовсе не разумных, а всего лишь рассудительных (см.. Альтман М. С. Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975. С. 191).

С. 322. (Мечты о путешествиях, Кук с Хроменькой).— Достоевский рассказывал, что он «очень любил читать путешествия, и, под влиянием такого чтения, пламенною мечтою его сделалось посетить Венецию, Константинополь и вообще Восток, сильно занимавший его воображение» (Достоевский Ф M Полн. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1 С 23) Кук Джемс (1728—1779) английский мореплаватель, открывший Новую Зеландию и ряд островов в Тихом океане.

С. 322. ...Гоголя знает и Пушкина...— Герой Достоевского, как и он сам, «воспитывался на Пушкине и Гоголе» (Достоевский Ф. М. Полн. Собр. соч. СПб , 1883. Т. 1. С. 276; Достоевский А. М. Воспоминания. С. 69—70, 78—79).

С. 322. Иаков поклонился три раза.— В Библии Иаков поклонился своему брату Исаву семь раз (см.: Бытие, гл. 33, ст. 3). Незадолго до смерти он поклонился «на возглавие постели», взяв с Иосифа клятву, что тот не похоронит его в Египте (там же, гл. 47, ст. 29—31).

417

С. 322. Лакей Осип... — Денщик Осип служил в семье Масловичей — дальних родственников Достоевских, и часто бывал в доме родителей писателя (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 100—101).

С. 323. Убили Орлова; см также с. 318: С Куликовым силу духа выказывает <...> беглого солдата, разбойника, зарезали вместе. — «Знаменитый разбойник Орлов, из беглых солдат»,— один из арестантов в «Записках из Мертвого дома». Он описан Достоевским как «железный характером человек», «с страшной силой воли и с гордым сознанием своей силы», который «мог повелевать собою безгранично, презирал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете» (см.: наст. изд. Т. 3. С. 255—256).

С. 323. Через 11/2 года ~ А<льфонско>го убивают крестьяне. (?); см. также ниже: А<льфонско>го задурившего в деревне, могли убить крестьяне... — Эти строки навеяны обстоятельствами гибели отца писателя. Одним из убийц его был Ефим Максимов — дядя сироты Екатерины Александровой, которая девочкой была взята М. Ф. Достоевской из деревни, выполняла в доме обязанности горничной и которую отец писателя после смерти жены сделал своей наложницей (см.: Нечаева В. С. В семье и усадьбе Достоевских. С. 56— 59).

С. 324. (NB. Хорошенько прочесть описания зверей: Гумбольдта, Бюффона, русских). — В «Картинах природы с научными объяснениями» (Пер. с нем. М., 1855. Ч. 1,2) А. фон Гумбольдт, преследуя одновременно «литературную и чисто научную» цели, пытался дать «изящную обработку предметов естественной истории» (Ч. 1. С. VII, IX), в частности «живые» описания животных Южной Америки (Ч. 1. С. 54— 57, 86—90, 141—142, 206—214; ч. 2. С. 28—32, 46— 57). В многотомном курсе естественной истории Ж. Бюффона («Histoire naturelle générale et particulière...») описания животных занимают тома 4—15 (Paris, 1753—1768); см. также русские переводы: 1) Всеобщая и частная естественная история графа де Бюффона... СПб., 1789— 1808. Ч. 1— 10 (животному миру здесь посвящены ч. 6—10), 2) Бюффон для юношества, или Сокращенная история трех царств природы, сочиненная Петром Бланшардом. М., 1814. Т. 1—5 (описания животных находятся в т. 1—4). Из русских «описаний зверей» Достоевский, вероятно, мог иметь в виду сочинения И. А. Двигубского (Изображения и описания животных Российской империи. М., 1817. Ч. 1—11; Опыт естественной истории всех животных Российской империи. М., 1829—1831. Ч. 1—4) и А. Л. Ловецкого (Краткое начертание естественной истории животных... М., 1825-—1827. Ч. 1—2).

С. 324. О медведе. — Эта запись (так же как и несколько более ранняя: «Дай бог доброй ночи нам и всем диким зверям») предвосхищает тему одного из поучений старца Зосимы в романе «Братья Карамазовы». Внушая слушателям мысль о безгрешности незлобивости, доверчивости животных и о том, что «с ними Христос еще раньше нашего», Зосима приводит случай с «великим святым» Сергием Радонежским (ср.: Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четиих Миней, Сентябрь. М., 1860. С. 136), который в лесной глуши «бесстрашно» вышел навстречу свирепому медведю: зверь взял из его рук кусок хлеба и «отошел» «послушно и кротко» (см.: наст. изд. Т. 9. С. 331).

С. 324. О том, что такое сатана? — Ср.: Сочинения преосвященного Тихона... Т. 15. С. 190—191 (письмо 80: «Успел ли в своем намерении сатана?»).

С. 324. Аникита идет к Чаадаеву усовещевать. — Достоевский предполагал отвести Чаадаеву в «Житии» довольно значительное место,

418

сделав его идейным противником Тихона; см. письмо к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 г.— XXIX, кн. 1, 118.

С. 324. Благословляет на падение и на восстание; см. также с. 325: Падание и восставание. — Имеется в виду формула, весьма распространенная в поучениях отцов церкви (например, у Антония Великого: «Если случится кому, по наущению диавола, подвергнуться падению: тот да восстанет покаянием...», у аввы Сисоя Великого: «Брат сказал авве Сисою «Авва! Что делать мне? Я пал». Старец отвечал: «Встань». Брат сказал: «Я встал и опять пал». Старец отвечал: «Снова встань». Брат: «Доколе же мне вставать и падать?» Старец: «До кончины твоей» — см.: Избранные изречения святых иноков и повести из жизни их, собранные епископом Игнатием. СПб, 1870. С. 10,433). Это же выражение встречается у Иоанна Лествичника (см. об этом: XII, 352). Ср. духовное завещание Тихона Задонского: «Слава богу, яко мене лежащего восставлял! » (см.: Сочинения преосвященного Тихона... Т. 1. Прил. С. 51) и гл. 13, названную «Восстани», из его «Сокровища духовного, от мира собираемого» (см.: там же. Т. 11. С. 39—43).

С. 324. Их изучения, хоть и точные (Лев Толстой, Тургенев), как бы чуждую жизнь открывают. Один Пушкин настоящий русский. — И Толстой, и Тургенев были для Достоевского представителями ставшей уже фактом истории «помещичьей литературы». Будучи самыми талантливыми последователями Пушкина, они, с точки зрения Достоевского, не могли достигнуть целостного понимания народного духа и особого исторического назначения России, ибо «столь ярко» описанная ими «жизнь средневысшего нашего дворянского круга» «есть уже слишком ничтожный и обособленный уголок русской жизни» (Дневник писателя. 1877. Янв. Гл. I, § 5).

О Пушкине как об истинно национальном поэте Достоевский впервые писал в журнале «Время» в 1861 г.: «Дух русский, мысль русская выражались и не в одном Пушкине, но только в нем они явились нам во всей полноте <...> как факт законченный и целый...» (см.: Ряд статей о русской литературе. I. Введение — XVIII, 69). В «Житии» он вернулся к этой мысли, подготовив тем самым содержащееся в «Дневнике писателя» (1877. Июль—август. Гл. II. § 3) и главным образом в Пушкинской речи 1881 г. обоснование особого места Пушкина в русской литературе.

С. 325. Кончает воспитательным домом у себя и Гасом становится. — О Ф. П. Гаазе см. в подготовительных материалах к «Преступлению и наказанию» (VII, 77, 80 и др.), в тексте романа «Идиот» и в комментариях к нему (наст. изд. Т. 6. С. 405—406, 656).


Фридлендер Г.М., Лапицкая Т.А. Комментарии: Ф.М.Достоевский. <Житие Великого грешника> // Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1991. Т. 10. С. 395—419.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2019. Версия 3.0 от 27 января 2017 г.

Загрузка...
Loading...
Loading...
Loading...